Эпилог

Дверь в камеру распахнулась – и вместе с ней распахнулись и его глаза. Дикий, обезумевший взгляд заметался из стороны в сторону, ничего не различая во мраке. Цепи лязгнули и упали; его тело, легкое, словно пушинка, взлетело и устремилось вперед – к выходу. Сердце бешено колотилось в груди. Он чувствовал, что воздух становится теплее, ощущал, как воспаряет вдоль ступеней вверх, слышал, как ему казалось, тихий треск поленьев – и по-прежнему не видел ни зги; его глаза словно накрыло вуалью. На короткое мгновение он завис в воздухе; собственное сердцебиение ускорилось настолько, что мешало ему дышать. Он чувствовал, что кто-то рассматривает его, словно прицениваясь, и ощущал, как ниточки магии, окутавшей его тело, прощупывают его, будто пытаясь проникнуть ему под кожу. Но прошла секунда – и он повалился на холодный мраморный пол, словно куль с мукой; кости его странно лязгнули при ударе о землю. Драко заводил руками, свободными, наконец, от оков, по своему лицу, пытаясь стянуть с себя эту странную маску и увидеть, кто перед ним, но пальцы его не нащупали ничего, кроме собственной разгоряченной и липкой кожи. Он замер. Что-то сжалось у него внутри – сжалось и оборвалось, с треском падая вниз. Выдохнув сквозь плотно стиснутые зубы, он заставил себя отвести руки от лица. Дело было не столько в том, что его действия были бессмысленными и глупыми – нет, он чувствовал, что в этом изучающем взгляде, прожигающем его насквозь, уже плещется столько затаенной злобы и отвращения, что не стоит растравлять неизвестного еще больше, показывая свою слабость и беспомощность. Впрочем, такого ли уж неизвестного?.. Только один человек из всех, кого он знал, мог совершить то, что должно было произойти сейчас. Видит Мерлин, он хотел кричать и молить о пощаде – но он не мог. Вместо этого, до крови прикусив собственный язык, он заставил себя смирно сидеть на коленях, ощущая под подушечками пальцев холодную сырость мрамора, – его волнение и страх выдавали только дрожь и сильно учащенное дыхание, но контролировать еще и их сил у Драко уже не было. Он не хотел, чтобы это было правдой. Фигура, очевидно, до этого сидевшая, встала и начала неспешно обходить его по кругу. Взмах палочки, и вот он увидел свет от огня – неяркий, но все же достаточно сильный, чтобы ослепить его и заставить болезненно щуриться. – Ну здравствуй, Драко, – проворковал голос у него за спиной. Драко содрогнулся – кончики густых черных кудрей коснулись его щеки, и горячее плотоядное дыхание опалило шею. Он не знал, как себя вести и что отвечать. Его мозг, в отличие от его сердца, был в тотальном ступоре и не мог оказать ему ни поддержки, ни помощи. Вместо этого он подкинул ему странное воспоминание: в один из дней, когда Драко только-только начинал узнавать свою тетку, вернувшуюся из Азкабана, она внезапно решила заговорить с ним на французском, и он так и не сумел понять, как ему к ней обращаться: на ты или на вы. – Я скучала, – сладко прошептала Беллатриса. Ее пальцы сжались на его плече, и он еле удержался от того, чтобы не стряхнуть с себя ее руку. – Хорошо оказаться в мире живых вновь, не правда ли? Он не мог видеть этого, но кожей ощутил, как издевательская усмешка исказила ее черты. – Цисси чуть с ума не сошла от горя… – Мама, – Драко сорвался. – Как она? Она – она в безопасности? Его сердце колотилось на уровне его кадыка так сильно, что распухало горло; он задыхался, едва проталкивая слова в глотку. – Как, разве ты еще не понял? Семьи у тебя больше нет. Хотя… погоди-ка… – с притворной задумчивостью в голосе продолжила Беллатриса. – Как насчет Сириуса Блэка, милый? Что скажешь, а? Такое родство тебе по душе? Жаль только, что не могу рассказать тебе о том, как у него дела. Но, быть может, ты и сам скоро лично это узнаешь… Она расхохоталась, и хохот ее жутко отразился от каменных стен. Беллатриса вышла, наконец, у него из-за спины и посмотрела на него сверху вниз. Драко содрогнулся, но глаз не отвел. – Вы не знаете… вы ведь не знаете ничего о том, что я сделал, – произнес он, повинуясь вдруг неизвестно откуда взявшемуся порыву. – И уже записали меня в предатели. – Ха! – она наклонилась к нему так близко, что он мог разглядеть собственное отражение в ее бездонных черных глаза. – Ты и Снейп можете говорить, что угодно, – я вижу вас обоих насквозь, – она придвинулась еще ближе к нему и перешла на шепот. – Тебе не обмануть меня, Драко. Холод прошел по его позвоночнику, от затылка до самого копчика – он почувствовал, как она пытается проникнуть в его голову. Словно огромные черные щупальца, ее магия ощупывала защитный барьер, который он выстроил вокруг своего сознания, пытаясь отыскать брешь. – Уже одно только это, – пробормотала она, не отводя взгляд, – говорит лучше, чем твой жалкий лепет. Это, – удар, словно камень, пущенный из катапульты, поразил его голову. – И это, – еще один удар. – И вот это… Он закрыл глаза – с каждой новой попыткой Беллатрисы прорваться в его разум противостоять ее ударам становилось все тяжелее и тяжелее. Невидимые камни градом сыпались на него – все сильнее, все яростнее, все чаще, гуще, жарче… он закричал и повалился на пол… Вдруг, как по щелчку пальцев, незримые катапульты замерли и перестали штурмовать его мозг. Беллатриса отступила на шаг назад. Его конечности подергивались так, будто его било током; по лбу градом струился пот. Чуть приподнявшись на трясущихся руках и приоткрыв один глаз, он увидел ее расплывчатый силуэт, замерший около кресла у камина; ногти глубоко впились в бархатную обивку. Она словно задумалась о чем-то – но о чем?.. Отчего она выбрала с ним именно такую тактику? Долго играть с жертвой без ощутимой боли – это было не в ее правилах. Она предпочитала бить сразу и наотмашь, так, чтобы оправиться и собраться не было ни времени, ни возможности. Что тормозило ее сейчас?.. – Неплохо, Драко, даже очень неплохо! – похвалила она. – Куда лучше, чем при нашей последней встрече… Может быть, это сбило ее столку – его сопротивление?.. Может быть, она рассчитывала на то, что он будет вести себя иначе?.. Но как? Чего именно она ждала от него? Признания? Раскаяния? Мольбы о прощении и клятв верности?.. – …но достаточно ли хорошо? – продолжила она, и он вновь ощутил невидимые щупальца. Очевидно, она намеревалась застать его врасплох или попытаться взять его измором. Драко вновь прикрыл глаза. Мерлин, да помоги ему… – Хорошо, – засмеялась она, глядя на то, как он корчится на полу, закрывая голову руками, – как хорошо, что у Северуса кончилась Сыворотка правды. С ней, конечно, было бы гораздо быстрее… но куда менее увлекательно. Боль – живая, яростная, острая до искр из глаз. Неубывающая, вечная, вечная… У него по щекам струились слезы; рваная мантия намокла так сильно, что облепила кости, словно вторая кожа. Уголок глаза выхватил из полумрака что-то красное – толстый плюшевый ковер, лежащий ближе к центру комнаты. Взгляд его замер, уцепившись за него, как за спасательный круг – он не видел больше ничего и никого, только этот уголок ковра, красный, словно язычок пламени, такой горячий и бесчувственный, такой знакомый и родной – он полностью завладел его вниманием. Мог ли Драко еще пару лет назад представить, что через подобное унижение и страдание ему однажды придется пройти здесь, в стенах собственного дома? Мог ли он представить себе, что жизнь его сложится так?.. Он понимал, что не продержится долго. Секунда, когда защитный барьер, ограждающий его сознание, наконец, рухнет, была уже близка, он знал это – знал и не понимал, чего хотел больше: того, чтобы она так никогда и не наступила, или того, чтобы мучения его, наконец, кончились. Его тело вновь взлетело в воздух. Внезапное лишение опоры вышибло весь воздух у него из легких и лишь распалило его панику – Беллатриса провела языком по губам в предвкушении – но на его счастье или на беду, слишком рано: власть над собственными мыслями все еще была в его руках. И если поначалу его сопротивление забавляло ее, то теперь Драко чувствовал, что оно начинало ее раздражать. – Игры кончились, Драко, – произнесла Беллатриса, и ее голос сочился ненавистью и ядом. Он вновь упал на пол, но в этот раз сил на то, чтобы подняться, у него уже не было. По его виску стекало что-то липкое и горячее… он рассеянно уставился на собственные руки, сползшие по вискам на грудь и измазанные кровью. Когда он успел настолько испачкаться?.. Драко вновь взглянул на Беллатрису из-под тяжелых распухших век. От страха и от острейшей боли в голове, без малого доводившей до слепоты, его мутило – мутило так сильно, что, будь в его желудке хоть капля чего-то, кроме собственной желчи, его бы вывернуло наизнанку прямо у нее на глазах. – Ты заговоришь, – произнесла она вполголоса, однако в этот раз ее палочка не была нацелена на него. – Твои силы иссякнут. Ты не сможешь обороняться вечно, ты ведь знаешь это. Я даю тебе этот шанс – единственный шанс – рассказать мне все самому. Сейчас. Он тяжело дышал, но не произнес ни слова. – Ну же, Драко, – голос сладкий, словно сахар. – Давай! Расскажи мне. Где ты был все это время? С кем и когда ты замыслил свое предательство? Драко зажмурился и тяжело сглотнул. Каждое ее слово проходило по его мозгу, словно нож по краю масла. Даже если бы он и хотел говорить с ней и сознаться ей во всех своих грехах, он бы не мог сделать этого – у него просто не осталось на это сил. Все было как в тумане, и даже сдаться ей на милость казалось просто физически невозможным. Тоненький голосок, неизвестно откуда взявшийся, вдруг зазвучал у него в ушах: Соберись, Драко. Это ведь так просто – крошечный рывок, маленькое усилие воли. Расскажи ей все, что ты знаешь, все, что тебе известно. Может быть, это все искупит. Может быть, у тебя еще есть шанс… Шанс… У него не было шанса – никогда. Все, что происходило в его жизни до сих пор, неизбежно вело его к этому моменту. Он по-прежнему лежал, тяжело дыша и не произнося ни слова. Какая разница, что он совершил, с кем он был и что делал? Какая разница, заговорит он или нет, если его все равно сотрут с лица земли, может быть, раньше, чем наступит следующий день и вновь взойдет солнце? Имело ли все происходящее хоть какой-то смысл? Было ли оно реальным, или все это разворачивалось только в его голове, лопающейся от боли?.. Драко чувствовал, как сознание медленно покидает его, и рассудок окутывает тьма – приятная, легкая, родная. Если умирать ощущается так, то он был совсем не против смерти. Беллатриса заметила. – Не так быстро, сопляк, – яростно выплюнула она. – Подумать только, мы еще даже не начинали, а ты уже растекся, как раздавленный дремоносный боб… От нее исходила такая ненависть, что она испепеляла. Он был ей омерзителен до крайности, до слепящей пелены перед глазами – не столько из-за того, быть может, что он сделал, сколько из-за того, что в них текла одна и та же кровь. Салазар свидетель, она бы уже давно убила его и принесла его бездыханное тело на алтарь собственному повелителю, но она не могла этого сделать до тех пор, пока не заставит его говорить. Сама мысль о том, что придется марать об него руки, выбивая признание, была ей противна – он, один из немногих, быть может, был нужен ей не для игры, а потому куда проще было бы сразу его уничтожить… Взмах волшебной палочки, и он вновь взлетает и падает вниз… – Говори! – приказала она. – Что тебе понадобилось в моем сейфе? Кто еще был с тобой? Кто вам помогал?! Вверх и вниз – снова и снова… – Говори! Снова и снова… – Говори же! Вверх и вниз, вверх и вниз… Его тело походило на одну большую ссадину; кровь одним ужасным багровым синяком растекалась у него под кожей, на коже... Когда он в очередной раз упал на пол, Беллатриса, пунцовая от ярости; жестоко усмехнулась. – Думаешь, у тебя хватит сил сопротивляться мне? Мне?! Ее трясло. Безошибочное чутье побежденного подсказывало ему, что терпение ее лопнуло, и «доброй» она больше не будет. – Круцио! Несмотря на испепеляющий страх, несмотря на всю усталость и боль, полосующую его тело и сознание, он сжался в комок – он знал, что такое Круциатус, слишком хорошо, и понимал, что все то, что он испытывал до этой секунды, ни в какое сравнение не шло с тем, что способны сотворить с ним даже пара секунд этого заклятья. Дикий, первобытный ужас встал на дыбы у него в груди и заставил его скулить; тело окончательно отказывалось его слушаться. Он зажмурился… Но ничего не произошло. Не случилось абсолютно ничего. Не было ни капли боли – наоборот, будто бы в противовес ей появилась странная легкость, окрыляющая, почти естественная. Драко был изумлен. Он не верил в то, что это было по-настоящему. Этого не могло быть. Должно быть, он отключился или сознание решило окончательно покинуть его, потому что… Пораженный до глубины души, он вновь распахнул глаза и встретился взглядом – но не с Беллатрисой. Серые глаза, не выражающие ровным счетом ничего, длинные ресницы. Странная безучастность на лице. На него смотрела Пэнси. Пэнси… неужели все это время она была здесь?.. Неужели он начинал сходить с ума?.. Это изумление стало для него последней каплей. Защитный барьер, все это время упорно ограждающий его сознание, был, наконец, сломлен. Драко закричал – до хрипоты, до вен, выступающих на шее – но было поздно. Беллатриса уже прорвалась в его разум: он чувствовал, как она продирается через его воспоминания. Их дом в Бирмингеме… Мокрый след от чашки на столе… Светловолосая девушка, кутающаяся в шаль и прижимающая к груди книгу… Она же, плачущая у его постели… Гермиона, лежащая на снегу… Поцелуй… Беллатриса ахнула. Нет. Нет, нет, нет! Он кричал, кричал во весь голос, но не слышал этого – он не слышал ничего и никого, кроме собственного внутреннего голоса, надрывающегося из последних сил, умоляющих его сделать хотя бы что-то, остановить это, забрать… Ну же, Драко… ну же… Собрав по крупицам остатки собственной силы и магии, он титаническим усилием вытолкнул ее из своего разума, закрывая его перед ней. Их взгляды вновь встретились. Он знал, что было поздно. Она успела увидеть ее лицо. Она узнала, что Гермиона Грейнджер была жива. Но, что еще хуже – она узнала, что она его любила. Что было дальше, Драко не помнил – вернее, помнил урывками. Изумление на лице Беллатрисы, граничащее с неверием и ужасом – ужасом таким сильным, что волшебная палочка выпала у нее из рук. К ней, кажется, подбежал кто-то и схватил ее за руки – зачем?.. Затем – снова темнота в его глазах и глухой, бессвязный шепот… что-то неразличимое… Он был уверен, что после всего того, что она успела увидеть в его голове, она запытает его до смерти. Но вот он снова в камере – снова прикован и снова один. Или не один?.. Опухшие веки слабо приподнялись. Перед ним была Пэнси – вечный призрак, свидетель всех его мук. Что-то было не так в ее фигуре, в ее изломанной позе, в новом, непривычном изгибе губ. Кривая ухмылка прорезала его рот. Опять его сознание решило обмануть его – ее не могло быть здесь; она не могла быть такой, не сейчас, не теперь… Его голова вновь откинулась назад; острые каменные края оцарапали затылок, но этого он этого не почувствовал. Его нервы словно атрофировались – холод, голод, жажда, кровь, стекающая по шее – ничего больше не имело значения. Все, чего он хотел сейчас, это вновь уснуть, провалиться в небытие – Мерлин, что угодно, лишь бы не видеть больше, не чувствовать… Открыть глаза было ошибкой – но контролировать это он больше не мог: его тело теперь жило своей жизнью и больше ему не повиновалось. Даже воздух, проникающий через ноздри, словно застревал в глотке и оцарапывал легкие; он душил его. В нем не осталось никаких эмоций, никаких чувств. Он словно стал деревом – равнодушным, холодным – пустым. Таким же, как потухшие глаза Пэнси, слепо смотрящие вперед. Ее губы приоткрылись, но она молчала. Он не заметил этого, как не видел и того, что Пэнси в оцепенении привалилась к решетке; колени ее подгибались, и она медленно, медленно сползала по ней вниз. Белая, словно снег – даже в ее губах не осталось ни кровинки. Откуда это? Где родилась эта боль – или страх?.. Она не плакала – глаза ее оставались абсолютно сухими. Она не дрожала, хотя тело ее было холодно, словно лед. Не было никаких эмоций, никакой жизни в глазах – лишь свежее, но уже настолько глубоко укоренившееся в душе отчаяние, настолько сильное и беспросветное, что само лицо ее, эта пустая обезличенная маска, будто бы постарело на несколько лет. Она моргнула – безжизненный взгляд не без труда сфокусировался на Драко и замер на его лице. Ее губы приоткрылись чуточку шире. – Темный Лорд ведь никогда по-настоящему не хотел, чтобы ты убил Дамблдора, – вдруг сказала она булькающим голосом. Драко перевел на нее вымученный взгляд. Он не понимал ее слов. – Он никогда не ожидал этого от тебя. – О чем… ты говоришь? – проскрежетал он. Первая слезинка сорвалась с кончиков ее ресниц и быстро скатилась по щеке вниз. – Он знал, что ты не справишься с этим. Ты, мальчишка… это было всего лишь наказание. – Наказание?.. Еще одна слеза быстро-быстро устремляется вниз. – Он хотел наказать твоего отца. За его промахи. Язык Драко пробежался по потрескавшимся губам. Что-то в нем как будто ожило и слабо затрепыхалось в ответ на ее слова. – Наказание – да, возможно. Но и награда – награда тоже. Ведь если бы я справился… – Нет, Драко, – прошептала она, качая головой. – В этом-то все и дело. Драко не понимал ее. Вымученно и зло он смотрел на то, как она продолжает сползать вниз, едва обхватив пальцами ржавые прутья у себя за спиной. – В чем? Она прикрыла глаза. – Он знал, что ты не справишься. Он с самого начала знал, что ты не сможешь выполнить это задание. То, что встрепенулось у него в груди еще секунду назад, замерло и обратилось льдом. Вместо сердца в груди снова тяжелел камень. – Зачем ты говоришь мне это теперь? – тихо спросил он – может быть, через секунду, а может быть, через час. Если это было правдой – и что-то подсказывало ему, что Пэнси ему не лгала – он не хотел об этом знать. Не теперь. В этом больше не было смысла. В этом была только боль. – Ты… ты любил ее? – всхлипнула она, глядя на него в упор. Их взгляды встретились. Вот, значит, к чему она завела этот разговор. Она все видела; она была там. Она все знала. – Нет, – сказал он, и на ее лице блеснула надежда. Взгляд ее просветлел. – Так это значит, – начала она, не в силах сдержать улыбку, просившуюся ей на губы. – Это значит… – Да, ты ошиблась. Я не любил ее – я люблю ее. В эту минуту, сейчас. Потому что я жив. И пока я жив, я буду любить ее – чего бы мне это ни стоило. До тех пор, пока будет биться мое сердце, – произнес он ровно, глядя ей прямо в глаза. С ее губ сорвался тихий стон, и она повалилась на скользкий каменный пол. Рука сама подлетела к груди и замерла на уровне сердца, крепко прижимаясь к ребрам. Тихая улыбка так и заиндевела у нее на губах. Он с любопытством и странной ясностью в душе и во взгляде наблюдал за ее мукой, но ее страдания не трогали его. Раз честность, так до самого конца. – Полагаю, сейчас я тебе отвратителен, – все так же ровно, без иронии и без боли продолжал он. – Все, что ты сказала, то, что ты сейчас здесь… это ведь чтобы мне было больно. Так? – смешок. – Нет, Пэнс. Нет. Не ломай комедию. Это не любовь. Она смотрела на него во все глаза. В ее взгляде было столько неверия, столько непонимания, неприятия – столько боли. – У тебя ведь это в голове не укладывается, – спокойно и методично говорил он. – Как я мог полюбить кого-то вроде нее; как я мог полюбить грязнокровку, – он выплюнул это слово, впервые ощущая, как от него разит скверной. – Ее, а не тебя. Пэнси вздрогнула, будто бы он ударил ее. Она задыхалась. – Нет… – прошелестела она, протягивая руку ладонью вперед. – Пожалуйста, не надо… Он не слышал. С каждым произнесенным словом он начинал распаляться, все внутри у него горело. Слова жгли, и он не мог их удерживать. – Но не беспокойся, Пэнс, – его губы дьявольски искривились. – Она так никогда и не узнала об этом – я не успел ей сказать. Но ты, если ты еще настроена помогать мне и оказать мне услугу, можешь передать ей – и очень надеюсь на то, что именно это ты и сделаешь, когда окажешься на прицеле ее палочки… – Пожалуйста, – шептала Пэнси, зажимая руками уши. – Пожалуйста, хватит… Но Драко не мог успокоиться. Даже если он был неправ, если он был жесток, это больше не имело никакого значения. Это была его последняя ярость, последний нетушимый пожар в его душе. Он знал, что Пэнси была права. Он знал, что ни в одном из уготованных для него сценариев ему не было даровано остаться в живых. Ему было суждено сдохнуть, это был чистый, непреложный факт. А раз так… Он не хотел подыхать, как собака, скуля и пресмыкаясь, моля о пощаде и прощении, которые не наступят – никогда. Впервые, кажется, он понял, что такое – умереть с достоинством, и почему в глазах любого гриффиндорца это великая честь и большая награда. Раз уж умирать – то по своим правилам. И он не позволит себя сломить – только не сейчас. Да, он был слаб, но он не был ничтожен – пока еще нет. В нем еще оставалась эта несгибаемость, эта стойкость – удивительная, нехарактерная, странная. Эта любовь – невысказанная, выстраданная, не случившаяся – это все, что у него осталось. Оглядываясь назад прямо сейчас, в эту самую минуту, он понимал, что она была единственным чистым островком в его душе, единственным незамутненным воспоминанием. В ней была его слабость и в ней же таилась его сила, то, что делало его человеком. Живым. Гнев на Пэнси вдруг спал. Моргая, он глядел на нее, все еще закрывающую руками уши, и не понимал, не помнил, что говорил только что. Он вдруг устыдился. Да, он не мог позволить ей сломать себя. Но он не мог использовать против нее Грейнджер. Его любовь к ней была выше этого. Она была не оружием, но святилищем. Она была самой главной и самой прекрасной тайной его души. Она должна была остаться незапятнанной. Она должна принадлежать только ему. – Почему?.. – прошептала Пэнси, пряча в ладонях лицо, ее тело сотрясали глухие рыдания. – Почему?.. Драко посмотрел на нее сверху вниз. У него не нашлось слов, чтобы ответить ей. Она плакала – долго, надрывно, и, кажется, слезам ее не было конца. Наконец, цепляясь за ржавые прутья, Пэнси кое-как поднялась с колен. Когда она посмотрела на него вновь, ему показалось, что слезы на ее глазах не высохнут уже никогда. – Ответь мне только на один вопрос. Ладно? – попросила она. Драко промолчал. – Хоть когда-нибудь… хоть на одну секунду… ты испытывал что-то подобное… ко мне? Он ответил не сразу. – Нет, – наконец, произнес он. Пэнси вновь вздрогнула, но в этот раз не позволила себе упасть и осталась стоять прямо. – И ты уверен в том, что я не знаю, что такое любовь? – Это второй вопрос… – Ответь мне! – приказала она с неожиданной силой. Драко моргнул, не понимая, но повиновался. – Нет, Пэнс. Я думаю, что ты не знаешь, что такое любовь. Ты не можешь любить меня, потому что ты не знаешь, кто я такой. Ты не видела меня настоящего. Все, что у тебя есть, – он горько усмехнулся, – это образ, нарисованный твоим воображением, никогда ничего общего не имевший с реальностью. – А она? – Пэнси всхлипнула. – Она знает тебя? Она видела тебя настоящего? Ты был с ней счастлив – так, как никогда не был со мной? – ее взгляд заметался по его лицу. Драко молчал, но очевидно, она разглядела в нем то, что послужило ей ответом. Пэнси кивнула. Ее руки сами собой сжались в кулаки, плечи расправились. – Что ж… Она хотела сказать что-то еще, но так и не нашлась – или не решилась. Резко крутанувшись на каблуках и путаясь в складках собственной мантии, она выскочила вон и торопливо, спотыкаясь, зашагала по ступенькам. Это был их последний разговор. Вероятно, он больше никогда не увидит ее – так же, как больше никогда не увидит и Грейнджер. Измученный, изъеденный до самых костей, он снова закрыл глаза. Так подошла к концу еще одна глава его жизни – странная, смазанная, нечеткая. Так утекала и расплескивалась его жизнь, которой оставалось совсем немного.