До следующего раза

Как не убога твоя жизнь — прими ее, и живи ей. Она не так плоха, как ты сам.

Люби свою жизнь, во всей ее бедности.

      Время от времени, как и многих других таких же отбросов, меня посещают мрачные мысли. Мысли о том, как всё могло быть, не будь Южный Парк таким… Не будь я таким… Этот убогий город будто бы сам противился любым улучшениям. Все, чего я желал, сколько себя помню, — это просто жить. Жить обычной жизнью… Не умирать почти каждый день, не иметь таких непутёвых родителей — неисправимых алкоголиков и наркоманов, чтобы мои друзья грустили, хотя бы чуть-чуть, когда их друг дохнет у них на глазах, чтобы моя сестра росла в подобающих условиях и ни в чём не нуждалась, чтобы мне не приходилось защищать её ото всякого сброда, отгораживать от насилия и скрывать то, чем я зарабатываю нам на жизнь… Мне было не в домек, чем именно я заслужил проходить через все это. Ведь глубоко в душе я был все тот же. Маленький белый мальчик из бедного района — даже несмотря на всю ту грязь, что окутала всё его окружение и его самого, — готовый отдать жизнь за свою семью и друзей. Да, как бы я ни старался выглядеть безразличным и падшим, это далеко не истина… Я, как и раньше, жертвовал собой во имя справедливости и всеобщего блага, так и впредь готов был на любые подвиги ради близких. Но с каждым годом свет во мне неминуемо угасал. Я перестал защищать невинных, оберегать этот убогий город от распустившейся преступности, всё чаще сосредотачивая своё внимание лишь на конкретных людях, дорогих лично мне. Я просто закрылся. Стал до неприличия безрассудным и до безобразия равнодушным. А ведь когда-то в моей душе теплился светлый образ Мистериона — супергероя Южного Парка, карателя сущего зла во плоти, борца за справедливость, черт её дери! Все было куда проще тогда, нежели сейчас. Но какой бы поганой не была моя жизнь, я все-равно продолжал безоговорочно любить ее. Все, о чем я когда-либо просил, лежа в полном одиночестве на подранном незастеленном матрасе и исступлённо глядя в потолок — это простые человеческие радости. Я не просил, чтобы мной восхищались или любили, не просил о славе или деньгах. Я просил лишь об одном, чтобы меня помнили… Но после одного припаршивейшего случая в тринадцать лет, когда я провел две весьма насыщенные недели в подвале педофила-садиста, который спускался вниз каждый ебаный вечер, и продолжал одержимо рисовать мой портрет моей же кровью до тех пор, пока я, наконец, не издох — больше не просил ни о чем.

***

      Прошёл ровно месяц со дня моего повышения в мафиозной семье Большого Босса. Как я и предполагал, сделка с японцами прошла успешно, и уже через пару дней Тони позвонил один из представителей Якудзе, назначив повторную встречу, чтобы отпраздновать слияние двух влиятельных мафиозных организаций. Босс решил посетить её лично, само собой, пригласив и меня в качестве переводчика и своего заместителя. Повторная встреча прошла намного лучше, чем в первый раз, так как я максимально красноречиво убедил всех подготовиться к ней как можно более основательно, дабы наша «фирма» не ударила в грязь лицом при скреплении такой крупной сделки. Тони, мягко говоря, был абсолютно поражён, когда ему предоставилась возможность лично лицезреть общение принцессы Кенни с главами Якудзе. Кстати об этом. Сделка состоялась, — как мне позже удалось выяснить во время недолгой аудиенции при их проводах, — отчасти только потому, что представители Якудзе узнали-таки во мне уже порядком возмужавшую принцессу страны Восходящего солнца. Большой Босс так и не понял, что к чему, а после глубоко поклона со стороны японцев лично мне, как принцессе, он и вовсе впал в откровенный ступор. Расспрашивать об этом инциденте Тони так и не рискнул: ему было достаточно и того, что японцы согласились сотрудничать. В общем, наше с Якудзе «тесное знакомство» осталось в секрете.       Так же прошёл ровно месяц с ещё одного не менее значимого события — меня трахнул Крейг Такер. Пусть и не совсем так, как я себе представлял. Не могу сказать, что это вынужденное «происшествие» меня как-то надломило. Мне и до этого приходилось становиться жертвой насилия со стороны озабоченных ублюдков, рыскающих по ночным улицам нашего убогого городка в поисках новой жертвы. Но в этот раз всё было иначе. Это не было похоже на то, что мне обычно приходилось испытывать в предсмертной агонии от очередного больного уёбка, жаждущего молодого мужского тела. Мне, как я и предполагал где-то в глубине души, даже понравилось. Я позволил этому случится не потому, что был слаб и не потому, что побоялся противостоять главному отморозку школы, а просто потому, что, по всей видимости, действительно этого хотел… Или и в правду считал, что это заслужил… Хотя Крейг Такер в действительности и не оказался таким, какими обычно бывают местные насильники. Честно сказать, это и насилием то назвать можно было с большой натяжкой. Всё было как-то… Слишком не правильно… Словно безумная ролевая игра, где я исполнял роль разъяренной жертвы, а он — мою заслуженную кару за грех и глупость. …и от того слишком хорошо…       Из разряда такого «хорошо», после которого чувствуешь себя либо настолько счастливым, что при желании мог бы сокрушить любые стены голыми руками, либо настолько грязным, что когда-либо отмыться уже не представляется возможным. Это чувство трудно понять простому обывателю, но я не знаю, как ещё объяснить произошедшее. Такер по началу был неимоверно взбешённым, пока тащил меня в ту злосчастную комнату, но как только ее двери захлопнулись, окончательно отрезая нас от всего остального мира, он начал делать такие вещи, которые до сих пор не поддаются моему извращённому восприятию… — Педик! Выпусти меня немедленно! — в очередной раз крикнул я, не переставая неистово отбрыкиваться. При желании я действительно мог бы ему навалять и просто уйти, — он будто и сам только того и ждал, — но по какой-то неизвестной нам обоим причине, почему-то не делал этого. — Иначе что? Будешь кричать? Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что никто тебя не услышит. Поддайся мне… — останавливаться первым брюнет явно не собирался. — Такер, мать твою! Это, блять, нихена не смешно, — уже не так уверенно возмутился я, продолжая пятится к кровати и, в конце концов, падая пятой точкой прямо на нее. — А я и не шучу… — почти ласково прошептал брюнет прямо у меня над ухом. — Мы оба прекрасно знаем, что ты не покинешь этой комнаты до тех пор, пока я с тобой не закончу. Просто отдайся неизбежному… — с последними словами он, наконец, завершил перевязывание уже не вырывающихся рук у изголовья кровати и жадно впился в мои губы…       Он трахал меня так, как никто никогда не трахал — неистово и без оттяжечки. И это был лучший секс в моей жизни. Мы трахались, потом дрались, потом опять трахались, потом долго разговаривали, затем снова дрались и снова трахались… Мы были подобны первобытным животным — лишь пот, кровь и тяжёлая, почти демоническая похоть. В самые ожесточённые моменты нашего соития время, казалось, замирало, нависало над комнатой, словно огромный и бесконечно тёмный смог. Он привязывал меня, душил, вдалбливал в кровать, в стену, в пол и вообще во все мыслимые и немыслимые поверхности, находящиеся в комнате. Он не хотел моего послушания, а я не собирался его слушаться… Он ждал сопротивления, а я ждал, чтобы меня брали силой… Все мои извращенные желания, к сожалению или счастью, в один миг стали явью. — Боже, ты лучше любых сучек, что у меня были, Маккормик! — брюнет практически рычал, не прекращая остервенело вдалбливать моё тело в кровать, впиваясь в кожу с такой силой, что на месте его пальцев оставались багровые следы. — П-п-пошёл т-т-ты, Т-Т-Такер! — злобно прохрипел я, из последних сил скрывая стремительно растущее удовольствие. — Скоро ты зазвучишь по другому… — чужая рука крепко обхватила шею, а угол проникновения слегка изменился, вынуждая меня прогнуться еще сильнее, — Я заставлю тебя звучать по другому… — сразу же после этого движения волна экстаза накрыла меня с головой, и я забыл обо всем на свете.

***

      Жители Южного парка уже давным давно разбрелись кто куда: особо законопослушные — по своим домам, ну а местные, самые отпетые хулиганы — по своим излюбленным точкам. Я подкурил косячок, припрятанный ещё с пятницы, и вошёл в двери клуба «Ласточка». Сегодня была не моя смена, но я всё равно решил заглянуть туда и расслабиться, дабы хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей. Народу в клубе практически не было. Девочки ушли на перерыв, а в зале тем временем играла медленная музыка, убаюкивающая и без того сонных посетителей. Сегодня воскресенье, поэтому их было раз-два и обчёлся. Никого из присутствующих я не знал, и слава богу. Сейчас мне меньше всего хотелось видеть хотя бы одну знакомую рожу. Недолго думая, я заказал самый крепкий коктейль у бармена, то ли сонного, то ли обдолбанного — непонятно, и примостился в самом тёмном углу у сцены. Тони никогда особо не следил, чем втихую промышляют его работники — работают и ладно. По старой дружбе он оставил за мной местечко у барной стойки, и я был несказанно благодарен ему за это. Мне нравилась работа бармена — разномастное бухло, которое нет-нет да удаётся незаметно пригубить, хорошие чаевые, ну и, конечно же, сексапильные девочки, время от времени заходящие сюда на «огонёк». Трахаться бесплатно я любил не меньше, чем за деньги, а, может быть, и больше. В общем, я и не заметил, как в клубе не осталось никого, кроме меня и персонала. Настроение было все еще на нуле, и мою голову внезапно посетило очень странное, еле сдерживаемое желание, которому нужно было найти свой выход как можно скорее. Я быстро распустил всех оставшихся работников, заверив их, что закрою всё сам и, окончательно убедившись, что клуб абсолютно пуст, подошёл к пульту диджея…

***

      Крейг Такер рос странным ребёнком — хладнокровным и скрытным, да и вообще по жизни своей не отличающимся излишней любвеобильностью и красноречием. Бесчисленные приключения, которые неустанно преследовали его убогий городок из года в год, отношения, общение это сраное — «Нахрен бы оно нужно!» — всё это было просто не его. Не его и точка. Крейгу хотелось монотонной и размеренной жизни. «Спокойно и скучно, как мне и нравится» — так он сказал знаменитой на весь город четвёрке во время заварушки в Перу.       И эта фраза, по сути, характеризовала его личность как нельзя точнее. Спокойный и скучный — таков и был Крейг Такер. Но всё начало стремительно меняться с каждым прожитым годом, и далеко не в лучшую сторону. На смену таким ненавистным ему приключениям пришла огромная (да просто необъятная!) куча дерьма, и город медленно, но верно тонул в ней. Единственным проблеском в его стремительно разрушающейся психике и нарастающем гневе на весь белый свет был Твик Твик, а переломным моментом, сделавшим Крейга таким, каким мы видим его сейчас, стала его скоропостижная кончина от сердечного приступа. Когда блондину было пятнадцать лет, его сердце просто остановилось. А всему виной — его безответственные недалекие родители и, конечно же, кофе, которое он поглощал разве что не цистернами изо дня в день. Именно тогда Крейг заплакал в первый и последний раз в жизни. Так же, как и в первый и последний раз кого-то полюбил. Весь город хоть и давным давно привык к их сладкой парочке, но никто в нем так по настоящему и не осознал, насколько серьёзными и глубокими стали их чувства со времён начальной школы. Возможно в это сложно поверить, но Крейг действительно любил этого вечно дёрганого невротика, любил всей душой. А еще очень уважал, как единственного равного себе по бесстрашию и силе. Особенно после того случая, когда блондин впервые врезал ему в четвёртом классе… Да-да, не смотря на внешнюю нервозность и паническую боязнь всего вокруг, Твик не боялся только одного — синеглазого урагана, что открыл свою необузданную страсть лишь для него одного. Но после его смерти мир будто утратил привычные краски: погасли звезды на небе, погас ураган в потускневших синих глазах, погас и сам Крейг Такер.       Время, как до Твика, так и после него, продолжало стремительно ускользать, словно песок сквозь пальцы… Ускользать, но не лечить. Всё это, как показывает практика, чистейшей воды вранье. Время не лечит, — хоть так и принято говорить в особо тяжелых жизненных ситуациях, — но раны, нанесенные им, затягиваются, если приложить достаточно усилий и не бередить их. Действительно затягиваются. Но не исчезают, а превращаются во множественные рубцы, которые частенько ноют. Особенно в солнечную погоду. Это Крейг Такер познал на собственной шкуре и возненавидел солнце. Его психика окончательно сломалась, и, увы, ремонту уже не подлежала. Бесконечная боль, плохо контролируемый гнев и просто нечеловеческая жестокость обрушились на Южный Парк в его лице. Он внёс свою непосильную лепту дерьма в этот городок не хуже местных мафиози. Только владения его ограничились лишь школой. Мир Крейга Такера раз и навсегда окрасился в серый цвет, но в те страшные моменты, когда контроль отпускал поводок, мир вокруг него становился красным. Для всех. Огрубевшие костяшки, хруст костей и привкус металла стали неотъемлемой частью его нынешней жизни, навсегда укоренив за ним печально известное прозвище «костолом». Друзья стали бояться Крейга, не на шутку бояться, потому и перечить ему больше не смели. Просто со временем смирились с его новой тёмной натурой, начав главенствовать и вершить свой собственный суд вместе с ним. И, надо сказать, довольно быстро втянулись. Крейг спускал своих соратников, словно собак, на всех, кто смел препятствовать его беззаконию. Выбивание денег, наркотики и насилие, — причём не всегда кулачное, и не всегда по отношению к мужскому полу, — свалились на несчастную школу, тем самым окончательно потопив весь город в дерьме. И всё это стало следствием, — смешно сказать, — лишь одного разбитого гейского сердечка. Не зря говорят, что любовь — просто убийственная вещь. Конкретно в этом случае, это выражение стало буквальным.

***

      Крейг Такер плелся по улице не спеша, сам не зная куда, а главное, зачем он, собственно, плетётся. Дымка раннего утра окутала Южный Парк — достаточно раннего для того, чтобы где-то в отдалении уже запели первые пташки, но не достаточно раннего для того, чтобы город проснулся окончательно. Он глубоко погрузился в свои тяжёлые раздумья, старательно игнорируя вновь вернувшуюся боль в груди, так часто мучавшую его на протяжении нескольких недель, после последней встречи с Маккормиком. Это была весьма плодотворная встреча, ведь наглый блондинистый засранец был первым парнем, который по настоящему заинтересовал Крейга Такера, и которого он решился взять после смерти Твика. Именно взять, потому что мысль о том, что ему отдадутся по доброй воле, он считал совершенно абсурдной. Такое пришло бы в голову только психу. Такому же, каким был Твик или такому же, каким стал он сам. И вот, дело сделано — Крейг получил, что хотел и был готов благополучно забыть об этом. Но боль все никак не унималась. Ни через день, ни через неделю, ни даже через месяц. Словно в его душе расковыряли старую, давно зажившую дыру. Он мог бы снова, как и всегда, приписать эту боль тем самым фантомным шрамам, так радушно оставленными временем, но этот самообман больше не работал. Эта боль была не такая. Она появлялась намного чаще и была… другая. Не похожая ни на что, и в тоже время такая знакомая. Кажется, он испытывал нечто подобное где-то в далеком детстве. Как называется то самое чувство, когда случайно сломал любимую игрушку? Сожаление? «Нет, не то.» — продолжал думать про себя Крейг. То, чувство, когда выбил сестре передний зуб, неосторожно толкнув ее в сторону дверного косяка. Тревога? «Нет. Совсем не то.» Или это донельзя отвратительное чувство, когда случайно наступил на свою морскую свинку. Отчаяние? «Близко. Но все-равно не то…» Увлеченно копаясь в отголосках собственных неприятных воспоминаний и давно забых чувств, которые совершенно не хотелось бередить, Крейг и не заметил, как ноги сами принесли его к знакомому клубу «Ласточка», а чувство, которое он испытывал в отношении Кенни Маккормика стократ усилилось, но так и осталось нераспознанным. Крейг испытывал вину. «И нахрена я вообще сюда припёрся? — подумалось ему. — «Он ведь уже даже не работает в это время». Но дверь брюнет всё же толкнул, и, к его удивлению, она послушно распахнулась перед ним. В клубе было необычайно тихо — лишь музыка, размеренная, влекущая и до боли тоскливая, нарушала эту умиротворяющую тишину. Крейг прошёл в глубь тёмного коридора и спрятался за занавеской, огораживающей вход в зал. Это была не просто музыка — это было пение, да такое красивое, что грудь начало предательски щемить еще сильнее. На сцене, освящённой лишь одним единственным тусклым прожектором, стоял Кенни Маккормик. Он держал микрофон в одной руке и бокал чего-то явно очень крепкого в другой. Крейг замер, завороженно наблюдая за изрядно надравшимся и взъерошенным блондином. Он пел, с чувством, с надрывом, а Крейг был не в силах отвести от него взгляд… «Look on down from the bridge, There's still fountains down there. Look on down from the bridge, It's still raining, up here. Everybody seems so far away from me. Everybody just wants to be free. Look away from the sky, It's no different when you're leaving home…»* Блондин пел, а в его глазах читалась нестерпимая боль, будто боль всего мира отражалась в них. Она казалась Крейгу знакомой, ноющей, колющей, лишающей рассудка… Но он подумал на миг, что она в разы мощней, и не было в мире такого человека, что мог унести с собой хоть часть её, а оттого и не было на всём свете человека более одинокого, чем Кеннет Маккормик… В груди защемило ещё сильнее. Сильнее, чем когда-либо до этого. Он смотрел на Кенни, который был похож на ангела — падшего, но неимоверно прекрасного. Его голос звучал поистине неземным… И в свете прожектора этот «падший ангел» словно светился изнутри. Крейг, чья душа была поглощена тьмой уже очень давно, дрогнул, словно его тело противилось этому прекрасному, почти божественному свету. Если представить, всего на секунду, что душа человека может быть двух видов — тёмной, словно тугое шершавое полотно, и светлой, словно тёплый солнечный свет, — то «полотно» Крейга дало ощутимую трещину, когда из прекрасных голубых глаз этого несчастного ангела покатились слезы. Кенни же в это время быстро отпил свой коктейль, встал в позу и продолжил петь, слегка покачиваясь в такт музыке. «I can't be the same thing to you now, I'm just gone, just gone. How could I say goodbye? How could I say goodbye? Goodbye… Maybe I'll just place my hands over you, And close my eyes real tight. There's a light in your eyes, And you know — yeah, you know. Look on down from the bridge. I'm still waiting for you…» Когда Кенни закончил песню, то с чувством бросил микрофон на пол и залпом осушил оставшийся в стакане коктейль. Крейг, сам не осознавая того, что делает, в два шага подошёл к блондину и ухватил ладонями его заплаканное лицо. — Кенни (Твик) … Из-за слёз, застилающих глаза, и алкоголя, завладевшего телом, Кенни не успел во время среагировать на появление незваного гостя, как вдруг его губы были незамедлительно атакованы невесть откуда взявшимся брюнетом. Крейг целовал блондина так же трепетно и нежно, как когда-то давно целовал Твик Твика… Словно пытаясь забрать его боль, взамен делясь своей… — Кенни (Твик) … Мой Кенни (Твик)…