Я всегда выбирал тебя

– Ты знал? Ты все это время знал?! Дверь открывается с оглушительным грохотом, крик дребезжит, вибрирует в замкнутом пространстве и отражается от голых стен. Тянь даже не дергается. Делает еще одну медленную, ленивую затяжку, вдыхает во всю глубину своих легких, давно наполненных сигаретной смолой до отказа – выдыхает. Облако серого, болезненно-удушливого дыма растворяется в мороси за окном. – Хэ Тянь, мать твою! Тянь тушит окурок в стоящей на подоконнике кружке, где плещутся остатки отрезвляюще горького кофе, и наконец оборачивается. Он знал, что это случится. Знал, что будет эта истерика, с точностью почти до секунды выяснил, когда именно Цзянь ворвется в его квартиру. Это было несложно. Дата и время, когда он родился, плюс время на осознание, на истерику, на дорогу. Взгляд скользит к часам на запястье и Тянь морщится – просчитался на две минуты. Или Цзянь на эти две минуты опоздал – зависит от того, с какой стороны смотреть. Так вышло, что почти на все в этом мире можно смотреть с разных сторон – чтобы потом выбрать, какая из них выгоднее. Обычно Тянь именно так и делает. Есть редкие ситуации, для которых его «обычно» не применимо. Эта – одна из. Ключевая из. Лишний раз сотрясать воздух Тянь не видит смысла, ответ и так очевиден, поэтому просто поднимает взгляд, смотрит в раскрасневшееся, полное отчаяния лицо Цзяня спокойно и равнодушно. Тот понимает это как «да». Правильно понимает. Отчаяние на его лице быстро сменяется злостью. Он рычит сквозь стиснутые зубы, пробегает к Тяню так быстро, что кажется – летит, и впечатывается кулаком ему в грудину; чтобы спустя секунду отскочить с громким матом, потирая собственный кулак. – Ты, блядь, стальной, что ли?! Тянь только лениво оскаливается – он так и не сдвинулся с места. Цзянь поднимает на него взгляд, выдыхает – и вдруг весь как-то резко сдувается, злость и гнев, которые подпитывали его и давали сил, на глазах растворяются, оставляя после себя только выдохшуюся, выжатую, пустую оболочку. На какое-то время над ними повисает тяжелая, придавливающая к полу тишина, пока Цзянь не разламывает ее всего одним словом, хрипя его на выдохе: – Покажи. Резко вцепившись пальцами в подоконник, Тянь поджимает губы и чувствует, как внутри него все оскаливается и щерится в ответ на эту просьбу. Надпись не видел никто, кроме него самого, и это, конечно же, не важно. Просто его нутро требует, чтобы вторым на нее посмотрел другой человек – тот человек, чье имя должно быть выжжено на его коже; вот только имя там другое. А соулмейтовая дрянь никогда не имела для Тяня никакого значения – и сейчас тоже не имеет. Ему плевать. Он сделал выбор. И если у сраной вселенной другие мысли на этот счет – то это только ее проблемы. А Цзянь… Если Цзянь хочет – то пожалуйста. Он имеет право увидеть и убедиться. Стащив напульсник с руки, Тянь медлит всего какую-то долю секунды и резко поворачивает руку тыльной стороной вверх; когда собственный взгляд вскользь мажет по иероглифам на бледной коже – он чувствует, как желчь скапливается где-то в глотке и едва выдерживает, чтобы не отвернуться. Громкий, свистящий выдох вырывается из Цзяня, его длинные, узловатые пальцы тянутся вперед и зависают над запястьем – но, так и не прикоснувшись, он тут же их одергивает, будто ошпарившись; оседает на пол сломленной куклой и зарывается пальцами в волосы. В каком-то другом мире, в другое время, в другой жизни это мог бы быть счастливый момент, что-то вроде мига единения и прочей херни, о которой любят попиздеть счастливые парочки, щеголяющие именами друг друга на запястьях. – Почему ты мне не сказал? Но в этом мире, в это время и в этой жизни Тянь чувствует себя так, будто небо осыпается ему на голову острыми, вспарывающими кожу осколками и бетонными блоками. Только теперь хоронит под всем этим не только его – теперь рядом с ним в этой могиле Цзянь. Никакого ебаного облегчения такое принести не может. – Чтобы ты мучился на пару месяцев дольше? – вместо этого задает вопрос Тянь, пытаясь сделать единственное, что может – быть честным. Цзянь принимает такой ответ – кивает, продолжая сжимать голову и смотреть в пол. Слепая, болезненная жалость скручивается в грудине – хочется подойти и потрепать его по волосам, как грустного щенка, или сжать плечо. Вот только Тянь знает, что ничего из этого не поможет, и потому остается стоять на месте. – Какова вероятность, что это… не мы? – Цзянь запинается на середине вопроса, шумно сглатывает и заканчивает его еще тише, почти шепотом, пригибаясь к полу еще сильнее. Тянь понимает, о чем этот вопрос – и понимает, что за ним кроется. Изломанная, полусгнившая надежда, что проще было бы, не знай он того, чьим именем изъедено запястье. – С нашим везением? – не может сдержать яда в голосе Тянь. Он, конечно, с самого начала сказал себе, что надпись не имеет никакого значения, никакой власти над его жизнью у нее нет и никогда, блядь, не будет – но, конечно, изучил все, что мог, даже если изначально знал ответ. Возможно, знал еще до того, как жизнь грубо ткнула в это носом. – И что дальше? – еще тише и надломленнее; Цзянь, кажется, на глазах превращается в старика, изнутри испещренного морщинами и испачканного сединой. Такого же, каким давно стал Тянь. – Разве это что-то меняет? – опять отвечает вопросом на вопрос Тянь, хотя не уверен, адресован был тот хрип ему или это просто тихий вопль в никуда. Но все-таки. Все-таки. Цзянь вдруг разом вскидывается, выпутывает пальцы из волос и поднимает голову, чтобы стрельнуть лихорадочно блестящим, отчаянным взглядом в Тяня. – Конечно это все, блядь, ме... – Разве? – холодно прерывает его Тянь. – Ты вдруг резко воспылал ко мне любовью? Цзянь с отвращением морщится и закатывает глаза – Тянь принимает это за ответ, и, не дожидаясь словесного подтверждения, продолжает: – Может, ты вдруг резко разлюбил своего Чжаня? Цзянь смотрит так, что никаких слов не нужно. – Тогда не понимаю, в чем проблема, – равнодушно пожимает плечами Тянь. За этим равнодушием – десятки бессонных ночей, сотни пачек выкуренных сигарет, тысячи мыслей, жрущих его изнутри, сдиравших кожу наживую и выворачивавших внутренности наизнанку. И сотни, тысячи, миллионы взглядов на рыжие волосы, на тонкие, поджатые губы, в злые, и вместе с тем такие оглушительно теплые карие глаза, чтобы убедиться – он знает, чего хочет, он все делает правильно, он уверен в своем выборе, он так пиздецки уверен, что это почти разрушает. – Проблема, блядь, в том, что твое гребаное имя у меня на запястье! – И? – бесстрастно спрашивает Тянь, чуть выгнув бровь. – Что значит «и»? – окончательно взрывается Цзянь, вскакивая на ноги, и Тянь неожиданно ловит себя на том, что стальная хватка на внутренностях становится немного слабее – пусть лучше Цзянь злится и орет, чем тихо подыхает на полу его сраной квартиры. – Это значит, что кто-то решил, какие-то сраные высшие силы, гребаная вселенная решила, что мы с тобой... – Мне плевать на высшие силы, – перебивая его, жестко чеканит Тянь. – Я срать хотел на вселенную, я плюну в лицо и богу, и дьяволу, и хер знает кому еще, если они предъявят мне за это. Но я знаю, чего хочу. Кого хочу. И это не ты. Ты знаешь, кого хочешь. И это не я. А если надписи на запястьях говорят нам, что мы должны хотеть другого – мне глубоко поебать на них! К концу Тянь почти срывается в крик, он глубоко, рвано дышит, и только в последний момент успевает себя остановить – кулак так и не впечатывает в стену. Цзянь не выглядит нисколько испуганным его вспышкой, только мутный взгляд вдруг проясняется, становится до предела внимательным и серьезным, а гнев опять растворяется – возможно, он весь вливается в Тяня, помноженный стократ на его личное пожарище, которое пылает внутри месяцами; ощущение такое, будто они поменялись местами. Это раздражает. Бесит. Выводит из себя еще сильнее. Глубокий вдох – медленный выдох. Успокоиться и остыть. – Ты много думал об этом, правда? – вдруг удивительно ровно спрашивает Цзянь, глядя при этом так понимающе, что тошно – особенно тошно от осознания: действительно понимает, понимает много больше озвученного, – и Тянь мысленно материт себя за то, что сорвался, что не смог оставаться рациональным и отрешенным, как планировал. У них на двоих всегда было какое-то странное, тихое понимание, завязанное на инстинктах, даже переругиваясь, они никогда всерьез не ссорились, неосознанно заглушая гнев друг друга. Тянь помнит – даже если не хочет, все равно помнит – ту секунду когда впервые увидел Цзяня и к нему тут же протащило на поводке. Продолжало тащить часами и днями после этого. Помнит, как Цзяня хотелось. Это все было до. До тех самых рыжих волос и злых-теплых карих глаз, до полных огня и гнева кусачих поцелуев по углам, до того, как он пересчитал сначала ребра кулаками, а после – веснушки губами. Это было до. И может быть, только может быть, Тянь все ещё чувствует это притяжение между ним и Цзянем, осознает, как легко и просто было бы поддаться ему, как легко и просто им могло бы быть вдвоем. Вот только легко и просто ему не нужно. Ему нужен огонь по венам, ему нужны рыжие волосы и злые-тёплые глаза, ему нужен его колючий, неприрученный кот, чтобы сначала выслушивать его ругательства, а после ловить отголоски нежности в его глазах. Они с Мо Гуань Шанем гнев друг друга не глушат – когда они вместе, этот гнев только разгорается, разрастается, становится в тысячи раз сильнее и пылает так ярко, что почти выжигает сетчатку, и внутренности, и весь сраный мир. И это сложно. Это бывает так пиздецки сложно. Может, Тянь должен был догадаться обо всем до того, как увидел имя на запястье. Но это не нужно было ему тогда – это не нужно ему сейчас. Дышать Цзянем Тянь никогда не научится. Потому что он уже дышит тем, с кем сложно. Потому что на том, с кем сложно, завязано его существование. – Я не люблю тебя, – в конце концов говорит Тянь, когда чувствует, как злость остывает и в нем находятся силы опять посмотреть Цзяню в глаза. Эти слова вырываются из него тягучим надрывом, они ощутимо дерут глотку, будто застрявшей костью сидели там долгие месяцы и наконец вырвались на свободу, с призрачной болью принося долгожданное облегчение. Потому что это – ключевое. Потому что у него уже есть, с кем без «не». Цзянь внимательно смотрит на него ещё секунду-другую, чуть склонив голову на бок – и вдруг его лицо озаряется широкой, сияющей улыбкой; и не заметишь в ней горечи, если не знать, под каким углом смотреть. – Я тоже тебя не люблю. Они смотрят друг другу в глаза, без слов договаривая то, что не сказано – улыбка Цзяня гаснет, он только дергает уголком губ перед тем, как развернуться и уйти. Спустя несколько секунд Тянь слышит, как хлопает входная дверь – сам он в это время натягивает напульсник обратно, старательно не глядя на запястье. Тянь продолжает стоять так еще минуту, другую. Но очень скоро начинает физически ощущать нехватку рыжих волос под кожей – тогда он тушит только прикуренную сигарету, подхватывает куртку и почти выбегает из квартиры. Тянь давно сделал выбор. Вселенная может отсосать.