Лед, припорошенный снегом

4. Он не собирался рисовать в Пристани Лотоса. Он не думал, что вообще когда-нибудь сможет снова начать заниматься живописью. Он всегда рисовал на порыве души, а если она почти умерла — до картин ли? Но кто бы знал, что здесь он найдет то, что так сильно, до зудящих пальцев, захочется переложить на холст? Что Цзян Чэн станет его вдохновением, что его безупречно красивое лицо он будет видеть во сне? Все утро Лань Си Чэнь жил предвкушением. И пусть празднество затянулось до поздней ночи, и Пристань Лотоса сейчас больше напоминала сонное царство, он нашел чем заняться в ожидании. Он расспросил местных слуг и вышел в город, чтобы вернуться спустя несколько часов, но со всем тем, что было ему необходимо. Он нашел место, где освещение было идеальным. Он приготовил холст, проверил новенькие кисти и краски. И встал у окна, глядя на заснеженную долину. Гор Облачных Глубин не хватало, он соскучился по их незыблемости, но… Но почему-то только здесь он снова начал чувствовать себя живым. Была ли тому виной смена обстановки или что-то еще, он в любом случае был благодарен Лань Чжаню за то, что привез его сюда. И Цзян Чэну. Вань Иню, который вдруг заполнил его жизнь до краев. Незаметно для Лань Си Чэня так быстро изгнал пустоту, согрев одной своей улыбкой. И эту улыбку, это тепло он хотел забрать с собой. Пусть только на картине. Но в его комнате Цзян Чэн оказался далеко не сразу. Услышав, как просыпается Пристань Лотоса, Лань Си Чэнь дал время на обычные дела, и только потом, когда позади осталось сонное утро и такой же сонный обед, он перехватил Главу Ордена выходящим из обеденной залы. Тот немного поехидничал в своей обычной манере на тему некоторых упрямых, но вслед за Лань Си Ченем пошел. Переступил порог его комнаты, оценил приготовления и тяжело вздохнул. — Я вряд ли могу похвастаться усидчивостью. — Я не прошу вас сидеть, не двигаясь, — Лань Си Чэнь улыбнулся. Помог ему устроиться и отошел на шаг, оценивая композицию. — Вы невероятно красивы. Цзян Чэн кинул на него тяжелый взгляд. — Я даже не буду спрашивать, что именно вы пили с утра и где это нашли. — А еще совершенно невыносимы. Я даже готов обидеться. А обида гостя — пятно на репутации хозяина. — И чем мне загладить свою вину? — Цзян Чэн сузил глаза, ничем другим не отмечая, что заметил его попытки ответить в той же манере. — Заслужить прощение за свои резкие слова будет непросто, — Лань Си Чэнь, в голову которого пришла идея, подошел почти вплотную. Медленно выдохнул, искренне надеясь, что за эту шалость не будет выставлен вон, и стянул с головы Цзян Чэна ленту и заколку. Отпущенные на свободу волосы тяжелой волной легли на плечи, Цзян Чэн возмущенно вскинулся, а зачарованный Лань Си Чэнь пропустил сквозь пальцы волнистую прядку, наслаждаясь ощущением текущего шелка. В таком обрамлении лицо Цзян Чэна стало мягче, беззащитней, моложе. И сам Цзян Чэн — словно ежик, лишившийся враз своих иголок. — Вы… — Лань Си Чэнь сглотнул. И голос внезапно просел. — Вы действительно невероятны. — Цзэ У Цзюнь! — и даже явная угроза в голосе разозлившегося Цзян Чэна не пугала. — Это переходит все границы. Цзян Чэн поднял руки, чтобы вернуть себе прежнюю прическу, но Лань Си Чэнь подался к нему, кладя ладони на пальцы. — Нет. Пожалуйста. Я хочу нарисовать вас именно таким. Никто и никогда не увидит этот портрет, как никто не видел вас с распущенными волосами. Я обещаю вам. Никто и никогда. Он будет только для меня. Позвольте. — Лань Си Чэнь. От звуков собственного имени, которое Цзян Чэн произнес в первый раз с момента их знакомства, Лань Си Чэнь вздрогнул. Похоже, он сделал то, что делать был не должен. Задел гораздо глубже, чем сам мог предположить. Но делать вид, что ничего не произошло — неправильно. Так что только вперед, до самого конца. — Простите мне мое самоуправство, — с настоящей виной в голосе произнес он. — Я не знаю причин, по которым вы не хотите, чтобы кто-то видел вас таким. Я не хотел причинить вам боль или разозлить вас. Но я сохраню это в своем сердце. — Нет никаких причин, — криво усмехнулся Цзян Чэн, из которого словно весь воздух выпустили. — С распущенными волосами я выгляжу смазливым мальчишкой, а это не то, что нужно Главе Ордена. — Но ваши глаза выдают вас. Ваш характер и силу. Любой, кто заглянет в них, — поймет, какой вы на самом деле. Но такой вы, как сейчас… Это слишком большое искушение. Позвольте мне нарисовать вас таким. — Вам нравится мысль быть единственным? — Нравится, — не стал отрицать Лань Си Чэнь и, поправив его прядку, отошел к холсту. Сделал пару глубоких вдохов-выдохов и взялся за кисть. Мазки ложились на холст легко. Лань Си Чэнь не мог вспомнить, когда еще он рисовал с таким удовольствием и упоением, откровенно и беззастенчиво любуясь своей моделью. Лицо Цзян Чэна, его черты, разрез глаз и разлет бровей — все в нем приводило Лань Си Чэня в восторг. И он даже не понял, когда и в какой момент этот восторг сменился возбуждением. Легким, сладким, немного тянущим возбуждением, от которого было не больно, а томно. Когда краснеют губы, когда язык раз за разом проходится по ним в очередной бесполезной попытке увлажнить. Когда дыхание становится чуть более тяжелым, а желания приобретают иной оттенок. Коснуться губами губ, почувствовать их вкус. Испугаться бы, сгореть со стыда, ибо такие мысли недостойны и далеки от пристойности и благочестия. Но взгляд Цзян Чэна, его дыхание, и эта тягучая тишина только больше затягивали его в водоворот. Даже будучи юным адептом, Лань Си Чэнь не испытывал подобных желаний с такой силой. Свое взросление он перенес вполне спокойно под бдительным присмотром учителей и с помощью холодных источников и не мог даже предположить, что внутри него осталось что-то… такое. Он не раз становился свидетелем поцелуев брата с супругом. Видел, каким пожаром горят глаза Лань Чжаня. И спокойно проходил мимо, сначала погруженный в свое прошлое, а потом — даже не допуская мысли о том, что у него может быть так же. У него и не было так же. Его желание не туманило рассудок, от него не дрожали пальцы. Но если бы сейчас Цзян Чэн протянул ему руку — он, не колеблясь, принял бы ее, забыв о собственной добродетели. У него никогда не было отношений, не считая единичных экспериментов в шестнадцать с самим собой и женщиной гораздо старше него, благодаря которой он мог не считаться девственником. Но мужчины никогда его не привлекали, хотя, как художник, он ценил красоту и не делил ее на мужскую и женскую. Но из любого правила есть исключения. И, возможно, он действительно испугался бы собственных эмоций, если бы не билась на краю сознания мысль о том, что, возможно, всему виной не сам Цзян Чэн, а живопись. Что его возбуждение — лишь следствие того, что он в первый раз держит кисть за долгое время и занимается любимым делом. Тогда все это растает без следа, как только волшебство создания картины уйдет, а Цзян Чэн перестанет быть моделью. Соберет свои волосы, повзрослеет и станет все тем же ехидным мужчиной, которого Лань Си Чэнь узнал. *** …Солнце уже закатилось за горизонт, и сумерки наполнили комнату, когда Лань Си Чэнь наконец отложил кисть. Оценил свою работу и улыбнулся, оставшись доволен увиденным. Цзян Чэн получился именно таким, каким он его увидел. Осталось только добавить фон и несколько деталей. — Спасибо, — с чувством выдохнул он, поднимаясь с места. Цзян Чэн, облегченно вздохнув, тут же принялся собирать волосы. — Не скажу, что подобное времяпровождение в списке моих любимых. У меня затекли спина и плечи. — О, а вот и стенания, — Лань Си Чэнь улыбнулся. Он давно не чувствовал такого подъема. И настроение было отличным. Словно… словно все, что когда-то произошло — перестало иметь для него значение. Или он просто наконец-то смирился со своим прошлым. — Я терпел, держа их в себе, несколько часов. Так что имею право, — Цзян Чэн встал, потянулся, разминая затекшее тело, и взгляд Лань Си Чэня поневоле прикипел к его подтянутой фигуре и тому, как натянулась ткань на груди и прессе. — Надеюсь, мои страдания этого стоили, и вы довольны. — Да. Я давно не испытывал такого удовольствия. — Я могу посмотреть? — Работа еще не закончена. — То есть — нет? — То есть позже, когда я завершу ее. И нет, я вам ее не оставлю. — Я и не прошу. У меня нет желания лицезреть свою физиономию где-то еще, кроме зеркала. Но… может быть, если у вас найдутся время и желание — вы напишете портрет Цзинь Лина? Он взрослеет и меняется, а мне хотелось бы сохранить его таким, какой он сейчас. — Юным, дерзким и очень ранимым? Боюсь, он будет не в восторге от идеи. — Это мои проблемы — убедить его. Но во всем этом не будет смысла, если вы откажетесь. Лань Си Чэнь опустил взгляд. — Я не могу обещать, как бы ни хотел. Это не зависит от моего желания. — Даже если Цзинь Лин — модель гораздо более интересная, чем я? — Красота — в глазах смотрящего, — ответил Лань Си Чэнь, уже перестав удивляться тем словам, которые срываются с его собственных губ. — Я не понимаю, — спустя долгое мгновение молчания Цзян Чэн покачал головой. — Но больше не буду вас пытать. Но вот об ужине напомню. Даже художники должны питаться не только воздухом. Иначе сил поднять кисточку не останется. Вы любите сладкое? Лань Си Чэнь метнул на него быстрый взгляд. — Вчера я съел слишком много пирожных? Цзян Чэн недоуменно сморгнул и залился смехом, прижимая ладонь к лицу. — О, небеса… Вы просто очаровательны. Я не знаю, сколько пирожных вы вчера съели, — он пофыркивал совсем как кошка и даже не пытался вернуть себе серьезный вид. — Но я прикажу приготовить больше. — Не надо! — Это уже мне решать, — Цзян Чэн отнял руку от лица, глядя на него. — К сожалению, дела не ждут, так что мне придется вас покинуть. Надеюсь, вы все-таки не забудете про ужин. Иначе я буду вынужден привести вас на него, перекинув через плечо. И я не думаю, что такой способ вам понравится, даже если Вэй Ин и ваши адепты будут в восторге. — Я приду, — с преувеличенным раздражением бросил Лань Си Чэнь, и Цзян Чэн, хмыкнув себе под нос, оставил его одного. …Ему нужно на воздух. На чистый свежий и прохладный воздух. Одному. Лань Си Чэнь медленно выдохнул и, приведя в порядок инструменты и укрыв холст от нечаянного взгляда, оделся и вышел из резиденции. Немного поразмыслив, он решил прогуляться к пристани. Подальше от вездесущих слуг и внимания их хозяина. К вечеру еще больше похолодало. Снег под ногами скрипел, редкие снежинки искрились в свете факелов. Обычная городская суета не раздражала, но и покоя в сердце не было. Что-то странное происходило с ним, Лань Си Ченем. Еще три дня назад он чувствовал себя живым призраком, бесплотной тенью, скользящей между живыми. Его память была его палачом, а будущее виделось безрадостным и унылым. Всего три дня назад. И как много изменилось за эти три дня! Он улыбается, даже смеется, снова дышит легко и свободно, и обрел вдохновение. И он снова слышит свое сердце. И совсем не хочется думать о том, что так стучит оно только рядом с Цзян Чэном. Человеком, чьи глаза — самое красивое, что когда-либо видел Лань Си Чэнь. — Цзэ У Цзюнь! Лань Си Чэнь по инерции сделал еще несколько шагов вперед и остановился, словно уткнувшись в невидимую стену. Этот голос. Тут же захотелось скрыться, как бы малодушно это не было. — Не Хуай Сан, — вместо этого он медленно развернулся навстречу спешащему Верховному заклинателю. И куда только ушла вся неловкость, легкая неуклюжесть и робость «Незнайки»? Насколько хорошим актером Не Хуай Сан должен быть, если смог обманывать столько лет всех? — Лань Си Чэнь, — Не Хуай Сан улыбнулся почти так же, как когда-то, но взгляд — цепкий, пронизывающий был полон совсем другого чувства. И он больше не называл его старшим братом. Словно все, что было до — было в какой-то другой жизни и не с ними. — Я хотел бы поговорить с вами. — Если вы о том, что произошло в храме, то я не хочу об этом говорить, — холодно, но вежливо ответил Лань Си Чэнь. — О, я не стал бы беспокоить вас по такому поводу. Все, что я хотел попросить у вас — это чтобы вы уехали. Празднество закончилось, причин находиться здесь больше нет. — Вы выгоняете меня? — Лань Си Чэнь вскинул бровь. Удивление было сильным. Не Хуай Сан хоть и перестал быть тем «Незнайкой», над которым все смеялись, никогда не позволил бы себе такого неуважения. Без серьезной на то причины. — Я не имею на это права, у Пристани Лотоса есть Глава, и это не я. Я всего лишь прошу, — Не Хуай Сан прижал руки к груди, изображая смирение и мольбу. — Вы вернулись в мир, но мне кажется, что вы не готовы снова стать его частью. Или этот мир не готов принять вас. Еще не готов. Лань Си Чэнь медленно выдохнул. Что-то в голосе Не Хуай Сана, его позе или взгляде… Лань Си Чэнь не видел лжи. Но и всей правды Не Хуай Сан не говорил тоже. — Может, не стоит отвечать за весь мир? И я благодарен за такую заботу обо мне, но воздух Пристани Лотоса мне нравится не меньше. К тому же здесь мой брат и мой зять. Было бы невежливо оставить их. — Разве дела Ордена не требуют вашего присутствия? Лань Си Чэнь сделал шаг, вынуждая Не Хуай Сана выпрямиться и заглянуть в глаза. Кажется, он понял, в чем проблема. Но это было так нелепо, что Лань Си Чэнь не поверил сам себе. — Я хотел бы знать истинную причину вашей настойчивости. Вам ведь все равно, куда именно меня отсылать, главное, чтобы подальше отсюда. Уж не в хозяине ли Пристани Лотоса дело? Не Хуай Сан улыбнулся. Мило, чуть наивно. — Цзян Чэн — мой друг. Я всего лишь хотел помочь ему. Мне кажется, его обещание тяготит его. — Какое обещание? — Вэй Ин попросил его отвлечь вас. И он, и ваш брат очень беспокоятся о вас. А Цзян Чэн — лучший раздражитель из всех возможных. — Он пообещал им отвлечь меня? — одними губами спросил он. Сердце замерло в своей наивысшей точке, и вдруг стало трудно дышать. — Всего лишь чтобы вы не чувствовали себя здесь одиноко. Это невероятно мило. Цзян Чэн очень добр, — Не Хуай Сан расцвел улыбкой. — Разумеется, это тайна, и я бы никогда не раскрыл ее вам, если бы не видел, как суета Пристани Лотоса тяжела для вас. — Это… — Лань Си Чэнь не знал, что сказать. Разочарование разливалось внутри едкой желчью, горчило на языке. — Я подумаю об этом. Сейчас он был готов пообещать что угодно, только бы остаться одному. — Я не сомневаюсь в вашем верном решении, Цзэ У Цзюнь, — Не Хуай Сан обозначил поклон и ушел, оставив Лань Си Чэна одного. Разбитого и раздавленного. А он… Не было злости или обиды. Была только глупая и такая сильная боль. Цзян Чэн… Лань Си Чэнь развернулся и поспешил прочь. От резкого движения накидка соскользнула с плеч, но он даже не стал ее поднимать. Ложь. Все ложь. И слова, и эта накидка. Снова ложь! Кажется, даже сам воздух стал гуще, еще холоднее. Так трудно дышать. Пристань Лотоса мгновенно выцвела, звуки ушли. Только горечь во рту, стиснутые кулаки и сухо горящие глаза были реальными. Кажется, сама земля под ногами начала жечь, и Лань Си Чэнь почти сорвался на бег. Спрятать лицо, вернуться домой, что угодно, только бы не ходить по той же земле. Ложь… Среди десятка пришвартованных лодок найти ту, на которой они приплыли, было нетрудно. Он перемахнул на ее борт и забился в свою каюту, пряча потемневшее перекошенное лицо. Его самоконтроль трещал по швам, а здесь его никто не увидит. И можно… можно отпустить себя. Хотелось орать и крушить скудную обстановку, но он только сжался, как когда-то в своей почти такой же крохотной келье. Наверное, это его наказание. И бесполезны размышления о том, что он, в общем-то, не имеет права на обиду. Цзян Чэн ничего не обещал ему, не предлагал. Он просто заботился в своей неповторимой манере. По велению сердца? Или по просьбе? И что еще он был готов сделать ради Вэй Ина? Ложь? Только кто солгал? Цзян Чэн, окружая его заботой, или Лань Си Чэнь — сам себе, поверив в то, во что хотел верить. Разочарование в самом себе, почти детская обида на брата и зятя, неправильная ненависть к Не Хуай Сану накатывали, как волны на песок. Шипели, отступали и накрывали снова. И крутились в голове раз за разом колючие мысли. Он понимал, как глупо все то, о чем он думает, что это — истерика, и она недостойна мужчины, но поделать с собой ничего не мог. Он поверил заботе, что, возможно, нужен кому-то. Голодное до радости сердце ликовало всего лишь несколько часов назад. И вот теперь… Он уже почти не чувствовал холода. Мерное покачивание лодки убаюкивало. Но это опасно. Если он задержится здесь еще немного, то уснет навсегда. А это слишком просто. Такой исход — не для него. Он не заслужил такую быструю смерть. Не Мин Цзюэ, А-Яо… Сердце уже привычно сжалось и перед глазами вновь замелькали картинки прошлого. Их встречи, смех, нотации и теплая улыбка. Ложь. Правда. И его слепота — лишь его вина. Он был весь в своей памяти, словно во сне, когда его плечо сжали безжалостные пальцы, а далекий окрик всколыхнул туман, который окутывал его пуховым платком. Лань Си Чэнь с трудом открыл глаза, удивляясь, почему слиплись ресницы, напоролся на бешеный и испуганный взгляд Цзян Чэна, и губы дрогнули в улыбке. Даже такой тот был невероятно красив. — Вань Инь… — Скажите ради всех богов и небес, какого демона вы вдруг решили покончить жизнь самоубийством таким способом?! И что вам сделал я, если вы решили преподнести мне такой подарок?! — Цзян Чэн рычал, вокруг суетился кто-то еще. Лань Си Чэня вытянули из его угла, растормошили, прижали к теплой груди. Запахло алкоголем, в губы ткнулось холодное горлышко, но Лань Си Чэнь упрямо мотнул головой. Он не будет пить. Цзян Чэн выругался, отвернулся, хлебнул из кувшина сам и… По всему телу Лань Си Чэня прошла дрожь, и сразу следом — жар, от которого мгновенно заломило кости, и его словно сбросило с небес на землю, окунув в реальность. Он слабо вскинулся, но было поздно. Губы прижались к губам, язык прошелся горячей лаской, вынуждая приоткрыть рот, и внутрь полился обжигающий алкоголь. Лань Си Чэнь впился пальцами в плечи Цзян Чэна, но тот отстранился только, когда последняя капля оказалась внутри. — Вы с ума сошли?! — О, вы снова живы, — Цзян Чэн все еще злился. Его голос был полон гнева и чуть подрагивал от эмоций, и Лань Си Чэнь невольно вжал голову в плечи. Попробовал пошевелиться, чтобы выбраться из слишком тесных объятий, но был мгновенно поднят на руки. — Лучше не дергайтесь, — рыкнул Цзян Чэн, вынесший его на палубу, словно жених — невесту. — И будьте добры выжить, чтобы я мог убить вас собственноручно. — Поставьте меня, — слабо запротестовал Лань Си Чэнь. Ему было стыдно, от возвращающегося тепла начало ломить тело. И эта боль — сильная, острая, заставляла его стискивать мех накидки Цзян Чэна все сильнее. — Нет уж. Вы потеряли мое доверие. Я надеялся, что вы взрослый и благоразумный человек, но, видимо, зря. Вы обещали мне не делать глупостей. — Вы тоже обещали, — он не успел удержать живущую внутри обиду, и та запела в его голосе упреком. Цзян Чэн кинул на него странный взгляд, но отвечать не стал. Он шел быстро, на ходу отдавая приказания о теплой постели и очаге, о вине со специями. Он даже умудрился унять Вэй Ина, голос которого доносился до Лань Си Чэня сквозь пелену. Но, когда они оказались в комнате, явно не его комнате, он попытался еще раз поспорить. Но был без возражений водворен на кровать, где за него принялись умелые руки. Бросивший короткое в ответ на чей-то вопрос: «Я сам!» Цзян Чэн быстро снял с него обувь, ханьфу, потянулся к нижним одеждам, и Лань Си Чэнь попытался увернуться. — Не надо! — Право спорить со мной вы также потеряли, — процедил сквозь зубы Цзян Чэн. Сосредоточенное лицо, поджатые губы — Лань Си Чэнь смотрел на него и смотрел, не в силах отвести глаза. Неужели вся его забота была лишь по чужой просьбе? Оставшись практически обнаженным, Лань Си Чэнь покраснел до корней волос. И хотя Цзян Чэн действовал очень деликатно и прикрыл его согретым одеялом, все равно уткнулся в подушку*, пряча лицо. Как понять, что за чувства сейчас живут в нем? Обида, разочарование, сожаление, злость, стыд, что-то еще… На что из этого он имеет право? Разве что на стыд. — Цзэ У Цзюнь, вам нужно выпить это, если не хотите завтра слечь с жаром и лихорадкой, — голос Цзян Чэна уже не дрожал от ярости, хотя и был полон легкой угрозы. — Не беспокойтесь. Я больше не доставлю вам проблем. Как только рассветет, я уеду. Не хотелось поворачиваться, показывать лицо, но это было так глупо и по-детски. Так что, сделав над собой усилие, он все-таки отпустил подушку и весьма неловко перевернулся. Кровь бежала по стремительно расширившимся сосудам, и тело все еще ощутимо болело. Он не чувствовал холода, но легкую дрожь было не унять. — Уедете? — Цзян Чэн отдал ему пиалу и, придержав руки, чтобы горячее вино со специями не расплескалось, проследил за тем, чтобы он выпил все до капли. — Вам так плохо здесь? — Не мне, — Лань Си Чэнь мотнул головой. Алкоголь растекался по телу, щеки раскраснелись, уходила дрожь. Он не умел и не любил пить, его реакция на алкоголь была отвратительной, но сейчас опьянение чувствовалось совсем по-другому. Эмоции. Так много эмоций. Колючих, злых, темных. Они рвались наружу, пытаясь выплеснуться то ли криком, то ли слезами. Не прошлое, которое он принял. Прошлое и настоящее, в котором он был один, всегда один. Так горько и стыдно — и слова, что рвались с губ, было не удержать. — Отпустите. Не трогайте, не смотрите, не разговаривайте. — Как же он жалок! — Я вас напрягаю, вы просто обещали… вы… Цзян Чэн предельно аккуратно отставил уже пустую пиалу в сторону и, сохраняя каменное выражение лица, молча сгреб Лань Си Чэня в охапку. Прижал к себе, лишив возможности двигаться, надавил на затылок, вжимая лбом в свое плечо. И вдруг выдохнул, странно нежно: — Плачьте. Здесь нет никого, кроме нас, а вы безобразно пьяны и забудете все к утру. Просто плачьте. — Зачем вам это? Зачем вы мне помогаете? — Лань Си Чэнь не попытался отстраниться, только стиснул пальцами одежду, дыша тяжело, часто, со всхлипами. — Ведь это вам не нужно. Ничего не нужно. И я вам не нужен тоже. Стыдно-стыдно-стыдно. Это новая истерика или затянувшаяся старая? Или это алкоголь? — Кто сказал вам такой бред? — тело Цзян Чэна под руками напряглось, но Лань Си Чэнь прижался к нему еще ближе, не давая и шанса отстраниться. — Это ведь была всего лишь просьба. Мой брат и Вэй Ин попросили вас. Он действительно был пьян. Безобразно пьян. Его снова колотило, детская обида вдруг умножилась на чувство одиночества, которое преследовало его всю жизнь. И пролилась слезами. Горькими, частыми. Горячими и глупыми. Такими… нужными. А Цзян Чэн внезапно рассмеялся. С облегчением, непонятной радостью. — И все? Это и есть причина ваших слез? Не знаю, кто сказал вам это, но даже Вэй Ину не заставить меня делать то, чего я сам не хочу. Цзэ У Цзюнь, Лань Си Чэнь… — он все-таки смог отстранить его от себя и заглянуть в лицо. Покачал головой, проследил кончиком пальца мокрую дорожку, дотронулся до слипшихся кончиков ресниц. И улыбнулся. Невероятно тепло, почти нежно. Так непохоже на того Цзян Чэна, которого все знали. — Вы не понимаете, — Лань Си Чэнь вздрагивал от этих касаний, беспомощно терзал уже мокрую от его слез одежду. Он почти сидел на коленях Цзян Чэна, завернутый только в одеяло, с оголившимися плечами. Он должен был бы сгореть со стыда, но рассудок холодно отмечал, что он пьян, а значит, можно. — Один. Я всегда один. Это холодно. Но рядом с вами было тепло. Мне казалось… казалось… — Теперь я понимаю, почему в Облачных Глубинах запрещено пить. Подумать только, а раньше я считал это правило глупым, — хмыкнул Цзян Чэн. — Перестаньте надо мной смеяться. — Если я перестану смеяться, я вас поцелую. И это вам не понравится гораздо больше. — Но ведь пьян я, а не вы, — с беспощадной логикой пьяного человека, настроение которого меняется мгновенно, заявил Лань Си Чэнь. Он давно перестал пытаться понять, что за клубок эмоций живет в нем. И мысли словно пустились в пляс. Только где-то на краю сознания жило понимание, что он ведет себя странно, стыдно, недостойно. Что нужно возмутиться, вспомнить, кто он и где он. О своих достоинстве и гордости. Но все меркло, размывалось, превращаясь в далекий туман. — И такой вы — бесконечно милы. Настолько, что мне тяжело удержаться. — Пьяный и плачущий? — С распухшим носом, дрожащими губами, обиженный, растрепанный и беззащитный? Да, несомненно, — Цзян Чэн медленно выдохнул и снова прижал его к себе, словно ребенка. — Вы сломаны, Цзэ У Цзюнь. Правилами, воспитанием, репутацией, чужими надеждами и вероломством. — Где вы были всю мою жизнь? — шепнул Лань Си Чэнь, зажмуриваясь. Что бы было, если бы его другом стал не Гуан Яо, а Цзян Чэн? — Умирал от ненависти, горел жаждой мести и баловал племянника. Тогда я никого не слышал и не хотел никого слушать. Я жил совсем другими эмоциями. И диалог бы у нас тогда точно не получился. Когда я говорил, что мы все изменились — именно это я и имел в виду. — У вас был второй шанс разобраться со всем. — Ну, этот счет друг к другу у нас примерно был одинаковым, так что мы обошлись легким мордобоем и знатной пьянкой. Он наставил мне синяков, а я его перепил. На этом и помирились, — тепло фыркнул Цзян Чэн, ни на секунду не ослабивший объятия, из которых Лань Си Чэнь отчаянно не хотел выбираться. — Боюсь, такой способ мне не подойдет, — пробормотал Лань Си Чэнь. Он разжал пальцы, отпустив многострадальную одежду Цзян Чэна, и принялся ее разглаживать. — Определенно. Но я не хотел бы, чтобы вы перестали сиять потому, что когда-то доверились не тому человеку. — Сиять? — Лань Си Чэнь вскинул взгляд на него, для чего пришлось откинуть голову на словно специально подставленное плечо. Цзян Чэн только вздохнул, глядя на него. От его глаз, потемневших, тлеющих, почему-то бросило в жар. — Сиять, — повторил Цзян Чэн. Костяшками пальцев провел по скуле, подбородку, кончиками коснулся припухших от слез губ. Лань Си Чэнь выдохнул, чувствуя, как словно закипает кровь в венах. — Что вы… — и горло свело. Прикосновение губ к губам было легким, почти неощутимым. Цзян Чэн коснулся раз, другой. Проследил контур, не отрывая своих губ, прихватил нижнюю, обласкал верхнюю. И Лань Си Чэнь вместо того, чтобы оттолкнуть, возмутиться, подался навстречу, отвечая. Также легко, пробуя, изучая. Сам не заметил, как обнял ладонями лицо, не давая и шанса отстраниться. Почти невинные поцелуи разливались жидким неторопливым огнем по телу, вызывая не желание, а томление и странный трепет. И туман в голове был таким сладким и мягким. И даже когда они закончились, Лань Си Чэнь не отшатнулся, а прижался к плечу. — Спасибо? — неуверенность Цзян Чэна почти рассмешила Лань Си Чэна. — Нет, если это был вопрос о том, не благодарность ли это с моей стороны. Во всех остальных случаях — мне понравилось. — Это значит, что вы не убьете меня, когда протрезвеете? — Цзян Чэн медленно выдохнул и, подхватив его на руки, уложил на подушку. Лишившийся его поддержки и тепла, Лань Си Чэнь тут же схватил его за руку, испугавшись, что сейчас останется один. — Не уходите. — Это моя постель, — Цзян Чэн улыбнулся. — А я слишком эгоист для того, чтобы лишаться комфорта собственной кровати. Так что я вернусь. И очень надеюсь, что к тому моменту вы будете спать. Вам нужно отдохнуть. Этот день был долгим и нервным. Вы меня здорово напугали. И я еще спрошу, кто сказал вам эту чушь про обещание. — Так все было не так? — Да, я уже говорил. Кто-то явно переоценил влияние Вэй Ина на меня. Но даже если бы это была правда, говорить об этом вам — слишком жестоко. И я, кажется, догадываюсь, кто бы это мог быть. Но он вас больше не потревожит. — Не надо! — тут же вскинулся Лань Си Чэнь. — Я не собираюсь его убивать, но никто не смеет решать за другого и бить по больному. И этому «кому-то» пора напомнить, что я не настолько изменился, чтобы не выбить зубы любому, кто посмеет обидеть дорогих мне людей. Кем бы он ни был. — А я вам дорог? — Кажется, вы пьяны гораздо больше, чем я предполагал, — Цзян Чэн только глаза закатил. Потянулся, чмокнул в нос и отстранился, вставая с кровати. — Да, Цзэ У Цзюнь. За эти три дня вы стали мне бесконечно дороги, видимо, из-за потраченных на вас нервов. — Вы отвратительны! — в Цзян Чэна полетела подушка, и тот со смехом увернулся. — Я вам это припомню, — пригрозил он и покинул комнату, все также смеясь. Оставшись один, Лань Си Чэнь подгреб под себя другую подушку и уткнулся в нее носом. В голове царил полный хаос, но губы сами собой расползались в улыбке. Проблемы и переживания вечера ушли, но на их место пришли новые. Он целовался с Цзян Чэном. И как же хорошо это было. Возможно, завтра ему будет стыдно, и он не сможет заставить себя поднять взгляд, но сегодня он не жалел ни одной секунды. У Цзян Чэна такие мягкие губы, такие сладкие. Лань Си Чэнь отстранился, коснулся своих собственных губ и улыбнулся. Вздохнул и наконец закрыл глаза. Под веками мир словно покачивался, но тело наливалось тяжестью, и он ускользнул в сон, успев подумать только о том, что на нем почти ничего не надето, а Цзян Чэн грозился вернуться. _________________ *Я знаю, на каких подушках на самом деле спали заклинатели, но как по мне - это та еще пытка, так что нефритовую и иже с ним подушку я заменила на обычную, мягкую.