После мрака свет

Николай уверенно читает один из своих небольших рассказов. Гости смотрят с нескрываемым интересом, изредка переглядываются друг с другом, но молчат. Едва Гоголь закрывает книгу, раздаются аплодисменты. — Браво, Николай Васильевич! — Пушкин улыбается, подходя к Коле. Николай поднимает глаза и сталкивается взглядом с Фандориным. Тот невозмутим, по красивому лицу невозможно понять, о чем он думает и понравилось ли ему чтение. — Александр Сергеевич… — робко обращается к великому поэту Николай, — а Ваш гость… Статский советник… — Хотите познакомиться поближе? Не стесняйтесь, Николай Васильевич! Николай смотрит, как копия Якова Петровича изящно проходит через всю комнату и с легким наклоном головы останавливается рядом с ними. — П-прекрасный слог, Николай Васильевич, — негромко признает Фандорин, — искренне надеюсь, что вы не будете останавливаться на достигнутом. Александр Сергеевич, сияя во все тридцать два, проскальзывает между ними к другим гостям. Николай нервно прикусывает нижнюю губу, мнет в кармане носовой платок. — Я не хочу делать вид, что не догадываюсь, кто вы, — начинает Гоголь, собравшись с силами и подняв голову. — И я в-вовсе не собираюсь вводить вас в заблуждение, — в тон ему откликается Эраст Петрович, — к сожалению, мы представлены только сейчас, но имею честь быть наслышанным о вас. — Полагаю, Яков Петрович отзывался обо мне как о глупом человеке, отказавшимся вступить в Орден господина Бенкендорфа? — прохладно откликается Коля. — Вовсе нет. Я слышал о вас в исключительно доброжелательном т-тоне. Мой старший брат Яков сожалеет о вашей размолвке. — Простите, господин статский советник, но я не хочу обсуждать всё, что произошло между Яковом Петровичем и мной даже с вами, — еще тише произносит Николай, но уверенности не теряет. — Понимаю вас, — спокойно реагирует на это Фандорин, — прошу, называйте меня Эраст Петрович. Я не желаю вам зла, Николай Васильевич, вне зависимости, что произошло между вами и моим братом. Будьте уверены, что мне действительно понравилась ваша замечательная книга, и я хотел бы увидеть и другие ваши произведения на полках магазинов. Честь имею, — и слегка поклонившись, он отходит от Николая. Гоголь молча смотрит ему вслед, потом находит взглядом Александра Сергеевича и просит у него дозволения покинуть вечер по причине головной боли. Пушкин искренне расстроен, но милостиво отпускает гостя, взяв с него напоследок обещание прийти на следующий прием. Николай, разумеется, слово дает, благодарит и откланивается. После его ухода Пушкин подходит к по-прежнему невозмутимому Эрасту: — Какой приятный молодой человек и несомненно талантливый, Эраст Петрович. Вы согласны? — Разумеется. И я благодарен вам, Александр Сергеевич, что вы п-пригласили господина Гоголя, — откликается Фандорин. — Нам нужны молодые таланты, — улыбается Пушкин и протягивает руку — вас я тоже жду в гости на следующей неделе. — Благодарю, Александр Сергеевич, п-постараюсь не п-подвести вас, — Эраст с теплотой пожимает руку поэта и тоже прощается с ним.

***

Брата Эраст находит в его кабинете, с мрачным видом читающего какое-то письмо. Ни слова не говоря, Фандорин встает за его спиной и начинает неторопливо разминать шею и плечи. — Ты хочешь, чтобы я уснул? — немного погодя откликается Яков, задирая голову и пристально вглядываясь в довольную физиономию брата. — Хочу, чтобы ты по-б-больше отдыхал, — отзывается Эраст, на миг прижавшись щекой к виску брата, — я видел Николая Васильевича, Яков. У П-Пушкина. — Любопытное чудовище, — недовольно бурчит Гуро, — зачем ты лезешь в мои дела? — Т-твои дела — м-мои дела. И вообще, Яш, расскажи мне, что т-там у вас случилось? — Ничего, о чем следовало бы говорить. — А что с Николаем Васильевичем п-произошло? Почему он выглядит так, словно его в любой момент п-пристрелят? — укоризненно замечает Фандорин. — Ну, скажем так: у Николая Васильевича действительно имеется довольно неприятный опыт общения с большим количеством народа. Его, насколько мне помнится, заживо закопали, потом пытались сжечь на костре, а петлю с его шеи я снимал собственноручно. — Расскажи, — голос Эраста становится тише, он обходит кресло и присаживается на край стола, взглянув на брата с искренним интересом, — Яш, расскажи, ну п-пожалуйста… Яков хмурится несколько мгновений, но под внимательным, чуть укоризненным взглядом брата не сдерживается: — Ладно… Он берет руку Эраста и начинает негромко рассказывать: о первой встрече, о том, как Николай сам порывался поехать с ним, про то, как пришлось инсценировать собственную смерть, жить в лесу, потом спасать Гоголя от разъяренных крестьян. А заканчивает на том, как бросает на прощание Николаю те самые слова, про вечера. Эраст слушает внимательно, не прерывает, изредка кивает и бессознательно поглаживает пальцы брата в своей руке. А когда Гуро заканчивает рассказ, Фандорин хмурится: — Ну и з-зачем тебе это, Яш? З-зачем так было говорить? — Да потому что больно, Эраст… Сам не понимаешь, что ли? — как-то безнадежно признается Яков и слегка качает головой: — а что теперь делать, как исправлять, я не знаю… — Как исправлять? Вместе! — Фандорин смотрит на брата с сочувствием, — раз уж заварил ты эту к-кашу, расхлебывать вместе б-будем. — Не твоя это забота… — тихо откликается Яков, но Эраст возмущенно вскидывает руками: — А чья? И в глазах такое сочувствие, что и возразить нечего.

***

По возвращению домой Николай сразу ложится и укрывается с головой одеялом. Так себе защита, но бессознательно действительно хочется зарыться в какую-нибудь глубокую нору и сидеть там, не выказывая носа. И откуда взялся этот Фандорин? Что ему нужно? Николай, конечно, понимает, что он наивен, но случайное появление брата своего врага на приеме у Пушкина за случайность считать не может. Не верит Гоголь больше ни в какие случайности. Где-то глубоко-глубоко внутри Николай знает, что они обязательно встретятся с Гуро. Не могут не встретиться, тем более, в одном городе живут. Хоть переезжай. И не если, а когда эта встреча произойдет, нужно знать, что сказать. Николай поворачивается на другой бок и мучительно думает. Первое, что лезет в голову, так это вопрос — за что? За что, Яков Петрович? Спасти жизнь и тут же этой жизнью рискнуть? Или просто спасать ради того, чтобы в удобный момент пожертвовать? Здравый смысл негромко напоминает, что в Полтаву Гуро его за собой не тащил — Николай сам напросился. Но Коля тут взбрыкивает — у Якова Петровича аж досье на него из Третьего отделения есть! И он каким-то образом узнал тайну рождения! Как, откуда, черт возьми? Непростой, ох, непростой человек, Яков Петрович Гуро. И дело не в глазах этих бездонных, не в усмешке на губах, не в мягких интонациях голоса. Нет, дело совсем в другом. Только вот почему Коля это всё забыть не может, как ни пытается? А тут уже и братец объявился. Младший. Похожий как близнец, только лет на двенадцать-пятнадцать моложе. И немного другой. Это чувствуется. Возможно, более честный и прямой. Но связываться с ним не хочется. Вернее, хочется, но страшно. Николай некоторое время крутится с боку на бок, пытаясь улечься поудобнее. Засыпает с трудом в третьем часу ночи. И снится ему Яков Петрович в алом шелковом домашнем халате, с дьявольской усмешкой в черных глазах: — Ну что, Николай Васильевич? Признавайтесь, скучали по мне?