После мрака свет

Спускаясь еще одной ступенькой вниз, Николай чувствует, как пропадает вся его уверенность. В душе вскипает тревога, нарастая с каждым шагом, приближающим его к Гуро. Что сказать? Как выдержать этот своеобразный поединок? Николай достаточно насмотрелся на поступки Якова Петровича, поэтому сейчас у него было уже довольно четкое понимание ситуации. Во-первых, инициатива привезти его в дом была явно Эраста. Гуро, скорее всего, вообще об этом ничего не знал. Получается, Гоголь — незваный гость. Во-вторых, этот дом — территория, подвластная Якову Петровичу. И, наконец, в-третьих, расстались они в столь неприятных обстоятельствах, что вспоминать об этом не хотелось совсем. Но придется, очевидно. Яков Петрович обнаруживается у окна, спиной к дверям, когда в них появляется Гоголь. Следователь смотрит на улицу, откуда льётся в помещение солнечный свет. Картинка кажется безмятежной и очень домашней, но это только с виду. Николай тревожно делает шаг вперед. — Я рад, что вам гораздо лучше, Николай Васильевич. Вы очень испугали моего брата, — негромко произносит Гуро, поворачиваясь наконец лицом к гостю. Николай замирает под этим пронизывающим взглядом, но глаза не опускает. — Я очень ему благодарен за заботу. — Да, у Эраста есть такая привычка… Он, знаете ли, очень любит всё необычное, экзотическое. Был в Японии и привез с собой камердинера, встретился с вами, и вот вы здесь, — по губам змеится усмешка. — Я оказался здесь не по своей воле, — с холодком отзывается Гоголь, — и не переходил вам дорогу. — Совершенно верно, — Яков прищуривается, наклонив голову чуть в сторону, словно диковинную зверушку рассматривает, — прошу, садитесь, Николай Васильевич, а то чай остынет. — Я не буду больше докучать вам, — суховато отвечает Николай, опустившись на стул и взглянув на Якова через стол, — я прекрасно помню наш последний разговор. — Как и я. Вы не желаете иметь со мной ничего общего. Однако почти неделю вы провели под моей крышей, питались тем, что вам готовили на моей кухне, и вообще были гостем. Так что, полагаю, совсем распрощаться со мной у вас не получится, голубчик, — лукаво улыбается Гуро. Николай отводит взгляд. На языке вертятся нехорошие слова, однако высказать их равносильно самоубийству. — Знаете, я почти уверен, что вы не выгнали меня из своего дома только потому, что хотите использовать это для себя. Теперь я вам должен, но прежде — Эрасту Петровичу. Яков кивает, взглянув на Гоголя с одобрением. — А вы вовсе не такой наивный, каким хотите казаться. Полагаю, ваша Тёмная суть сказывается. — И чего же мне ждать? — Николай понижает голос, поскольку тот может дрогнуть в любую минуту, — вы снова используете меня как наживку? Будете с моей помощью ловить очередную ведьму? — А это интересная идея, — смеется Яков, неожиданно тепло взглянув на Николая. Как же он по нему все-таки соскучился… — Но вы не тревожьтесь, я вовсе не такая сволочь, как вам кажется. А может, и такая, все зависит от того, как вы сами на это посмотрите. — Так чего вы хотите? — Гоголь хмурится, впиваясь в следователя хмурым, настороженным взглядом. Яков смотрит на него примерно минуту, потом неожиданно мягко улыбается: — Пейте чай, Николай Васильевич. Отдыхайте. Поговорим позже. Гоголь явно порывается возразить, но тут в столовую входит Маса. Японец учтиво кланяется Гуро, бросает на Николая полный участия взгляд и кладет на стол небольшой мешочек: — Николай-сан должен выздороветь. Пусть заваривает травы, когда будет дома. — Спасибо, Маса, — с благодарностью улыбнувшись камердинеру, признательно кивает Николай, — что бы я без тебя делал. — Николай-сан без Масы болел, — отзывается слуга и по совместительству друг Фандорина. Яков наблюдает за этой сценой, спрятав за чашкой чая улыбку. Появление Масы разряжает обстановку. Николай уже не выглядит таким взъерошенным и напряженным, да и чай ему явно понравился. Он даже перестает хмуриться, но когда Яков жестом предлагает ему перейти в гостиную, сразу вжимает голову в плечи, а пальцы слегка подрагивают. В гостиной Яков предлагает гостю кресло, а сам садится на диван, положив ногу на ногу взглянув на Николая украдкой, оценивая его состояние. Гоголь забивается в кресло как можно глубже, оглядывается по сторонам, изредка покашливает — болезнь еще не до конца сдала свои позиции. Яков делает глубокий вдох, настраивая себя на мучительный разговор для них обоих. — Николай Васильевич… Вот вы вернулись в Петербург. Чем занимались, помимо того, как снова запили? При одном только упоминании о тех днях губы Гоголя подергиваются, он бледнеет, хотя, казалось, больше уже некуда, встряхивает копной черных волос и насуплено смотрит на следователя. — Я книгу написал… — Да, читал, прелестнейшие рассказы, должен заметить. Я был прав, когда говорил вам про страдания, не так ли? — Яков мягко улыбается, однако его улыбка для Николая как скальпель по ране. Ходить вокруг да около у Николая нет сил, да и желания, если честно, тоже нет. Он непроизвольно сжимает пальцы в кулаки и поднимается на ноги: — Знаете, я, пожалуй, пойду. Слишком долго нахожусь в вашем доме… — Николай Васильевич! — в голосе Гуро прорезываются знакомые стальные нотки, — я вынужден настаивать на том, чтобы вы задержались еще на определенный срок. — Да сколько еще? Сколько еще вам будет доставлять радость мучить меня? — Взвивается Николай к собственному удивлению. Да и Яков выглядит немного удивленным, но тут же берет себя в руки. — Любезнейший мой… Вас мучить? Какое мне удовольствие? Вы сами прекрасно с этим справляетесь, поэтому и книги ваши получаются такими живыми. А я лишь хочу поговорить с вами, только и всего. — Нет, не только, — Гоголь мотает головой и вдруг делает резкий шаг к Гуро, останавливается прямо перед ним и впервые за долгое время натыкается на абсолютно серьезный, без малейшего намека на издёвку взгляд. — Знаете, что я почувствовал, когда увидел вас в том горящем сарае? Словно сердце мне выдернули. Я вас считал невероятным, потрясающим человеком. Искренним, умным. Вы не только верили мне, вы верили в меня! Впервые за всю мою жизнь я встретил того, который в ответ на мое странное поведение реагирует так! А потом… Потом, когда вы вернулись… Вы мне жизнь спасли. Вы меня вернули, понимаете вы это или нет? Вернули к жизни! Позволили вновь почувствовать себя живым! А те ваши слова… в особняке, — губы Николая кривятся, он на несколько секунд жмурится, сдерживая рыдание, огромным усилием воли загоняя всю свою боль обратно, не позволяя ей выплеснуться наружу, — я понял, что всё это время вы просто притворялись. Просто использовали меня, как наживку. Спасли мне жизнь, чтобы в нужный момент отнять её. И тогда вы меня убили. Я потерял всё. И я вас за это ненавижу! С этими словами Николай разворачивается и устремляется быстрым шагом к выходу. В три прыжка Яков догоняет его и останавливает, загородив собой дверь. — Подождите, голубчик, не будем спешить. Вы высказались, теперь позвольте и мне. Во-первых, я вас за собой силой не тянул. Вы сами напросились мне в помощники, и я принял вашу помощь, поскольку ваши необыкновенные способности, признаться, меня впечатлили. Что до моих слов о том, что при необходимости я могу вас убить… Николай Васильевич, ну вам же не пять лет! Что еще я мог сказать убийце всех этих девушек? Ведь вы единственный, через кого я мог надавить на нашу милую Всадницу. А вы так некстати действительно повели себя как ребенок, оставшись подслушивать. Некрасиво, — цокнув языком, добавляет Яков. Николай с минуту смотрит на него, а потом бросается вперед: — Да идите вы к черту! Я вас ненавижу! Я не верю вам! Я больше никогда не буду вам верить! Яков перехватывает его за руки, поскольку успевает заметить потемневшие глаза Гоголя. Белую кожу перечерчивают черные вены, секунда — и в руках Гуро уже не Николай, а существо опасное и совершенно непредсказуемое. — Николай Васильевич… — Яков резко притягивает Тёмного к себе, — вернитесь. Пожалуйста. Николай не шевелится несколько секунд, а потом странно дернувшись, возвращает привычный вид и, пошатываясь, начинает завалиться назад. Яков подхватывает его и осторожно опускает на пол. — Тише, тише… Голова не кружится? Что вы, голубчик, нельзя так нервничать. Николай ничего не отвечает, но его трясет. Он пытается подняться, однако эта вспышка полностью, кажется, истощила его силы, и он сидит на полу, совершенно потерянный и абсолютно беспомощный. Яков разглядывает его слезящиеся глаза, поникшие плечи и безвольные руки. Затем встает прямо перед ним и протягивает ладонь: — Возьмите меня за руку, Николай Васильевич. И прекращайте уже страдать.