После мрака свет

Николай поднимает голову, смотрит усталыми, совершенно измученными глазами. Весь гнев куда-то улетучился, осталась только одна щемящая боль, боль, которая возникает только от осознания, что тебя предал близкий человек. Яков ждет. Он понимает, что его гость пережил слишком много за короткий промежуток времени, что его могли убить, что ему тяжело вновь довериться. И что ему всего двадцать лет. Кто такой Николай? Юноша, еще совсем мальчишка, которому взвалили против его воли слишком тяжелое бремя, и он тащит его, продолжает нести несмотря ни на что. И уже за это его стоит уважать. Наконец Гоголь, стиснув зубы, хватается за протянутую ладонь, и Яков рывком поднимает его на ноги. Николай стоит нетвердо, смотрит из-под упавших на лоб спутанных волос угрюмо и недоверчиво. Острый прилив нежности накатывает волнами, и Яков не в силах ему противостоять — пусть Гоголь начнет протестовать, пусть сопротивляется, но ему это действительно сейчас нужно — и Гуро прижимает его к себе, обнимает крепко, не выбраться. Николай замирает под руками, потом что-то недовольно бормочет, пытаясь выкарабкаться из неожиданно сильных рук, злится. — А ну-ка живо успокоился, голубчик! — строго командует Яков, и Николай от неожиданности перестает сопротивляться. — Молодец, — тихо произносит на ухо Яков, поглаживая мальчишку по голове одной рукой, а второй крепко удерживая за пояс — не вырваться, — всё будет хорошо, я со всем разберусь, Николай Васильевич… Вы только сами на пути не стойте, а то хуже делаете сами себе. Гуро устраивает голову Николая на своём плече, шепчет что-то успокаивающее, практически убаюкивая приникшего к нему писателя. На пороге неслышной тенью возникает Эраст. Стоит, прислонившись к косяку двери, и улыбается. Яков не сразу замечает брата, но не сердится. Именно Фандорин смог сделать то, с чем не справился сам Яков Петрович Гуро, а это о многом говорит. Минуты через две Николай даже слегка расслабляется, позволяя себе прижаться лбом к ключице Якова, вцепившись в лацканы его пиджака. — Пойдёмте-ка на диван, голубчик, там удобнее будет, — шепчет следователь и осторожно подводит Николая длинной софе, устраивается поудобнее, не отпуская Гоголя от себя. Эраст неслышно пересекает комнату и садится по другую сторону от Николая. Яков осторожно устраивает Николая между ними, и Эраст начинает надавливать на какие-то точки на затылке Гоголя, заставляя того медленно, но неуклонно погружаться в дремоту. Когда дыхание Николая выравнивается, братья переглядываются. — Как погулял? — очень тихо спрашивает Гуро. — Там тепло. Вам тоже нужно на свежий воздух, — Эраст улыбается, глядя на спящего Николая. Яков нежно проводит по щеке брата согнутым указательным пальцем. Эраст — это не только брат, это часть самого Якова. Лучшая часть. — П-помочь тебе п-перенести Николая Васильевича в сп-пальню? — немного погодя уточняет Фандорин. Яков качает головой: — Я сам отнесу. Осторожно просовывает одну руку под колени, а вторую придерживает за спину, очень медленно поднимает Николая на руки и относит в комнату, осторожно укладывает на постель. Снимает ботинки, подсовывает под голову подушку, укрывает пледом и не может удержаться, чтобы не поцеловать в лоб — ресницы у Николая длинные, чёрные, чуть подрагивают, но он не просыпается.

***

Первая мысль, что приходит в голову проснувшемуся Николаю, одна — бежать! Немедленно бежать, нет больше сил оставаться в этом доме. Яков Петрович, словно искусный паук, затягивает в свои сети ничего не замечающего мотылька, и сил сопротивляться почти не осталось. За окном неожиданно темно. Это же сколько он спал? Гоголь видит свои сапоги возле постели, наклоняется, чтобы обуться, затем на цыпочках выглядывает в коридор. Тишина. Стараясь, чтобы половицы не скрипели под ногами, Николай крадется к выходу, молясь про себя, чтобы ни на кого не наткнуться. Вот и дверь. Николай бросается к ней, хватает дверную ручку, и вон она, казалось, свобода! Но нет, дверь не поддается, она закрыта, и ключа нет. Николай в ужасе оглядывается, тщетно пытаясь найти взглядом ключ. Но не для того запирают дверь, чтобы открыть ее было столь легко. — Далеко собрались? — вкрадчивый голос позади заставляет Николая изнутри похолодеть. — От-ткройте дверь, Яков Петрович, мне н-надо домой, — язык предательски не слушается, от волнения и какого-то возрастающего страха Николай начинает заикаться. Гуро смотрит на него, слегка наклонив голову, и улыбается краем губ. — Вы очень уж торопитесь, Николай Васильевич. Останьтесь еще! — Н-нет, мне нужно… — Да никуда вам не нужно! — резко меняя тон и выражение лица, выпрямляется Яков, — вы останетесь здесь, пока я не разрешу вам уйти. — Что? — Гоголь не верит своим ушам, — что вы сказали? — Вы прекрасно слышали, — с холодком в голосе произносит Гуро, — поднимайтесь к себе, голубчик. Мы не закончили. Николай стоит, прижавшись спиной к запертой двери, и молчит. Что-то неприятно скребется внутри черепа, какой-то настойчивый голос повторяет, словно заведенный: «Бегибегибегибеги». — Эраст Петрович! — зовет Николай. — Не трудитесь, Николай Васильевич, моего брата нет дома. Он уехал по срочному делу, вернется ближе к утру, — издевательски-спокойно роняет Гуро. — Маса? — неуверенно уточняет Гоголь. — И он уехал. Мы одни. И это прекрасно. Никто нам не помешает, — Яков усмехается и делает шаг навстречу. Николай стоит, не шелохнувшись, не дыша. Он не знает, чего ждать, что делать. — Яков Петрович… Вы вроде говорили, что хотите мне помочь? Каким образом? — стараясь, чтобы голос не дрожал, спрашивает Николай. — Да, голубчик. Я вам помогу, — голос Гуро становится тише, он улыбается, черные, словно бездонные глаза сверкают, — вы всё узнаете в свое время. Николай не замечает, как пальцы Якова Петровича сжимаются на его запястье, и словно завороженный идет вслед за следователем на второй этаж. Он не помнит, как садится на кровать и как Гуро оказывается напротив него в мягком кресле. Комната тонет во мраке, освещаемая лишь огнем в камине. Николай оглядывается с тревогой и замечает алые бархатные портьеры, мягкие красные ковры на полу, кровавого оттенка покрывало на постели. Не сразу, но до него доходит, что это спальня Якова Петровича. — Я хочу, чтобы мы раз и навсегда разобрались в том, что произошло, — голос следователя очень тихий, но Николай прекрасно слышит его. В руках Гуро бокал с вином, который он изредка подносит к губам. Такой же бокал оказывается и у Гоголя. — Я… я пока не могу, — с трудом произносит Николай, судорожно сжимая пальцами мягкое покрывало. Почему он здесь? Что происходит, черт возьми? — Я говорил вам, что вы мне крайне симпатичны? В моей власти вознести вас чуть ли не до небес. Я могу стать вашим покровителем, — голос Якова завораживает, околдовывает, окутывает дурманом. — А в ответ я стану греть вам постель? — неожиданно даже для самого себя язвит Николай. От собственных слов его словно жаром обдает, и он делает глоток из бокала. Вино действительно превосходное, другого у Гуро быть не может. — Можем и такой вариант рассмотреть, — черные глаза Якова вспыхивают, и совершенно непонятно, серьезно он или нет. — Я надеялся, что в вас осталась хоть капля чести, но ее, похоже, нет, — горько произносит Николай, отставляя бокал с вином на тумбочку, — так вот что вам надо? Я? — Да, — вкрадчиво отвечает следователь, — вы мне нужны, голубчик. — И поэтому до сих пор не выгнали и не позволили мне уйти? — И это тоже, — Яков медленно поднимается на ноги и подходит к замершему на постели Николаю. Юноша не вздрагивает, но смотрит совершенно безнадежно. Он такой желанный сейчас, но в то же время так хрупок… Сделать сейчас что-то равносильно самоубийству. Николай просто не сможет с этим жить дальше, Яков понимает это как никто. Теплая рука касается щеки Николая. Кожа ледяная, словно Гоголь весь вечер просидел на морозе. Николай закрывает глаза, кажется, он уже смирился с тем, что, возможно, произойдет дальше. Губы, горчащие вином, касаются бледного высокого лба. Яков обхватывает ладонями лицо юноши и ласково улыбается. — Останьтесь у меня, Николай Васильевич. Что вы себе уже придумали? Что я запру вас, как царевну из сказок, или что возьму вас, словно какой-то насильник? Гоголь поднимает удивленные хрустальные глаза. Кажется, он не верит тому, что слышит. Вздрагивает от слабого прикосновения, и слегка дрожит. Яков берет с кровати плед и накидывает на плечи Николая. — Судя по вашей реакции, вы действительно так подумали, — хмыкает он. Николай молчит, но его по-прежнему пробирает дрожь. — Выпейте, голубчик, вино вас согреет получше меня, — с этими словами Яков выходит из комнаты, оставляя Николая в одиночестве смотреть ему след.