Свято место.

      Имя «Леви Аккерман» звучало мягко, как будто кто-то постукивает ладонью по столу. Буквы хотелось сминать на языке и выдыхать терпким дымом: ле-ви. Совсем не подходило тяжёлому, мрачному характеру носителя. Его мама, когда называла кричащего измазанного в крови выблядка ёмким именем, совсем об этом не думала. Ей, конечно, некогда было думать о таких совершенно уж философских мелочах.       Может, назвала бы она его Эриком или Генрихом, всё сложилось бы иначе: не_Леви бы не встретил Кенни, а попал в какой-то забытый всеми приют, где детей так часто бьют розгами, что спины получаются в тоненькую полосочку, хоть прописи делай, выучился бы там (чему сейчас в приютах учат? а, кланяться да за собаками следить?) — так нашёл бы работу на скотном дворе, с утра до ночи чесал розовые собачьи животы, сам чесался от блох, широко улыбаясь (счастье — оно такое, жалкое и слепое), а потом не_Леви, конечно, встретил бы какую-то неопрятную бабень, женился бы, чтобы уже с ней прожить долгую, невыносимо монотонную жизнь, до краёв заполненную губительной ленью и скукой, а в конце, дойдя до той части, где жалеешь о том, что вообще родился и вырос таким жалким существом, не_Леви (и совсем уж точно не_капрал) умер бы от какого-нибудь инфаркта, окружённый толпой зубастой оголтелой детворы.       Но так уж вышло, и Леви родился именно «Леви». Первые дни и даже годы жизни он походил на скрученного щенка, лупоглазого и упёртого. Сидел в уголку, что-то перебирал, иногда замирал и слушал, слушал — Кушель тоже останавливалась и смотрела на него немигающим взором серых очей. Она никогда не спрашивала, что же её сын слушал, а он не говорил. (Когда он вырос и был уже таким, как она, мать, даже вообразить себе не могла, впервые взбираясь на громоздкого скакуна, он как-то рефлекторно выдохнул: «Это лошади, мам, они прям над нами». Вот только никто уже не замирал. Никто не слушал.)       Были — конечно, были! — ребята, готовые слушать его, разинув рты. Леви всегда говорил негромко, порой даже образно, не пытаясь достучаться: кому надо — сами поймут, а с другими он и возиться не станет. И все жадно ловили каждое его слово, слушали, хлопали глазами, будто Леви вот-вот вынет из кармана что-то чудесное, некое филигранное волшебство.       Но никто, как мама, не слушал его с тихим немым восторгом, просто потому что этот мелкий чернявый мальчик — Леви, не капрал, не сильнейший-что-то-там, а только её обожаемый сын. И слово какое тяжёлое — «сын». Она же и не надеялась вовсе, а он, живой и здоровый, как-то из неё выродился и задышал.       Уже больная и очень-очень усталая от несправедливой жизни Кушель Аккерман сидела, подперев кулаком подбородок, и любовалась, как мальчишка медленно жуёт сухой кусок хлеба. Мелкие крошки падали на пол, и он, смущаясь, глядел на них. «Я потом уберу, мам». Она молчала. Не было сил говорить, оставалось только смотреть на бледное родное личико и вдыхать призрачный аромат скорой смерти. У Леви, несмотря на худобу, были круглые мягкие щёчки, и он так смешно жевал, что Кушель не удержалась и коснулась ладонью тёплой кожи. Леви остановился и посмотрел на мать. Ешь, ешь, милый, всё хорошо. Часто заморгала, и Леви покрылся мутной рябью, будто она смотрела на него через тонкий слой воды.       Когда наступал час между явью и сном, Леви впадал в кромешную тьму собственной слабости. Опуская голову на подушку, он зарекался больше никогда не позволять себе все эти тоскливые мысли, но не получалось: человек всё-таки.       И в этом томном и тихом шелесте памяти, в острых комьях, застрявших в глотке, в переливах куцых, серых и неприглядных воспоминаний было столько абсурдного отчаяния, что Леви, барахтаясь на краешке сознания, никак не мог понять — его ли это пустота.

***

      Пузатая, как тыква, торговка вывалилась из-за укромной шторки, вытаскивая за собой ворох тканей. После всей этой чепухи с революциями к ней из знати почти никто не заходил: боялись, видать, при новой-то власти деньги показать. А тут — пришла клиентка.       Заглядывая в ателье, все обычно тихонько стучались, тёрли обувь о коврик, оглядываясь, восхищались развешанными по стенам тканями. Хозяйка всегда вывешивала их по цветам, скрепляла вместе, чтобы смотрелось побогаче, и оставляла окна раскрытыми: свет, проникая внутрь, грамотно подсвечивал фирменный блеск.       Держать ателье было сложно. Во времена, когда люди голодали, мало кто думал о нарядах, но хозяйка как-то справлялась. Обладая нужной сноровкой, она ещё по молодости нашла важные знакомства, подружилась с болтливыми людьми, что делали ей рекламу, и ни на что не надеялась. Сама закупала товар, сама занимала деньги, сама рисовала громоздкую вывеску над дверьми. Её прежде все знали в лицо: клиентки обычно любят покупать ткани без помощи слуг, тщательно изучая кромку, и, немного смущаясь, спрашивать: «А крупные цвета меня не будут полнить?» Нет, что вы, и торговка, как фокусник на ярмарке, доставала рулон дивного хлопка, украшенного фиолетовыми ирисами…       Женщина, пришедшая сегодня, была совсем другой. Она медленно, как будто считала что-то в уме, сняла перчатки. Подняла взгляд на верхний ярус тканей и тут же поморщилась, скривив зрелое, но ещё очень красивое лицо. Сложно было определить её возраст: виски — седые, а морщин почти и нет, только глубокая складка пролегла на лбу — как карандашом мазнули. Застучали по деревянному полу каблуки. Женщина шла медленно, едва заметно шевеля губами.       Хозяйка ателье выпорхнула из-за прилавка и гостеприимно просияла самой вежливой из улыбочек. Гостья лишь провела рукой и отодвинула её, как будто она была не человеком, а предметом мебели, загораживающим обзор. От такой наглости хозяйка аж обомлела и осталась на месте хлопать глазами.       Тем временем клиентка плавно ходила вокруг, иногда останавливаясь и брезгливо касаясь ткани двумя пальчиками. Её тёмно-бордовые губы были плотно сжаты, а лицо не выражало ничего, кроме дикой всепоглощающей скуки. Она словно наказывала себя за что-то и, судя по утомлённому лицу, по ленивым движениям, очень сильно. — Вам что-нибудь показать? — наконец очнулась торговка. — Я сейчас мигом в подсобку сбегаю и всё принесу, вы только ска…       Заткнулась. Светло-зелёные глаза сверкнули двумя стекляшками. — Это, — длинные пальцы щёлкнули по бархату. — Покажи, какие есть ещё цвета.       И вот, выходя из подсобки, хозяйка лавки была готова молиться, только бы гостья ушла. Проще без грошей сидеть, чем терпеть таких хамок. Она скинула ткани на стол и — р-раз! — мастерским жестом раскрыла сразу несколько рулонов. Отошла в сторону. Привычный к интересным гостям взор внимательно осмотрел даму.       Именно «даму»: на женщине было длинное платье цвета спелой вишни, на плечи наброшена явно дорогая шаль; когда она перебирала ткани, мерцали на пальцах крупные кольца. Волосы у гостьи какого-то неприятного, гнойного оттенка и туго собраны на макушке, открывая белую шею и стальной обруч ожерелья. Седина на висках почти сливалась с сильно напудренной кожей. Эта явно не скрывала свои богатства, а, наоборот, кидала их в лица, прислушиваясь к тому, как толпа грызётся за брошенные пятаки. — П-простите, — тихо сказала торговка. — Ко мне очень редко заходят клиенты, поэтому, уж простите за наглость… но кто вы такая?       И дама замерла, вскинув голову, повернулась с выражением такой презрительности на лице, что жаром обдало. — Я? — отозвалась она глубоким голосом, словно это её лицо носили и Мария, и Сина, и Роза вместе взятые. — Я — Кристина Ву.

***

      Края чёрной накидки били по икрам, двигалась в такт шагу плотная шерстяная юбка. Девушка брела вдоль деревянных лавочек базара, слушая, как тихо скрипел под подошвой снег. Пару раз она останавливалась и щурилась, чтобы рассмотреть сияющие на солнце снежинки. Улыбалась, чувствуя, как мороз кусает за щёки.       …В сугробе что-то дёрнулось и, подскочив, юркнуло в белую глубь. Гретхен ухмыльнулась и, не заботясь о том, что промокнет, пошла следом — прямо туда, в снег, где нет ни тропиночки. Была бы цельной, то окликнула бы, а так — шла за тенью, прислушиваясь к каждому скрипу.       Но Гретхен и не надо быть цельной, чтобы улавливать тонкие переливы природы, её едва слышимый голосок, мягкие шажки. В такие моменты тишины Гретхен превращалась в невесомую материю, лишённую сознания. Она прекрасно понимала природу, её многозначные сигналы, вести, бушующие крики о помощи. И сейчас Гретхен лишь ждала, когда природа ответит ей.       И природа отвечала.       Маленький серый котёнок сидел, опустив задницу в снег, и противно пищал. Гретхен упёрлась руками в колени и согнулась к нему. Серый, в мелкую чёрную полосочку, грудка белая-белая. Месяца три или даже чуть меньше. Необычно пухленький для бродячего кота.       Гретхен схватила его двумя руками и приподняла. Точно, кот. Девушка прижала дрожащее мяукающее существо к груди и громко — так, чтобы всё услышало, — подумала: «Луи». И те, кому было нужно, услышали.       Котёнок перестал мяукать и уставился на человека большущими зелёными глазёнками.       «Луи», — повторила Грет.       А если имя дала, то надо и жизнь спасти, с собой взять. Она редко брала кошек в дом, но этот мелкий ей почему-то приглянулся. Да и, как замолчал, сразу ещё больше понравился. Гретхен погладила его по белой грудке и пустила к себе на плечо. Там котёнок, чуть потоптавшись лапками, улёгся.       «Только смотри птиц моих не трогай, — подумала Гретхен, — накажу».       Котёнок неумело дёрнул острым ушком и засопел. Гретхен хоть и души не чаяла во всём живом, правда могла наказать, и лучше коту это понять сразу. Привыкшая к собственной ущербности, Грет с самого детства выстраивала в своей жизни чёткую дисциплину. Травы она всегда обрабатывала в определённом порядке, мешочки на полках стояли ровно, еду принимала по часам и птиц тоже кормила по часам. Магазинчик открывала в восемь утра и закрывала в восемь. Ей было жизненно важно, чтобы всё было под строгим контролем и систематизировано.       Ибо что она, немая, будет делать, когда что-то переменится? Как о помощи просить-то?       И главное: у кого?       Никогда у Грет никого не было, всю жизнь одна шлялась по земле. Женщина, воспитавшая её, будто бы ставила галочку и отдавала кому-то невидимый долг. Так и не смогла привыкнуть к немой девочке рядом, до самой смерти смотрела на Гретхен как на случайно подобранную во дворе кошку.       Но хорошо, что всему обучила и голой не оставила, ведь именно от той женщины Гретхен и получила магазинчик, которому враз отдала всю себя. Только в лавке среди цветов и трав Гретхен ощущала себя по-настоящему живой. Сухие травы не ждали голоса, но покорно слушали её. Они всё понимали: и её ловкие жесты, и долгий тоскливый взгляд, и мучительное одиночество молодой женщины.       Кому будет нужна эта тьма и немота, если всё исчезнет? Святая Роза, кому?       Гретхен всегда знала, что умрёт такой же красивой, как эти цветы, и превратится в шелестящую труху. Будет лежать одна, поглощаемая временем, разлагаться и опускаться всё ниже и ниже в мягкую землю, чтобы потом из её сердца выросли новые молодые цветы. О большем одинокая и потерянная Гретхен и мечтать не смела.       Отринув печаль, Гретхен завернула за угол и мигом очутилась перед вытянутыми торговыми рядами. Из стороны в сторону сгорбившись ходили торговцы; перекидываясь репликами, как снежками, они что-то обсуждали и не замечали идущую мимо Грет. Когда она дошла до нужного места, то хозяин сразу же замолк, взмахнув собеседнику толстой рукой, обтянутой тугой варежкой. — Погодь, я сейчас девушку обслужу и вернусь к тебе.       Откуда-то послышалось: — Только ты это… не забудь, о чём мы… — Да как забыть? — мужчина забрался внутрь магазинчика и приподнял занавес, пуская Гретхен внутрь. — Я ж только про это всё утро и думал.       Уже в тепле магазина он довольно улыбнулся и окинул Гретхен взором добрых карих очей. Но тут же как встрепенулся и стал быстро собирать алюминиевым стаканом крупу по мешкам. Зёрна падали в стакан, издавая тихий звук, точно перешёптывались. — Тебе только пшено? Или кукурузу тоже?       Гретхен кивнула. Подошла к полкам и показала пальцем. Котёнок слабо мяукнул. — А, понял-принял! Значит, и сахар. Хорошо, хо-ро-шо.       Он стал напевать простой мотив, быстро передвигаясь по магазинчику. Когда бросал кубики сахара в коробочку, вдруг очень тихо сказал: — Убивают их… я точно знаю.       Гретхен негромко покашляла, привлекая к себе внимание. Торговец усмехнулся и заговорил уже громче: — Про отравления слышала? — он был приятным. Говорил с ней всегда так, словно она могла нормально отвечать. Поэтому Грет сюда и приходила. — Полиция не хочет честной люд тревожить, но всем уже ясно: травят. Я не знаю, как давно и как долго, но кто-то решил избавляться от врагов самым подлым способом.       Она не сдержала удивления — светло-голубые глаза чуть расширились. Гретхен достала из переброшенной через плечо сумки блокнот.       «С чего ты взял что от врагов?» — Не от друзей же! — хохотнул мужчина.       Гретхен провела карандашом по линии верхней губы. Котёнок Луи недовольно задёргал тоненьким хвостиком и покрыл им шею Грет как бусами. — В смысле, — зашуршали верёвки, торговец перевязал мешки с крупой, — станет ли кто-то травить людей просто из-за удовольствия?       Ей нравились рассуждения мужчины, но Гретхен прекрасно знала, что удовольствие — вещь слишком обширная и всем видится по-разному. Она положила монеты на стол и взяла приготовленные ей мешочки. Чуть подумав, написала:       «Он может не мстить, а искать справедливость» — Справедливость? — усмехнулся. — С такими мыслями тебе б в солдаты, Грет! Жаль, что ты немая.       Гретхен дёрнула краешком рта и вышла из магазина. Единственная вещь, о которой ей жаль, — приходится слушать, как всем этим, ничего не понимающим людям, жаль.

***

      …Здесь пахло терпким сожженным деревом, стволом, корой дуба, можжевельником и цветами липы. Пахло размолотой пшеницей и горькой осокой, пряной мятой — свежо и легко, сладкой розой, засушенной в специальной баночке для сохранения тонкого аромата; вязко пахло от смолы в глиняных кувшинах и от ровно обрезанных стеблей подорожника и тухло — от сухой листвы, смоченных грибов и сосудов, в которых стояла гнилая вода.       Пахло лесом и рекой, холодной водой. Кубышки, собранные в узел, лежали в углу. Кувшинки, разрезанные на части, — на длинном столе. Здесь рядышком ждали своего часа крапива и забавно вскинувший мелкие зелёные ручки речной хвощ. Выложенные на столе, травы напоминали смешную зелёную армию, готовую к новому боевому заданию. Некоторые стебли уже почернели от времени и рассыпались от малейшего прикосновения, другие же, собранные недавно, ещё хранили в себе следы невесомой жизни — так листик, срываемый ветром, из последних сил держится за скрюченную ветвь.       Закрыть глаза, и чудится сразу: вокруг тёмная река. Глубокая и сильная, спесиво протягивающая прозрачные руки к песчаным берегам. Ароматы — топкий ил, горячая смола, горечь на языке, холод тёмно-зелёных вод. Закрыть глаза и очутиться там, где должен, там, где эти травы обрели себя. Закрыть глаза, чтобы тишина стала черна, как земля, омываемая ледяной рекой, и войти в воду по самое горло — царапнуть шею острым клинком.       Когда все запахи отступали, оставляя только один — густую мускусную землю, пропитанную первым морозом, — Гретхен открывала глаза.       Земля, родившая из своего тёмного нутра каждую из трав, только она знает, как здесь работать. Гретхен, лаская сухие листья, словно они были живыми, едва заметно щурилась и клонила голову набок.       «Что же с вами делать?»       Она всегда спрашивала и пару секунд ждала ответа, ибо земля не отвечает только гордецам. Потом, словно ответ пришёл к ней, Гретхен быстро брала в руки глиняную широкую миску и начинала бросать в неё листья. Они хрустели, как хлебные крошки, и царапали ладони. Иногда Гретхен замирала и смотрела в миску. Нет, недостаточно…       А тут была коммерция — скудная, маниакально, верно просчитанная коммерция: заготовок надо сделать столько, сколько купят. Будра ядовита, и пить её много нельзя, но сейчас время сильных холодов и она будет нужна. Когда наступала зима, в лавку часто заходили за травами от кашля, поэтому надо сделать две миски: одну — сразу по мешочкам и на полки, вторую — накрыть сеном и спрятать в погреб. Нельзя, чтобы что-то пропало. Земля не любит, когда гибнут её дети.       Гретхен достала из-под стола медный таз и провела рукой, разом скидывая в него всю крапиву. Сухая, она не жжётся, но работать всё равно надо аккуратно. Гретхен не брала перчатки, но натягивала рукава до самых пальцев.       И когда она уже хотела налить в таз немного спирта, чтобы крапива хорошо настоялась, в дверь настойчиво постучали.       Гретхен недовольно поглядела на дверь. И кого нелёгкая принесла? Сейчас уже глубокий вечер, магазин для посетителей закрыт. Толкнув ногой таз и задвинув его под стол, Гретхен подошла к окну и легонько приподняла шторку.       На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой полицейский. Он зябко кутался в форму и недовольно бурчал. Грет пожала плечами; странно это: зачем человеку из Полиции приходить к ней в такой час? И только из-за любопытства отворила дверь. Молодой человек засиял, а его тонкие губы, спрятанные под густыми усами, искривились в самодовольной улыбке. — Гретхен Альбур? — спросил полицейский, изучающе смотря на девушку. Взгляд вначале чуть задержался на белом лице, а потом — на скрещенных на груди руках. — Знал, что ты здесь! — провозгласил он, проходя внутрь. — Поэтому сам пришёл, а не письмо отправил.       Уже внутри полицейский торжественно развернулся на каблуках и достал из сумки плотно свёрнутое письмо. — Вот! — он протянул письмо Гретхен и нетерпеливо постучал носком сапога. — И надо расписаться, что ты его получила… Писать, кстати, умеешь?       Грет растеряно смотрела то на послание, то на полицейского. Она не ждала никакой корреспонденции, да и не от кого. — А уж если не умеешь писать, то поставь галочку. Эй, да бери уже!       Она медленно кивнула. Бордовая печать с единорогом сломалась с лёгким треском. Зашуршали листы. Гретхен пробежала взглядом по изящным буквам официального письма, нервно сжимая пальцами бумагу. Закончив читать, она бросила письмо на пол и равнодушно наступила на него. Вскинула голову презрительно, точно букашку раздавила. — Э-э-э… — удивлённо протянул полицейский. — Ты чего?       Девушка пренебрежительно махнула рукой. И, словно опомнившись, подняла письмо, перевернула его другой стороной, взяла со стола карандаш с чёрным грифелем и быстро написала:       «пусть только попробуют»       Письмо вернулось к полицейскому: Гретхен просто запихнула его ему в руки и мягко подтолкнула к двери. Он криво усмехнулся, чувствуя, что скоро сюда вернётся, но уже не один. — А могла бы по-хорошему, — с жалостью сказал он, вываливаясь на улицу, и дверь — вжих! — захлопнулась прямо за его спиной.