Свято место.

— Грет! — позвал её звучный голос. — Гре-е-ет.       Слабо вздрогнули ресницы, но она никак не могла выпутаться из оков сна. Что-то словно придавило её, навалившись сверху. Девушка поморщилась, дёрнувшись во сне. — Грет, — снова, — мы должны бежать. За тобой пришли.       Она сжала пальцами простынь. Сердце лихорадочно билось, мешая нормально дышать. Голос был совсем молодой, сочный, гласные чуть тянулись и нервно дрожали на конце её имени. — За тобой пришли.       И вдруг голос стал шире, наполнился гулким звоном. Превратился в эхо и раздвоился. Комната наполнялась разными голосами. Они звучали монотонно со всех сторон: здесь был и смех, и детский плач, и чей-то сбивчивый шёпот. Гретхен пыталась заглушить этот хаос, но голоса становились только громче, словно кто-то пытался докричаться до неё и все перебивали друг друга. Она не могла разобрать их, всё превращалось в гомон. И вдруг как по сигналу все затихли. Внутри всё сжалось от внятного голоса где-то очень, очень близко.       Точно он был в её комнате и склонился к ней, спящей, чтобы внятно прошептать в самое ухо: — Я иду за тобой, Гретхен.       Нормальный человек бы закричал, но Грет смогла только раскрыть рот и ловить воздух, судорожно сжимая простынь в кулак. Она резко поднялась, откидывая в сторону одеяло.       Это всё полицейский виноват — потревожил её. Она так долго пыталась сконцентрироваться на ощущении покоя и гармонии, что малейший дискомфорт привёл её на порог кошмара.       Девушка встала и подошла к столику. Налила в стакан немного воды.       «Уходи, уходи из моей головы. Почему я вообще помню твой голос?..»       Стакан с грохотом ударился о стол.       «Ты ведь никогда не говорил со мной…»       Гретхен потёрла пальцами ноющие виски и тяжело вздохнула. Главный кошмар её сна заключался в простой иронии: она не знала, как звучит голос этого человека, но всегда знала, что это именно он говорит с ней. Он обитал в её голове. Гретхен не могла представить ни его роста, ни цвета волос, ни манеры. Но была абсолютно уверена, что, стоит ему появиться, как она сразу его узнает.       Потому что так было суждено.       Очень много вещей в этой жизни случаются по хитрому умыслу фатума. И на них даже не обращают внимание. Все слишком заняты своей цикличной, монотонной жизнью, чтобы заметить, как, раскидывая всё лишнее, судьба крадётся навстречу — и, честное слово, это порой походило на лезвие, что двигалось по запястью.       Гретхен закрыла глаза и стала считать до ста, чтобы привести мысли в порядок.       «Чего ты ждёшь? Если так уж сильно хочешь найти меня, то… ищи. Шесть, семь… Но что дальше? Если ты найдёшь, что сделаешь со мной? Хватит ли сил? Двадцать, двадцать один… О, Роза!.. ты так жалок, что всегда гнался за тенью! Если так хочется, то приди и убей меня! Тридцать шесть, тридцать семь… о… нет, я… я…»       Она распахнула глаза и посмотрела на стену перед собой. По ребристой поверхности шла тонкая линия света.       «Я боюсь тебя».

***

      Сквозь распахнутые тяжёлые шторы в кабинет проникал золотой солнечный свет. Со смачным треском распахнули ставни окон, и теперь запахло свежим морозным воздухом. Белый тюль, потревоженный ветром, поднимался волной и заполнял собой часть кабинета.       Центральный стол был доверху заполнен деловыми бумагами, отчётами, корреспонденцией и сложенными друг на друга книгами. Некоторые письма были свалены на угол и мирно дожидались своего часа, будучи ещё запечатанными.       Владелец всей этой неразберихи Эрвин Смит стоял возле высокого шкафа и глядел на верхние полки, изучая кромки книг внимательным взором. — Знаешь, — начал он, не отводя взгляда от книг, — после комы меня как-то на литературу потянуло. Не подскажешь чего?       Сидевший на кресле Леви и рта не раскрыл. Только нетерпеливо скрестил руки, демонстративно показывая командору, что на светскую беседу он особо не настроен. — Может, это корни? — продолжил Эрвин. — Отец же мой был учителем, а мать… — он замолк, наконец опуская голову вниз. — А, впрочем, неважно.       Загремел деревянный стул. Эрвин, удерживая его левой рукой, ещё не особо справлялся и сильно бил по краям стола. — Это сложнее, чем кажется, — сказал он, усаживаясь поудобнее. И тут же его лицо приняло каменное выражение, привычное для командора. — Из-за этого я не могу делать многие вещи. Мы ведь пытаемся поменять некоторые привычные устои, но и сами попадаем под чуткий контроль. Вместо двух отчётов в год, теперь — двенадцать. Вместо бухгалтерии, которая раньше выглядела… — Эрвин сделал паузу и вынул из ящика стола сложенный вдвое измятый лист. — Вот так. Теперь — тщательный анализ и проверки, проверки. Хистория собрала министров и убедила их ввести большой контроль над всем, что происходит в местах, где много людей. Легион, как сам понимаешь, тоже подходит под эту категорию.       Эрвин бросил взгляд на распахнутое окно. Падал мелкий снег, желтоватое солнце словно плавилось на грязно-сером небе. — У нас и кроме этого слишком много дел. Я не успеваю. Поэтому, — он чуть повысил голос. — Мне нужна помощь. Ты, кажется, не особый любитель общаться с людьми?.. Вот тебе — бумажная работа.       Леви медленно повернул голову и впился в командора стальным взором. — Свали это на Ханджи.       Эрвин покачал головой. — Она уже отказалась.       Голубые глаза смотрели прямо, на лице — полное спокойствие. Левая рука мирно покоится на столе.       «Ясно. Ты всё уже решил». — Да брось, Леви, — заметив недовольство капрала, начал Смит. — Это несложно и не займёт много времени. Ты же и так занимался бумагами, просто сейчас их станет больше. — Хорошо, что хоть в туалет ходить тебе отсутствие правой руки не мешает. — Мешает, — совершенно серьёзно ответил Эрвин.       Оба замолчали. Последние события происходили стремительно, и на Разведку легло слишком много событий, к которым они были не готовы. Пусть свержение власти случилось без особого кровопролития, но любые перемены априори вызывали вопросы. Особенно к инициаторам.       Эрвин неторопливо постучал пальцами по столу. Репутация Разведки восстановлена, но они сами ввязались в игру, полную риска и совсем уж чуждых им вещей. Убийство титанов не сходилось в голове у солдат с революционными действиями против короля. И Эрвин, всегда интуитивно знавший, что титаны — это не просто монстры, был готов поставить на кон всё, только бы дойти до конца этой абсурдной игры. — Если мы сами не справимся с тем, что натворили, то кто справится?       Леви почувствовал на себе тяжёлый взгляд друга и медленно кивнул. — Допустим, ты прав. Но у меня есть условия, — он разжал один палец, — первое — это не должно отвлекать меня от обычных дел, второе — я сам буду решать, какие закупки нам производить.       Эрвин незаметно усмехнулся и махнул рукой.       Если узнает, что у них вместо еды один сплошной чай, то будет знать, кого винить.

***

      Наверное, Эрвин слишком давно желал свалить на кого-то другого бумажную волокиту, потому что едва капрал переступил порог своего кабинета, как сразу же кто-то постучался. — Входите, — велел совершенно спокойным тоном, но так, чтобы с той стороны сразу поняли, что он не в лучшем настроении.       Дверь открылась, и в кабинет вплыла стопка бумаг — такая высокая и широкая, что почти до самой макушки скрывала Армина. — По поручению Эрвина… — начал было рядовой, но тут же запнулся, пытаясь разглядеть стол. Не мог — бумаги мешали. — Это за всё время? — спросил Леви, оценивающе осматривая стопку.       Бумага плюхнулась на стол с характерным мягким ударом. Армин довольно выдохнул и, не скрывая удовольствия, повернулся к капралу. — Не-а. Это только за последние три месяца. Командор сказал, что как разберётесь с этим, то… — замолк.       Леви, игнорируя парня, подошёл к столу и развернул первый лист, второй, третий… Всюду какие-то мелкие каракули, кривые циферки, выведенные блеклыми чернилами, пятна… Сколько ушло времени на это всё? А сколько уйдёт у него?       Да, когда Эрвин впервые сказал Леви, что собирается отдать немного бумажной работы, он вначале даже не поверил и совсем уж по-мальчишески ухмыльнулся. Леви в отличие от Смита рос не сынком учителя со всеми вытекающими — букварями, книжками в мягком переплёте, шуршащими тетрадками, — а голодранцем. У него вместо первых, написанных аккуратным почерком слов были драки и тяжёлое желание стать сильнее, чтобы просто выжить. Тогда — просто выжить.       А Эрвин ведь что-то разглядел в нём, совсем проигнорировав общую безграмотность. Вначале терпеливо ждал, пока Леви научится считать громоздкие цифры, потом — пока перестанет забивать на сроки. И Леви как-то приспособился.       Привычный к тому, что жизнь всегда делает выбор за него, Леви в конце концов адаптировался и научился даже получать удовольствие от строгой отчётности, от ровно заполненных полей, от белой гладкой бумаги…       Пока Леви смотрел на принесённое, Армин решил, что про него уже забыли и начал медленно отступать к двери. — Погоди, — не повернулся, так и смотрел на бумаги. — Тут написано, что у нас в прошлом месяце закуплено три мешка крупы, а где они? Где можно посмотреть отчёты о постав…       Леви замер и поднял голову. Тут-то до него всё и дошло. Он тихо чертыхнулся. — Никто их не делал, да? У нас никто не проверяет доставку продуктов. Ладно, — вздох. — Проваливай. Сам разберусь.

***

      Мэл в жизни (а прожила она уже целых двадцать лет и поэтому могла судить достаточно обширно) ненавидела всего две вещи: издателей и грубых мужчин. И порой, к её досаде, эти две совершенно ужасные вещи соединялись в одну.       Издателей Мэл ненавидела, потому что они, такие вот дураки, совсем не понимали её глубокого природного дара. С пятнадцати лет Мэл писала коротенькие стишки и отправляла их пачками во все газеты. Результат? Нулевой! Никто и не пытался увидеть в тщательно взвешенных, любовно сдобренных эпитетами и образами строчках её поэтический талант.       А мужчины… Мужчины, окружавшие Мэл, всегда были хмурыми, дурно пахли и вели себя как надоедливые мухи. Когда-то она, позволив себе немного помечтать, сходила на пару свиданий, но мальчишки были столь нахальны и грубы, что Мэл навсегда зареклась от любой интрижки.       «Так и умру одинокой и талантливой», — вздыхала она, рассматривая себя в зеркале. И даже ведь жалко. Уродилась она не то чтоб первой красавицей, но полюбоваться было на что: ладная фигурка, тонкая — хоть одной рукой обнимай! — талия, густые чёрные волосы, которые Мэл стригла по-модному — до линии ключиц; а ещё была большая, совсем не подходящая хрупкому телу грудь, впихнутая в платье, подобранное специально на размер меньше.       В общем, была Мэл очень славной и очень несчастной.       И, пребывая в плачевном расположении духа, она кое-как добралась до любимого бара и уселась в дальний угол. Шустрая официантка принесла ей бокал кислого вина.       Мэл только от редакции «Газеты Берга». Там на её новые стишки посмотрели как на случайно раздавленного червяка и попросили больше не приходить. «Дамочка, разве вы не видите, что у нас ра-бо-та? Вы вообще знаете, что происходит?!» Она вначале ужасно обиделась на это бестактное «дамочка» — точно в лицо плюнули, — а потом, выползая из редакции, сама ощутила себя раздавленным ничтожным червём. — Ну и дураки! — воскликнула она, уже достаточно пьяненькая от выпитого.       Был четверг, и в баре оказалось всего шесть человек. Кроме Мэл, ещё две девушки. Одна мило хихикала с парнишкой и, кокетливо смущаясь, целовала его в изгиб плеча. Другая тоже сидела одна, раскрыв книгу. Она ничего не пила, но официантка часто ей что-то говорила и девушка улыбалась: к подруге, значит, пришла.       Мэл ещё раз оглядела зал. Она любила этот бар. Здесь всегда очень чисто; на бордовых стенах висели старые рисунки, сделанные карандашом, а столики стояли друг от друга на таком расстоянии, что у всех было своё пространство. И будто в доказательство её мыслей парень вдруг вскочил и потянул девушку на танец, забавно поклонившись. Она засмеялась и прыгнула в его объятия, театрально откидывая голову.       Хозяин бара методично намывал стаканы. Улыбался, смотря на парочку. Ему нравилось, что сюда заходит столько молодёжи. Он бросил взгляд в сторону, замечая, что у одного из гостей пустые рюмки, и махнул официантке. Мол, подойди, узнай… Официантка не успела и шевельнуться, как тяжёлая дверь раскрылась и на пороге возникли двое.       Мэл как раз допила свой бокал вина и повернула голову, услышав звук отворившейся двери. И ведь не было сегодня ничего особенного, день совершенно вымученный, безобразно гадкий. Утром проспала уход матери на работу, поэтому они не смогли нормально обсудить планы на выходные; потом, когда шла в редакцию, какая-то карета окатила её грязью, а ещё прям на пороге редакции (будь она проклята!) поскользнулась и чуть не упала копчиком на лёд. Ничего хорошего не случилось, и поэтому, когда дверь открылась, Мэл и думать не смела о том, что вот-вот с ней случится что-то феноменальное.       Случилось.       Вначале вошёл худенький мальчик лет семнадцати. Светлые волосы манерно прилизанны набок, виски аккуратно сбриты, на смуглой коже ещё подростковые розовые прыщики, само лицо с опасным оскалом и выражением абсолютного ребячества. Он даже стул пнул, когда зашёл, и сразу же, как назло всем, закурил.       «Совсем неинтересный», — скучающе подумала Мэл.       А потом что-то гулко зазвенело в голове и она ощутила, как вся её такая невезучая жизнь разом сомкнулась в этой точке.       За парнем в бар зашёл мужчина неопределённого возраста. Он был высоким и очень красивым, ужасно красивым. Густые рыжие волосы чуть спадали на лицо, и, когда он шёл, казалось, вокруг его головы словно горело пламя. Большие глаза сияли какой-то всепоглощающей мудростью, великим знанием, будто мужчина знал абсолютно всё и даже больше. На нём была простая рубашка, брюки и длинное чёрное пальто. Когда он дошёл до середины зала, свет упал так, что Мэл смогла разглядеть его лицо. Глаза — голубые, как край гранёного стакана, скулы эффектно острые, но взгляд… Что-то не так. Глаза мужчины были сощурены, чёрные зрачки двигались как-то странно быстро, будто дёргались, и смотрел он странно — слишком быстро переводя взгляд.       «Какой красивый мужчина!» — восхитилась Мэл, а её руки интуитивно полезли в сумку за кошельком.       расплатись и уйди

расплатись и уйди

расплатись и уйди

      Он шёл дальше, и хозяин бара застыл, держа в одной руке стакан, в другой, прижав ладонь к груди, собственное сердце. Шикнул на официантку, и она сразу же выплыла перед гостями, протягивая им стаканы с водой. Юноша качнул головой и велел нести сразу чего покрепче. А мужчина так и шёл, не замечая ничего, кроме барной стойки.       Но когда он проходил мимо столика, где сидела Мэл, то вдруг замер и повернул голову.       Бам! — упало сердце на самое дно.       Она ощутила, как загорели щёки и как стало больно внутри. Его голубые глаза смотрели на неё целую минуту почти не мигая, и Мэл ошеломлённо понимала, что всё её тело горит только от этого невозможного взгляда.       Руки упали, тряпками повиснув вдоль тела, и Мэл слабо кивнула, будто принимая свою судьбу. Мужчина тоже кивнул.

***

      Он оказался у стойки как раз в тот момент, когда хозяин бара отодвинул от себя стакан и, готовый к бою, вскинул грустные, окружённые сетью морщин глаза. — Давай без церемоний, — отрезал он. — Я слишком стар для твоих игр.       Кивок. Хотя ему нравилось общаться с людьми, он вначале всегда шёл на уступки, показывая, что принимает правила любой игры. — Без церемоний, так без церемоний. Да и ты, кажется, знаешь, зачем я здесь.       Старый хозяин хотел что-то сказать, но гость предостерегающе приподнял руку. — Хорошее место, друг. Да и гостей у тебя много. Я не хочу забирать у тебя бар, я хочу просто добавить немного своего… — он кивнул на алкоголь. — Своего стиля, понимаешь? Просто покупай у меня то, что я предложу, и всё. Никаких проблем, — он усмехнулся, его зрачки были чуть расширены. — А тебе ведь не нужны проблемы, верно?       И подмигнул, будто они были старыми друзьями. Он не хотел продолжать разговор, потому что в таком случае это было бы давление. Собеседник должен сам прийти к нужному исходу, и они приходили.       Развернувшись, он зашагал назад. Юный помощник тут же подскочил, оставив в рюмке спиртное, и засеменил за господином. Но вдруг он остановился и ещё раз посмотрел на девушку, что так отчаянно ждала его внимания.       Смазливое личико без особого интеллекта, чёрные густые волосы, пышная грудь, вываливающаяся из глубокого декольте. Смешная и жалкая. Хлопала глазками и смотрела на него, совсем не понимая, кто перед ней.       Он улыбнулся и протянул руку, будто приглашая её в свой волшебный, потрясающий мир. — Я сегодня ужинаю в одном чудесном заведении. Хочешь со мной? — просто сказал он.       И она вспыхнула, как зажжённая свечка, часто закивала, ошарашенная спонтанно упавшим на неё счастьем. Схватилась за сумочку и тут же застыла, недоверчиво поглядывая на него. — А… разве так можно? Мы ведь не знакомы?       Он рассмеялся. — Все люди незнакомы, радость моя. Но что мешает нам познакомиться?       Она снова кивнула — совсем как ребёнок, слушающий мудрого учителя. Встала, одёргивая подол платья. Неужели повезло?! Наконец-то повезло!       И пошла вперёд, горделиво расправив плечи, ибо чувствовала свою уникальность: выбрал, выбрал! Он, такой красивый и необычный, отчего-то выбрал именно её, никому не нужную поэтессу. Вот подруги обзавидуются!       Он, смотря ей вслед, услышал восхищённый вздох: — Хорошенькая. — Бывало и лучше, — скромно ответил он.       Девушка уже вышла из бара и нетерпеливо оглянулась — как маленький ребёнок, проверяющий, идут ли за ним. Помощник ещё раз вздохнул и затушил сигарету прям о край стола. — Везёт вам.       Он дёрнул плечом и, поправив пальто, пошёл за девушкой. У самого выхода на мгновение замер, оборачиваясь к идущему следом помощнику, и сказал: — Когда будешь избавляться от тела, про лицо не забудь.