Свято место.

      Чтобы заглушить бесов внутри, удавки недостаточно.       Кто-то бы посоветовал сходить на исповедь, подержаться за рясу, утереть слёзы епитрахилем. Но в глазах пасторов глухое молчание, полное болотного отрешения от всего мирского, и в руках только вера, а значит, ничего.       А ещё он был уверен, что удавка всё-таки не затянется. У его удачи был очень смешной (дурной) вкус. Леви был из тех, кто выживет в аду — к слову, и выживал же, — но если захочет наконец-то распрощаться с этим дерьмом, то точно облажается.       Они с Ханджи как-то даже про это говорили. Мол, так и так, вот представь: всё так остахерело, что хочется совершить самое простое и финальное действо для всего живого — умереть. И Леви даже рта не раскрыл, как Зоэ легонько ударила его по спине и хрипло рассмеялась, запрокинув голову. «Ты, — сказала, — не сумеешь. Вот уверена, появятся какие-то другие проблемы и тебе придётся выйти из петли».       И не то чтобы Леви был из тех людей, кто вообще мог бы допустить такие мысли, нет. Просто при всех раскладах смерть воспринимается как обычная процедура: ну, зубы почистить, поссать, чай выпить, умереть.       Леви сам понимал, что Ханджи права (она тогда ещё долго смеялась, подливая в стакан вино, и радостно причмокивала — хорошее всё-таки вино, да? сливовое, кажется, дай-ка бутылку). Аккерман, сколько помнил, никогда не выбирал себя, а смерть — это дело сугубо личное и даже немного эгоистичное. И было ли у него такое право?       У всех было.       У него — нет.       И поэтому, выбирая между унылым псалтырем и удавкой, Леви выбирал совсем другое, простое и объединяющее это уже много, много веков — алкоголь.       Пользоваться положением получалось как-то само: вначале спонтанно осознал, что не ворует бутылку у зазевавшихся торгашей, а покупает, спокойно отдавая этим самым торгашам кровные (во всех смыслах) деньги, потом понял, что с каждым годом спиртное всё лучше и лучше и самое пугающее — он в этом дерьме даже разбирался.       У сливового красновато-коричневый цвет, как у листвы в ноябре, на дне густой осадок, который раздражающе поднимается, когда бутылку трясут.       Леви как-то, проверяя посты дежурных, шёл мимо столовой и услышал, как звенит стекло. Заглянул на кухню.       Кухарка, худая женщина за пятьдесят, вскинула голову так резко, что прядки упали на влажное лицо, и широко улыбнулась, увидев капрала. — Тут сливы остались. Чуть испортились… такие детям давать нельзя.       Леви мысленно отметил это тёплое «детям». Набора тогда не было уже год и в столовую приходили пожёванные жизнью (слава Сине, если только жизнью) ветераны, хмурые и хромые. — И вот я решила вино сделать, — она кивнула на медный таз, в котором лежали уже размятые сливы. — Хотите посмотреть?       Он к тому часу обошёл уже все посты, на часах — полночь, спать не хотелось. Леви кивнул. Огляделся. Сзади стояла высокая табуретка — пододвинул и сел на неё. — Я их прям из ящика взяла, — сказала кухарка таким голосом, точно Леви пришёл слушать её отчёт. — Как сегодня кладовку открыла, а там — ба-а! — четыре ящика. И что делать, скажите? Один пошёл на варение, второй… — она запнулась. — Вы только не злитесь…       Леви поднял взгляд. Женщина перешла на шёпот и стала тянуть слова так, словно собиралась рассказать капралу про очень большую и страшную тайну. — Я себе чуть забрала. У меня четверо внуков. Пусть хоть разок сливы попробуют, — вздохнула, покрутив крупную, чуть продавленную сбоку сливу. Любовно потёрла её краешком фартука. — Хорошая.       Она закинула сливу в таз и взяла другую, тоже потёрла и кинула, ещё одну… Леви молча наблюдал за её отточенными плавными движениями, фартук мелькал перед его глазами. И Леви не выдержал. — А ты их мыла? — Вы чего! — рассмеялась кухарка. — Если сливы помыть, то сусло не забродит.       Леви поддался чуть вперёд и глянул в таз. Сливы были немного сероваты от пыли, пахли тягуче и приторно. — Они ж грязные. — А иначе и вино не получится!       Он не стал спорить. Очень глупо спорить с женщиной, что уже десять лет кормит почти триста человек и самого капрала. Когда ему впервые поставили её тушёную капусту (Леви до сих пор помнил этот кисловатый запах), то он вначале долго рассматривал тонко нарезанные листики и идеально белую тарелку. Только потом попробовал. Это было вкусно. Когда выходил из столовой, бросил взгляд на кухню: кухарка работала в перчатках, высоко заколов волосы. Это была полная безоговорочная победа.       А через полгода (через две вылазки и сорок смертей) ему в кабинет кто-то настойчиво постучался. Леви открыл и увидел на пороге бутылку с вином. Сливовое.       Это его они потом с Ханджи пили — ну, когда про смерть говорили.       Вино было хорошее, пахло букетом трав, кислыми яблоками. При первом глотке, когда только касалось языка, ощущалось сладким, даже слишком. А потом, опускаясь по глотке вниз, становилось горячим. И Леви раскрывал рот, жадно глотая воздух и смотря перед собой. Ощущение было такое, словно его что-то бьёт изнутри и одновременно крепко-крепко обнимает раскалёнными руками.       И это было так хорошо, что целую секунду не хотелось умирать.

***

      Бам.       Ту-ду-ду.       Бам.       Гретхен поморщилась и распахнула глаза. По серому потолку шла еле заметная полоска бледно-розового света. За окном — по-зимнему серо, падает снег, так похожий на муку.       Бам.       Она прислушалась. Кто-то настойчиво стучал в дверь. Обычно в нерабочее время могли прийти только по очень срочному делу. Например… Гретхен испуганно вздохнула и поднялась.       «Это что-то с девочкой, которая кашляла!»       Гретхен засуетилась, пытаясь найти в полутьме платок и ботинки. Кое-как прикрыв ночную рубашку, она выбежала из комнаты.       Бам!       Маленькое оконце у двери кто-то подсвечивал фонарём, и Гретхен замерла. Фонарь был хороший, яркий, вряд ли у того мужчины был такой. Гретхен стала идти медленней, чувствуя в воздухе преграду. А стучали всё сильнее и сильнее. Она дошла до двери и услышала звучный баритон: — Гретхен! А ну открывай!       Вздрогнула, испуганно прижав руки к груди. Пришли, значит… Пришли!       Мимо пробежал котёнок и уселся на подоконник, жадно уставившись в окно. Гретхен знала, что они не уйдут, будут ломиться до тех пор, пока не откроет. А если не откроет, то просто дверь снесут.       Она глубоко вздохнула, пытаясь набраться сил, и спокойно распахнула дверь. Свет фонаря осветил её ещё сонное лицо. — Гре-е-е-тхен Альбур? — довольно протянул полицейский, что был накануне. — Я — офицер полиции. Это мои помощники, — он указал пальцем на двух мужчин. — А это — тебе.       Гретхен вышла на порог, чувствуя, как мелкий снег вьётся у самых ног, больно царапая кожу. У полицейского снова было письмо, на этот раз он его ей не отдал, а лишь потряс перед лицом, как костью перед собакой. — Если читать не умеешь, то знай: здесь написано, что этот дом, а вместе с ним и магазин, находятся в муниципальной собственности. Я давал тебе время спокойно выехать — ты не выехала. Теперь, — полицейский шагнул внутрь, и Гретхен ощутила, как его тёмная аура вмиг поглотила её магазин, — собирайся, девка.       Было темно, и он бы вряд ли увидел, что она пишет. Поэтому Гретхен просто стояла, не шевелясь. Ей хотелось, чтобы всё затряслось и с неба упал огромный камень, навсегда уничтожив этих людей. Но камень никак не падал, а полицейский бродил по её магазину, лапая своими ручищами драгоценные травы. — Мы пока тебя выселять не будем, — сказал другой полицейский добродушным тоном. — Прежняя хозяйка дома брала ссуду, потом, как она умерла, здание вернулось городу. Ты тут никто, Альбур, но вроде как и наследница… — он почесал густую бороду. — Да-да, — закивал третий, молодой и бойкий. — Будет суд, потом тебе придёт письмо с решением суда, а вот только пото-о-ом ты должна будешь съехать.       Гретхен сразу определила, что всё уже решено. Голоса у них были игривые, слишком уж вальяжные. И она разозлилась, чувствуя, как внутри грохочет презрение к этим людям. Пятнадцать лет Гретхен жила в этом доме, спала и ела, обучилась тут всему, а они вот так пришли и двумя письмами пытаются её выгнать. Сволочи, бездарные скоты!       Она, не обращая внимание на холод, вышла на улицу и хлопнула рукой о бедро. Полицейские недовольно переглянулись: девчонка подзывала их как собак.       «Хотите везти меня куда-то? — подумала она, бросая на них взгляд, полный ненависти. — Так везите. Нечего по моему магазину ходить!»       Её молча посадили в повозку, с глухим шумом захлопнулась дверь. И Гретхен сразу же поругала себя за лихой характер — дура, дура, надо было штаны взять. В повозке было по-настоящему холодно, а наспех схваченные ботинки не спасали. Так она и сидела, обхватив колени руками и сжавшись, как испуганный щенок.       Полицейские молчали, и Гретхен, чуть согревшись от их тяжелого тепла, стала лихорадочно соображать. Если её не выселяют, то куда везут? Почему она вообще села в повозку? Потому что не поняли бы. Она опустила голову, уткнувшись носом в колени, как-то криво съехала с сидения. Страх медленно, но больно уж уверенно стал набрасываться на неё. Везут убивать. Сейчас доедут до какой-то канавы и зарежут. Или расстреляют.       Точно, расстреляют. Вчера, вон, кого-то казнили — прям у Ворот, чтобы проще было от тела избавиться. И ничего, что новая власть пришла, и ведь думали, что всё очень быстро переменится, ни-че-го. Всё равно все умирали. Только нарочито свободными и почти счастливыми.       Гретхен искренне считала себя свободной и счастливой и без смерти, поэтому, конечно, умирать не хотела. Она резко вскинула голову и осмотрелась.       Вокруг стало светло, хорошо так: снег блестел на солнце, повозка резво ехала по центральной улице Троста. Здесь точно убивать не будут. Гретхен приосанилась и рефлекторно сжала пальцы в кулак.       Вдруг повозка остановилась, полицейские задорно спрыгнули в снег. Хороший денёк, да? Ага, сейчас вот разберёмся, и домой можно. Бородатый протянул Гретхен руку и помог спуститься. Она не смотрела на него, только вперёд. Они остановились у высокого серого здания с вытянутыми окнами и круглыми, как монетка, часами. Здание было такое высокое, что приходилось запрокидывать голову, чтобы рассмотреть его острые шпили.       Её повели внутрь, и, ступая на гладкий кремово-белый пол, Гретхен жутко застеснялась того, что почти раздета. Но вида не подала, решительно пошла дальше, оставляя на полу грязные следы от мокрого снега.       Усатый полицейский, главный, тот, который письмо принёс, усадил её на стул в длинном коридоре и велел ждать. Пахло казёнными печатями и воском. Гретхен, пока никто не видит, плюнула на палец и оттёрла с ночной рубашки маленькое пятнышко от чая, что случайно пролила на днях.       Вначале она ужасно нервничала, чувствуя себя очень неловко среди серых коридоров Штаба Полиции. Стены здесь были нарочито тусклые, чуть ребристые из-за плохой шпаклёвки, а потолок шёл трещинами и желтоватыми буграми. А самое гадкое запах — вязкая вонь от пота, холодного железа и ржавчины. Постоянно хлопали двери, кто-то ругался, топали каблуки сапог.       Иногда мимо проходили люди и смотрели на неё как на что-то очень мелкое и пакостное. Вначале Грет думала, что это так, потому что она в ночнушке, а потом заметила, что на тех, кто сидел вдоль коридора на стульях, смотрят так же — как на мусор. Она запахнула платок — большой, расшитый тёмно-синими нитками, — и стала специально смотреть на каждого, кто шёл мимо.       Через какое-то время в коридоре появился худощавый мужчина в форме и все разом притихли. Даже те, кто пялился на Грет, вмиг приосанились и перестали вообще куда-либо смотреть. Её усатый полицейский выскочил откуда-то из-за угла и отдал честь так лихо, что почти подпрыгнул. Но важный человек его проигнорировал, скрывшись за одной из дверей.       И Гретхен сразу же услышала спокойный голос: — А я говорю во второй раз, и это мне уже конкретно надоело: почему мы должны отсылать отчёты вам, а не королеве или хотя бы Закклаю? — Будто нам это нравится! — попытался огрызнуться другой, но тут же, словно наткнувшись на преграду, понизил голос: — Дариус сейчас немного не в себе, вы же сами это знаете, капрал. Королева пытается вернуть нам одно из основных занятий — проверку и контроль. Но мы сейчас в таком хаосе, что с ног валимся. — Вижу, — холодно отозвался голос. — Ханджи Зоэ отнесла вам отчёты ещё неделю назад, а вы даже их открыть не удосужились. — Перемены — это ваша инициатива, вот давайте вместе и мучиться. — Чем полиция вообще занимается? — спросил человек таким тоном, словно нашёл самое скучное место на земле и теперь пытается в нём разобраться. — Я недавно случайно прочитал одну статью в газете. Вы хоть нашли убийцу той женщины? — Пауза. — Или банкира? Нет? Так и думал.       «Да он же отчитывает его!» — восхитилась Гретхен.       Тут к ней подошёл бородач и, грубо схватив за плечо, попытался поднять. Это было так внезапно, что Гретхен рефлекторно вцепилась в стул, и поэтому вначале затрещало дерево, потом, зарычав, полицейский ругнулся и со всего размаху толкнул девушку. Она беззвучно повалилась на бок, утаскивая в своё тихое падение и стул.

***

      Леви уже полчаса торчал в Штабе Полиции, пытаясь добиться хоть от кого-то новостей по отчётам. Он хотел систематизировать для собственного спокойствия все бумажки, и поэтому очень было важно получить и принятые письма.       На каждый отчёт ставилась печать о принятии и контроле, затем копия отчёта возвращалась. Именно за копией капрал и пришёл, пришёл лично, чтобы «эти криворукие ничего не проебали». Но оказалось, что ещё более криворукие сидели в Полиции и таращились на «самого капрала» как на диво, вдруг сошедшее к ним, смертным, в жалкие, тесные кабинеты.       Изрядно наслушавшись оправданий и даже пару вздохов, Леви поднялся к Доуку, чтобы потребовать копию отчёта у главы Полиции. Но Найл, почему-то резко исхудавший после последних событий, только разводил руками и морщил лоб. — Будут вам копии, — сказал он, прекрасно понимая, что проще научиться срать этими бумажками, чем как-то повлиять на капрала. — Будут!       Хотел дать слово, но Леви смотрел на него так, что хотелось просто сильнее вжаться в спинку стула и испариться. — А что касается недавних убийств, то… — Доук запнулся; откуда-то из коридора послышался странный треск, а потом и звучный грохот.       «Если снова дерутся, то выпорю, — подумал он, поднимаясь из-за стола. — Всех! Прям на плацу!»       И он раскрыл дверь. В коридоре всё мигом замерло. Пара полицейских, хлопая глазами, встали в стойку и что-то там болтали про «она сама, да так вышло, руками, сэр, не трогали». Доук вышел из кабинета и наконец увидел причину такого поведения подчинённых.       Стулья — штук пять — были повалены кучей, парочка даже, кажется, сломалась. Они были, конечно, старые, пережили троих командоров, но жалко, чего скрывать, жалко. И посреди этой кучи сидела девушка в одной ночной рубашке. И выглядела она так невразумительно, словно перенеслась откуда-то и рухнула сверху, раскидывая стулья.       Полицейские, столпившиеся в коридоре, смотрели на девчонку, точно как на что-то чужеродное, даже страшное. Обступили, едва пальцами не тыкали, шептались. И Доук, проживший уже достаточно, сразу понял это странное поведение парней.       Девчонка была красивой, по-настоящему красивой, и, сидя на коленях, сминая дрожащими руками тонкую ночную рубаху, она, казалось, пылала этой своей невозможной красотой. — Сэр, — раздалось у самого уха, и Найл посмотрел на бородатого полицейского. — П-простите, сэр. Это я, кажись, силу не рассчитал. Да и девка сама дёргаться начала.       Доук не дослушал, раскрыл дверь сильнее и бросил в кабинет: — Прости, капрал. Тут другие дела.       Но Леви уже стоял рядом и тоже смотрел на устроенный беспорядок. Пока полицейские разевали рты и таращились, он спокойно подошёл к девушке. Она сидела на заднице, как-то глупо сведя колени. Опустила лицо и сжимала пальцами край ночной рубашки — светло-голубой, в мелкую крапинку. Длинные кудрявые волосы скрывали лицо и падали ей на грудь и спину. Платок скатился вниз и сиротливо лежал сзади. Леви пригляделся: плечи девушки чуть-чуть дрожали, но никаких звуков не было. Он подошёл ближе и заметил, как тонкая красная нить крови вьётся по её голой ноге. На улице холодно, а у неё ноги голые, даже чулок нет.       Когда он оказался совсем близко, девушка вздрогнула и подняла голову. И Леви её, конечно, сразу узнал. Узнал и ощутил какой-то странный толчок в голове, словно память ему услужливо напомнила, с чего вдруг он девицу знает.       «Второй раз видитесь, — монотонно сказал внутренний голос, — а снова — ноги».       Леви иронию не оценил и внимательнее посмотрел на Гретхен. Нет, она не выглядела испуганной или расстроенной, скорее, злилась. Грубые полицейские, скорее всего, задели её или толкнули, и девушка, ошеломлённая тем, что вот так можно, вот так — с ней, живой и свободной, впала в какую-то ледяную ярость. — Вы так стоять и собираетесь? — спросил он. — Кто-нибудь ей поможет?       Командовать в чужом Штабе, конечно, не стоило, но уж сильно раздражали эти «единороги». Леви, прекрасно понимая, что сейчас они уж слишком погружены в то состояние, когда ничего делать нельзя (ну, с одной стороны командор, с другой — сам капрал Леви), протянул руку. — Вставай, — и велел: — Живо.       Гретхен не обратила внимание на руку. Кое-как встала сама, стыдливо запахивая платок на груди. Ей почему-то очень не нравилось, что он видит её такой. Гретхен держалась за стену, чувствуя, как кровь противно течёт по ноге, оставляя прохладный, липкий след. — Если сильно ударилась, — продолжил Леви, — напиши на них жалобу. Они такое любят.       Она кивнула. Исподлобья посмотрела на капрала, пытаясь угадать его мысли, но лицо мужчины было отрешённо-спокойным. Гретхен провела краем платка по ноге, стирая кровь, и заметила, как Леви едва заметно скривил рот и отвернулся. На платке образовалась розовая кровавая тучка, пугающе расползающаяся по белым крепким нитям.       Леви повернулся к Доуку и очень спокойно, но так, чтобы это звучало как повеление, сказал: — Я бы на твоём месте что-то с этим безмозглым скотом сделал.       Найл Доук, словно очнувшись, встрепенулся и сухо произнёс: — А ты не на моём, — в его голосе сквозила грусть, очень похожая на грусть Эрвина. Это, наверное, было чисто командорское, впитанное через ответственность и дикую усталость. Доук подошёл к Гретхен и осторожно поправил ей платок. Леви отлично знал, зачем была проявлена эта странная забота, и поэтому только мысленно усмехнулся. Какой идиот будет писать жалобу после того, как о тебе так трогательно заботился глава Полиции? Доук вздохнул. — Можете идти, капрал, мы сами во всём разберёмся.

***

Пока Полиция бездействует, а власти, кажется, заняты совсем другим, в Тросте случилась новая беда. Вечером в четверг исчезла девушка Мэл Солер. Её мать обратилась за помощью в Полицию, а затем и к нам. «Газета Берг» просит всех сознательных граждан: если вы видели Мэл, обязательно сообщите по указанным адресам.

      Зоэ свернула газету и устало посмотрела на Эрвина: мужчина пил кофе, сосредоточенно поглядывая на разложенные перед ним карты. Было около шести утра, и они, проснувшись рано, решили не тратить время зря, а обсудить грядущие планы. Пока дела внутри Стен улеглись, можно было и заняться основной задачей Разведки — тем, что вне Стен. По разговорам, блуждавшим в коридорах Штаба, было ясно, что Эрвин хочет сделать вылазку в марте, когда снег растает и лошадям будет проще, а то сугробы сейчас ого-го какие. Но Ханджи, знавшая Эрвина почти вечность, прекрасно понимала, что командор тот ещё любитель удивлять.       Газету Зоэ нашла на подоконнике, раскрытую и измятую. Эрвину было ещё сложно держать что-то объёмное, поэтому он и помял одну из сторон. Читать свежую прессу обычно им было некогда, поэтому Зоэ и слегка удивилась, заметив газету. Да и раскрыта она была не на важных для Легиона новостях, а так… какая-то пропажа. Да мало ли, сколько этих одинаковых смазливых девиц исчезает? Люди мрут как мухи, расплачиваясь за чужое барство, девчонки в поисках лучшей жизни падают всё ниже и ниже. Эта бездна давно разевает свою пасть и алчно чавкает, радуясь новой жертве. И не то чтобы Ханджи потеряла сердце где-то на миссии или стала ледяной — просто вещи, которые вызывают озноб, при нужной температуре совсем не волнуют. Начинаешь принимать всё как простую степенную данность, совсем не заботясь о том, что в нормальной жизни так быть не должно.       Чуть поморщившись — кофе ужасный, сплошная горечь, и ещё на дне словно грязь навалена, — Эрвин оторвался от карты и внимательно посмотрел на Зоэ. — Говори.       Она встрепенулась птицей и взмахнула рукой. — А-а-а, про что? — У тебя лицо такое… — Эрвин провёл карандашом в воздухе круг. — Будто ты сейчас лопнешь, если не скажешь.       Ханджи слабо дёрнула плечом, глубоко вздохнула, будто пыталась разом втянуть в себя всё помещение, и быстро-быстро произнесла: — Ты думаешь, в этом есть что-то необычное? — и чтобы Эрвин сразу понял, показала пальцем на газету. С серых страниц на них смотрело лицо черноволосой девушки. — С чего ты взяла? — На следующей странице огромный текст про оружие, над которым сейчас работают. А ты остановился тут. Чем тебя так заинтересовала эта статья?       Эрвин слабо кивнул, зная, что отмахнуться не выйдет. Зоэ не просто его отлично знала, но и порой словно мысли умела читать. Да она и сейчас встала в позу: чуть склонилась, карие глаза горели от предвкушения. — У меня чутьё.       Он сказал это совершенно спокойным голосом, но Зое, вздрогнув, отошла назад. Её глаза чуть расширились, а с губ слетела усмешка. — Ты шутишь? Эрвин, какое ко всем чертям чутьё? — А такое, — он отвёл руку в сторону и замер, неловко роняя её. Хотел развести руками, а потом вспомнил. Вспомнил. — И со мной иногда такое бывает, сама знаешь. — Это, если дело касается титанов! — раскатисто воскликнула она, чувствуя, как волнение постепенно вспыхивает внутри. (Вдруг он ещё от комы не отошёл? Или ему дали слишком много морфия?) — Что бы ты сейчас там ни думала, — предостерегающе начал Смит, — всё со мной нормально. — Ладно, — Ханджи кивнула и шлёпнулась на стул. — Я слушаю, Эрвин.       Он плавно отодвинул от себя карты и встал. Обошёл стол, неспешно прислушиваясь к собственным мыслям. — Сколько пропадало людей раньше? — На миссиях? — Вообще. А, нет, — Эрвин резко обернулся. — Внутри Стен. Только внутри. — Много, — задумчиво сказала Ханджи. — Да у нас тысячи жили в Подземелье, но их никто не считал. — Ага, — кивнул Эрвин. — Понимаешь?       И Зоэ растеряно кивнула. Её бурно кипящий мозг уже подкидывал одну идею за другой, а мысли хаотично носились, создавая нужную картину. — Тебя волнует, что всем было плевать на смерти и исчезновения, а тут — написали? — Да.       Ханджи снова кивнула. В чём-то Эрвин прав, и эта ситуация напрягла уже и её саму, но всё же оставался один простой вопрос: — А при чём здесь мы?       Смит замер посреди комнату и вскинул голову так, что золотистые пряди волос едва заметно всколыхнулись. Он вздохнул. — Я пока не знаю, Ханджи. Но что-то происходит, — и, заметив её скептический прищур, добавил: — у меня правда чутьё.

***

      Поразительно, как быстро общество принимает то, что даёт ему газета. Вот у кого была внутри Стен настоящая власть — у журналистов. Именно газета лёгким росчерком пера задала темп новому развитию, образу жизни. Кое-как удерживаясь на канате, растянутом между ложью и выгодной истиной, редакция ловко лавировала и пыталась выжить. Жадные до «горячих» новостей, они всегда писали о самых интересных склоках, заражая людей совсем не здоровым интересом.       Так случилось и сейчас, когда утром вышел тираж газеты, а к вечеру уже весь Трост судачил о пропаже Мэл Солер. И делалось это так лихо, так волнительно, словно никто никогда в их славном Тросте не пропадал. Будто все жили в вопиющи прекрасном раю, а тут — возмутительно! — случилось что-то, настолько ошеломляющее, что все разом переключились со своих проблем.       Даже грязные нищие, сидящие на ледяной земле с протянутой костлявой рукой, поймав выброшенную газету, после весь день думали о несчастной Мэл. Бедная, бедная девочка! А мать?.. Вы слышали про мать?       И разговоры, превращаясь в снежный ком, разлетались по сторонам, обрастая всё новыми и новыми слухами. И когда в лавку к Грет зашла старуха Астрид, то новость о пропаже Мэл выглядела так: — Слыхала про девку? — с порога начала старушка, заходившая в магазинчик почти каждую неделю, чтобы выпить чай и посидеть на маленькой табуреточке в углу. — Мэл Солер… это случайно не дочка торговца рыбой? Говорят, что её украли для опытов, будут в титана превращать, а потом пытать…       Гретхен протирала пыль с верхних полок, поэтому не расслышала, как раскрылась дверь. Она чуть отодвинулась и, бросив взгляд вниз, убедилась в том, что вошёл по-настоящему званный гость. Тем временем старуха продолжила: — А хотя нет. У торговца рыбой фамилия Сойлер, а тут — Солер. Хотя это, может, в газете ошиблись. Они же там сама знаешь какие сидят.       Грет спустилась вниз и, едва сдерживая эмоции, кинулась в объятия старушки. Женщина испугано ахнула, но всё же раскрыла руки. — Милая моя, девочка… да что же случилось? — она растеряно гладила Гретхен по волнистым рыжим волосам. — Чего ты?..       Чувствуя тепло, Гретхен взволновало царапала пальцами старушечье одеяние и вздрагивала как от холода, но вдруг, как опомнившись, резко отшатнулась. Качнула головой. — Обидел кто? — серьёзно спросила старая Астрид. Она знала Грет очень давно и любила как внучку, поэтому могла вмиг прибить того, кто посмеет её обидеть.       Гретхен знала, с какой трогательной нежностью к ней относится старушка. Они часто сидели вместе, слушая мерные удары часов, пили горячий чай. Иногда Астрид приносила карты и, хоть обе ужасные игроки, играли до самой темноты. Гретхен понимала, что её проблемы могут вызвать волнение у старушки и все слабости надо оставить в себе, запахнув как можно дальше, поэтому взяла со стола листок бумаги и быстро написала:       «У торговца рыбой нет дочери» — Да-а? — старушка разом забыла обо всём и снова вернулась к статье в газете. — Значит, показалось. Жалко, жалко, конечно, девочку. Вот увидишь, как её превратят в этого громадного монстра!       Гретхен усмехнулась и пододвинула стул, приглашая старушку сесть. Она не читала газету, но сегодняшние покупатели уже несколько раз по-разному начинали говорить с ней про «несчастную девочку».       Она медленно кивала, вежливо улыбалась и старательно вела их к выходу. Сколько людей умерло, сколько пропало — никто, вообще никто не начинал истерить. А тут пропала какая-то девица и все разом засуетились, обросли скорбью как наростами.       А Гретхен не понаслышке знала о том, что значит исчезнуть, и для неё все эти полоумные истерии вызывали только сардоническую усмешку.       «Скоро вернётся. Могла из дома сбежать» — Нет, — серьёзно сказала старая Астрид, стягивая с седой головы платок, — не вернётся.       И в голосе её было столько тоски, что Гретхен, вздохнув, сразу же уселась рядом. Подцепила пальцами карандаш.       «Ты уже знала такие истории?»       Астрид медленно повернулась к ней и трогательно взяла за руку. Ладонь у старушки была шершавой и грубой. — Ты просто береги себя, девочка, хорошо? — светлые от старости и времени глаза сверкнули, белёсые ресницы дрогнули. — Будь осторожнее, милая.       Гретхен напряженно всматривалась в старое, изрешечённое морщинами лицо и пыталась понять, что переменилось в Астрид. Она всегда была приветливой, доброй и весёлой женщиной, прожившей фантастически долгую и красивую жизнь. Сколько бы всего ни случалось, она всегда была пугающе легка нравом и никогда не смотрела на Грет с такой тяжестью во взоре.       «Мне кажется ты знаешь что с этой девочкой»       Глаза Астрид удивлённо расширились, и женщина медленно улыбнулась. — Нет, что ты, конечно, не знаю. Но Разведка точно тут ни при чём, — она снова была прежней, весёлой и забавной. — Там же хорошие ребята служат. Взять бы хотя бы этого красавчика…       «Эрвина» — Да! Да! Эрвина. Ой, он такой красивый, да? — блаженно протянула старушка. — Была бы я на пятьдесят лет моложе, эх…       «Ты же тогда была замужем за Чарли?» — Чарли? — старые глаза странно расширились, будто она пыталась вспомнить что-то очень далёкое и малозначительное. — Да, точно. Чарли… хороший был человек. Сколько мы с ним прожили? Десять лет, верно? — она усмехнулась, предаваясь воспоминаниям. — Я же тебе говорила, что он умер от тифа?       «От гриппа, Астрид». — Да-а?.. Точно, от гриппа. И как я могла забыть? Их же у меня трое было. Чарли, Эд и Алан. Всех я очень сильно любила, но… — старушка подняла взгляд и внимательно посмотрела на Гретхен. — Они все пробыли со мной совсем немного, постояли чуть и ушли. А я вот так… дальше иду. Всех пережила. Даже сына своего… вот уже сорок лет, как нет моего мальчика… Но я, когда молодой была, ещё злилась, ревела. Думала, что это мир меня так наказывает, а сейчас я поняла.       Она так чётко сказала это «поняла», что у Гретхен мурашки пошли. — Семья — это не моя судьба, им всем было суждено умереть. А мне суждено их похоронить.       Гретхен раскрыла блокнот.       «А что суждено мне?»       И дверь магазина неторопливо открылась, пропуская вместе с колючим холодом зимы и мелодичной трелью колокольчика настойчивый голос: — Мне нужно купить чай. И давай быстрее, дел по горло.

***

      Гретхен медленно кивнула и подошла к рабочему столу. Обычно клиенты сами говорят, какие травы им нужны, но этот человек решил молчать. Она опустила ладони на поверхность стола и методично, как хирург перед операцией, осмотрела гостя.       Кожа довольно бледная, даже отдаёт в болезненно-серый, хоть он и выглядел весьма молодо, но если присмотреться, то можно увидеть несколько лёгких морщинок у глаз. Узкие серые глаза чуть прищурены: нетерпелив, привык всегда атаковать. И цвет у глаз странный, будто бы пустой. Смотришь прямо — серые, а как он поднимает взор, то блестят как вода, пролитая на острие ножа. Под глазами густая мрачная тень, уже такая прочная, что её вряд ли можно было убрать хорошим сном. Губы плотно сжаты, уголки опущены. И не грусть, а равнодушное принятие всех тягот бытия. Гретхен перевела взгляд на его руки: сложены на груди, пальцы напряжено сомкнуты. Он был собран и готов к драке хоть сейчас, и это не пугало девушку и не вызывало восхищения. Леви вдруг показался ей очень усталым и истерзанным человеком, что заслужил немного отдыха, но никак на него не соглашался.       Гретхен вынула из-под стола баночку с ягодами малины. Грет сама соберёт ему чай, придумает и соберёт такой, какой придёт в голову. Это будет очень хороший ароматный чай, чуть сладковатый, помогающий легко уснуть.       Она плавно улыбнулась своим мыслям, как вдруг старушка, всё это время мирно сидящая за другим столиком, издала какой-то долгий вздох и хлопнула ладонью по груди. — А-ах! Это же вы, да?       Гретхен могла поклясться, что в этот момент на целое мгновение лицо Леви омрачила тень бесконечной усталости. Она буквально увидела его великолепную заёбаность. И усмехнулась, продолжая свою работу. — Ты не узнала? — елейно пропела старая Астрид, поглядывая на капрала совершенно медовым взором. — Это же сам Леви Аккерман. Сильнейший…       Раздался грохот деревянного стула. Леви пододвинул к себе предмет мебели и присел на него, сложив руки на груди. — Для нас такая честь, — продолжила старушка. — Я вас в тот раз не признала, если честно, вы на коне выглядите чуть выше, конечно, но это и не страшно, верно, милая?       Гретхен застыла каменной статуей и взволнованно сжала пальцы в кулак. «Аккерман?..» Эта фамилия пробуждала в ней отголоски не самых приятных воспоминаний. Темнота, невыносимая жара, покрывающая тело маленькой девочки, острое чувство голода и страх… в глазах смотрящего. Память, оберегая, не возвращала Гретхен даже мысленно в ту пору.       В пору, где она, испуганная голодная девочка, приписала себе фамилию Аккерман.       Серая мешковина, наброшенная на хилое детское тело. Худая рука тёрла медную монетку, словно человек загадывал желание. Звон монеты в стакане и долгие, немые поклоны. Мучительный взгляд откуда-то сверху и чей-то грубый истеричный смех. — Грет! — позвала её старая Астрид, и Гретхен, качнув головой, слабо улыбнулась. — Ты в порядке, милая?       Нет.       Конечно, блять, нет.       Какой тут порядок, если память так ловко возвращает её в далёкое прошлое?       Чья-то тяжёлая рука агрессивно держала её за худое плечо, трясла как неживую. Смех. Смотри-ка, какая попалась. Снова гулкий смех. Грубые руки касались шеи, а взгляд ждал ответа. Как твоё имя, крошка? Сухие губы разжимались, чтобы произнести очередную ложь. Но она не могла говорить — уже не могла. В кармане вместе с сухариком и коробком спичек лежала записка, говорившая вместо девочки.       Гретхен выныривала из воспоминаний, только чтобы сделать глубокий грудной вздох.       Руки инстинктивно раскрывали нужные мешочки, пальцы перебирали сухие травы, а разум Грет витал далеко не здесь. Это не должно было случиться. Только не сейчас. Она бежала от прошлого так долго, что оно стало ей казаться очень старой и далёкой сказкой, сказкой о ком угодно, только не о ней. В её жизни случилось слишком много всего: некоторые воспоминания исказились временем, покрылись пылью, став чем-то совершенно немыслимым. Одни возвращались в ней, вызывая усмешку, другие — удивление. Но были и те, что заставляли Гретхен поражаться собственной живучести.       И собственной тьме.       «Я уже и забыла, каково это…»       Она коснулась пальцем лба, чувствуя, как кожа резко похолодела. «Наверное, выгляжу сейчас ужасно…» Гретхен вынула из мешочка светло-жёлтые цветы липы, что, сияя, напоминали мягкое летнее солнце. Сквозь них бросила взгляд на капрала. Мужчина стоял в стороне, терпеливо дожидаясь, пока она закончит работу.       «А ты ведь ничего не знаешь», — мысленно усмехнулась Гретхен.       Для неё, совершенно далёкой от Разведки и всего военного, капрал Леви был исключительно образом — далеко не правдоподобным. О нём, как о святых, говорили много, но чаще всего эти истории напоминали сказки бурной фантазии. Например, говорили, что этот невысокий человек может прям без тросов забраться на титана и удушить голыми руками. Говорили, что он наполовину демон и поэтому у него такой взор — тяжесть грозового неба. Гретхен, мимолётно поглядывая на капрала, подумала, что с этим сложно спорить. Взгляд у него правда очень непростой. А ещё старые клячи на рынке судачили, что Леви — серийный убийца, которого такой же маньячина (именно «маньячина») Эрвин Смит приютил у себя в Разведке.       Леви, почувствовав на себе изучающий взгляд, медленно произнёс: — Если есть что-то интересное, скажи.       Гретхен вздрогнула и замотала головой. — Простите, капрал, — залепетала старушка. — Грет иногда, как задумается, может странно себя вести.       Проигнорировав эти слова, Леви обошёл стеллаж и наклонился к столу, за которым работала Грет. Девушка теперь смотрела вниз, делая вид, что ничего кроме чая её не волнует. Она отщипнула от маленького стебелька листок мелиссы и потёрла его меж пальцев. — Чего от тебя хотела полиция? — спросил Леви.       Гретхен медленно моргнула. Ей, казалось, он уже забыл эту странную встречу. Ведь опять же, если верить слухам, капрал — человек слишком высокого полёта, чтобы его волновало подобное.       «хотели кое-что обсудить со мной. не берите в голову» — Я и не брал, — дёрнул плечом Леви. — Полиция?! — встрепенулась Астрид и отодвинула от себя чашку чая. — Почему ты молчала, Гретхен? — и тут же закрыла рот, ощутив неприятный осадок на языке после своих слов. — То есть… почему ты… не…       «это неважно» — Конечно, важно! Ты не чужой мне человек и то, что у тебя проблемы с Полицией…       «да нет у меня проблем!»       Она чувствовала, как внутри вскипала злоба. И какого чёрта капрал пришёл именно сейчас, когда здесь снова сидела Астрид? И почему он вдруг заговорил про Полицию? Лучше бы не лез ни в своё дело. — Это был арест? — Арест?! — вспыхнула Астрид, поднимаясь, — о, святая Роза, что ты натворила?!       Очень сложно.       Очень сложно, когда не можешь просто закричать.       А Гретхен безумно хотелось кричать и по-детски топать ногами.       «да хватит уже. ничего не случилось»       Банка ударилась о стол. Гретхен, крепко сжав зубы, засыпала туда немного ещё зелёной мяты. «Ничего, ничего не случилось…» — монотонно повторяла она про себя. Но память, словно отрицая её мысли, напоминала о голодном детстве, ужасе обмана и неправильной фамилии.       Гретхен закусила губу и глубоко вздохнула. Она, как и Астрид, верила в судьбу и рок, приносящий нечто немыслимое. Последние дни были для неё настоящим сумасшествием. Прежняя владелица магазина брала ссуду в банке, а из-за того, что деньги не возвращались, лавка могла снова отойти городу. Гретхен могла лишиться этого магазина, а вместе с ним и дома, потерять всё, что было ей дорого. И вдруг, когда обстоятельства совсем загнали её в угол, на пороге магазина снова возник этот человек. Человек с той-самой-фамилией.       Если это не фатум, то что?       Гретхен стала отчаянно думать, как принять судьбу и что с ней в итоге делать. Коли это правда знак, то выходит, надо его обработать и пустить в ход. Жизнь не терпит тех, кто выпускает чудеса из рук, и, если есть сигнал, значит, надо его хорошенько рассмотреть. С Гретхен в жизни случалось многое, и она кое-как научилась принимать дары судьбы и с лёгкостью узнавать её мимолётные звучания.       И, когда ловкие пальцы уже закручивали мягкую крышку на банке, Гретхен уже прекрасно знала, что ей делать. И Астрид, смотрящая на неё с нескрываемым волнением, тоже всё поняла — по блуждающей улыбке на лице девушки, по самоуверенному блеску в голубых глазах, по своему сакральному ощущению неизбежного. Только Леви ничего ещё не знал — и, на самом-то деле, никогда не узнает. — Держи, — сказал он, опустив на стол семь монет. — Как и просила.       Гретхен не посмотрела на деньги, сразу взяла в руки блокнот.       «Хочу другую плату»       Леви чуть вскинул бровь. И чего ей надо?       «я могу пожить немного в Штабе?»       Он долго смотрел на её ровный почерк, а затем медленно поднял взгляд. Гретхен глядела на него, не отводя взора. — Если в Штабе Полиции, то ты только попроси. Уверен, им не составит труда. А если ты про Штаб Разведки… не помню, чтобы он становился постоялым двором.       Гретхен едва заметно нахмурилась.       «у меня небольшие проблемы. помоги мне» — А за этим тоже — в Полицию.       «помоги мне»       Леви не был добрым праведником и уж точно не сиял желанием помогать каждому еле знакомому человеку, но настойчивость девушки немного заинтересовала его. — Чтобы попасть в Штаб, люди учатся долгие годы и терпят слишком большие испытания. Думаешь, твой чай имеет такую же цену?       Гретхен прекрасно понимала, что её просьба запредельно абсурдна. Но сейчас у неё просто не было выбора… как и тогда в детстве, когда фамилия «Аккерман» стала для неё защитным оберегом и спасением. Она не верила в простые совпадения, и раз уж капрал появился на пороге лавки именно сейчас, значит, так было нужно и нельзя упускать спасение из рук.       И даже если это не судьба, то что мешает ей привычно взять всё под контроль и развернуть к себе лицом? Ведь это просто отметки в блокноте, пункты плана и длинный путь, который очень непросто пройти одной.       «Я делаю лучший чай в городе, капрал»       Ну и ну.       Леви мысленно усмехнулся. Девчонка была самоуверенна, но… он побарабанил пальцем по стеклу банки. Она собрала мелиссу, мяту, ягоды малины и липу. Леви пока не знал, каков напиток на вкус, но запах был прекрасный. — Я похож на человека, что просто так решится помочь незнакомой девушке?       «да»       Гретхен покрутила карандаш в руке и дописала:       «ты такой и есть»       Леви пододвинулся ближе. В Грет было что-то неуловимое, заставляющее его и дальше играть в это. — Убеди меня.       «а смысл? я не знаю слов, что повлияли бы на тебя».       И он вдруг понял. Понял, почему продолжает этот странный диалог. Хоть Гретхен и не могла говорить, с ней было вполне увлекательно общаться. Он не знал, как она ответит, что скажет, её упрямство, живая настойчивость вызывали лёгкое уважение. И Леви вдруг поймал себя на том, что, когда она брала в руки карандаш, ему становилось интересно. — Штаб не гостевой дом, — строго сказал он, забирая со стола банку с чаем.       Гретхен надула губы так, словно хотела поцеловать воздух, но резко передумала. — И твоя просьба, очевидно, абсур…       «я очень чистоплотна и буду незаметна как мышка» —…дна. Нет. Оставь это.       Леви уже развернулся и пошёл к выходу, но тут услышал хлопок. Обычный лёгкий хлопок. И замер скорее от удивления. Обернулся.       Гретхен стояла, сложив руки в молитвенном жесте, и Леви ощутил смутное, уже почти забытое чувство. Кто-то — совсем чужой — настолько его не боялся и даже не уважал, что хлопнул в ладоши, желая получить внимание капрала. «Ладно, — подумал он, — у тебя получилось». И, разглядев на его лице что-то, отдалённо похожее на сосредоточенность, Гретхен с хрустом раскрыла блокнот.       «А я и вино делаю»       Леви качнул головой. Эта невыносимая женщина словно не оставляла ему выбора.