Свято место.

За девять лет до основных событий

…у ребёнка босые грязные ноги и ссадины на коленях. Когда она это увидела, то нахмурилась, словно бы от омерзения. Но ребёнок даже не отодвинулся, хоть и понял этот пристальный взор пришедшей женщины. У ребёнка руки в царапинах и костяшки пальцев сбиты — драчлив, правда, и не скажешь сразу. (Ребёнок ростом не вышел и выглядит явно младше своих лет).       Поэтому она и уточнила, на мгновение переведя взгляд на сутулого мужичка, что, потирая руки, елейно рассказывал ей о своём товаре: — Сколько ему? — Четырнадцать. — Это из-за голода так плохо выглядит?       Мужик вздохнул и схватил ребёнка за руку, вынуждая чуть привстать. Ребёнок нахмурился, но поднялся, даже плечи расправил, будто знал, что его сейчас начнут оценивать.       Женщина закусила губу и внимательно осмотрела его, пытаясь понять… этот ли? Низкий и тощий, кудрявые волосы лежали на голове густой шапкой, широкие брови сведены на переносице. Она опустила взгляд ниже, замечая, как в вырезе мешковатого одеяния просматривалась худая грудная клетка. — Вы хоть бы кормили их лучше. Что мне делать с таким? Он хоть что-то умеет? — К-конечно! — лихорадочно закивал мужик. — И вообще, вы же посмотрите… — он умело крутанул ребёнка, словно это был не человек, а какая-то диковинная статуэточка. — Четырнадцать лет, а выглядит на одиннадцать! Если вы покупаете в подарок, то… ох, как повезёт вашему другу! — и задорно подмигнул чёрными глазёнками.       Она цокнула языком. У неё среди друзей, слава Розе, извращенцев таких не было. Ребёнок как-то странно повёл плечами и вскинул голову — совершенно не рабский жест. Женщина наклонилась, уперев ладони в бёдра, и заглянула ребёнку в глаза.       Она, ей-богу, искала иголку в стоге сена и не могла ошибиться. Слишком уж фатален был бы проигрыш. Надо быть уверенной, каждый шаг мог бы обойтись дорогой ценой.       Протянув руку, она коснулась ребёнка — кожа холодная и гладкая. — Я ищу одного человека, — сказала она очень тихо. — Мне говорили, что этим человеком можешь быть ты.       Ребёнок не шевелился, и, как казалось, задержал дыхание. — Я заплачу этому идиоту много денег, и поэтому мне надо быть уверенной… — она усмехнулась. — Скажи своё имя.       Глаза еле заметно расширились, а ребёнок сделал шаг назад. Он, видно, очень волновался, но всеми силами пытался этого не показывать. Для четырнадцати лет он не только выглядел слишком юно, но и вёл себя как ещё малютка: отсутствие нормального воспитания и бродячая жизнь давали свои плоды.       Ребёнок запустил руку в карман и выудил оттуда горсть всякого барахла: коробку спичек, серый камень, осколок стекла и смятую бумажку. Руки дрожали, когда он разворачивал её, а лицо покрылось стеснительным румянцем. — Тебе не о чем волноваться, — мягко произнесла женщина. — Всё будет хорошо.       Она бросила взгляд на бумажку, и на её губах заиграла облегчённая улыбка. — Всё будет хорошо, Гретхен.

***

«МОЛНИЯ Утром в переулке Шестой и Пятой улицы был найден неопознанный труп. По предварительным данным, тело принадлежит ранее пропавшей Мэл Солер. Лицо жертвы изуродовано. Всё тело покрыто грязью и липкой кровью. Полиция утверждает, что Солер погибла из-за многочисленных ножевых ран. На месте работает команда экспертов. Газета Берг будет держать вас в курсе этой чудовищной истории».

      Гретхен свернула газету и отложила её в сторону. Чудовищная история? Обычный фарс. Слишком много более кровавых и ужасных историй случалось в их мире, но прежде никто не обращал внимания, а тут затряслись. Людям нравилось видеть в себе сострадание и кричать на каждом углу о несчастной жертве. И это было в то же самое время, когда другие девочки умирали от холода, голода и зверского насилия в Подземелье.       Большую часть жителей тех мест вывели наверх, но… что могло измениться для мёртвых? Сколько людей умерло, крича о пощаде и зная, что всем — абсолютно всем — плевать? Новая королева штамповала указы, пыталась быть свирепа к напыщенным буржуям и милосердна к простым людям, но разве смоет иная политика кровь с глаз тех, кто видел ад? Разве будут у выживших оправдания перед теми, кто мёртв?       Куда смотрели все, кто нынче радуется новой истории, кто пытается осознавать другой уклад? Все эти революционеры — гнильё и скот, которому прежде не было ни до чего дела. Их королева — кукла, которой руководят военные, и если бы у неё не было права на престол, то ничего бы, блять, не поменялось.       Гретхен до зубного скрежета ненавидела это слепое лицемерие, эту перемену. Дура с короной на голове могла дать миру только себя и привести к правлению своих товарищей, пока толпа радостно надеялась на изменения. Куда смотрела Разведка раньше? Почему всё это случилось сейчас, а не… тогда? Сколько людей умирало каждый день, пока они не соизволили что-то изменить?       …А должна ли вообще Разведка что-то менять? Все понимали, что дело солдат Легиона — изучать новые земли и убивать титанов, но на этом поприще они, очевидно, выставили себя в достаточно унылом свете. И, наверное, осознав, что напрасно тратят налоги, решили перевернуть власть, устроив революцию. И, погляди-ка, в итоге ведь нет вопросов ни к напрасным тратам, ни к бесконечным выходам за Стены.       Гретхен только раз соизволила наблюдать за этой хилой постановкой. Она тогда шла по делам, но остановилась, привлечённая толпой. Встала, прислонившись к кирпичной стене, и, когда мимо шли солдаты, искалеченные и усталые от той агонии, за которой они, в общем-то, и покидали Стены, Гретхен ощутила только, как на мгновение сжалось сердце — от злости. Да, Эрвин Смит, давай веди больше солдат на смерть, ведь в мире и так всем слишком хорошо живётся!       Гретхен, конечно, хотела знать, что же там за Стенами. Она, так страстно любившая цветы да травы, мечтала однажды посмотреть на то, что растёт на той стороне. Но разве это стоило чей-то жизни?       Почему эти бравые мальчики и девочки, что так лихо отдавали себя на сжирание, не могли остаться здесь и расти в мире и спокойствии? Откуда у людей такая свирепая потребность воевать и забирать? Гретхен любила всё живое и не могла вынести тех, кто просто отказывается от жизни во имя… чего, блять, во имя?       Свобода — особа скользкая и незаметная. Она всегда крутится у самых ног, пока ищешь её где-то вдали.       Из-за того что молоденькие солдаты, сыны и дочери, дохли как мухи, стал ли кто-то счастливее? Разведка несла знамя крыльев Свободы, но на самом деле это были крылья погибели. Внушаемый страх перед Стенами, их гнетущая сила ограничения заставляла людей рисковать жизнью.       И ведь никто не стал бы свободным, пропади навсегда треклятые Стены. Да вымри в раз все титаны, что стало бы с людьми? Ощутила бы свободу проданная в бордель девочка? Или нищий?.. Или хоть кто-нибудь?       Пока Легион браво убивался во имя обманчивой свободы, настоящий плен был в людских сердцах. Жалкие попытки обрести волю вне Стен, увидеть и познать больше — смехотворно. Прям перед носом солдат гибли люди, страдали от насилия и болезней, а они всё равно стремились не видеть это, обращая внимание только на великое.       Да, Эрвин Смит, давай уведи в пасть титанов больше детей, ведь их жизни ничего не значат перед твоей великой целью.       Хорошо тебе живётся.       Хотела ли Гретхен заглянуть туда, в мир без Стен? Да, тысячу раз — да. Но ни что в мире не было важнее жизни, и когда она думала о том, как много людей погибло ради призрачной надежды, то испытывала только укол ярости.       Напрасные смерти во имя свободы… лучше бы чем-то полезным занялись.       Гретхен никогда не стремилась к чему-то уникальному. Жила-была девочка. И вот этот дефис — как стрела между тем, чего хотелось, и тем, как оно всё обернулось. Грет не мечтала о бравых подвигах, всеобщем счастье или пресловутой свободе человечества, она просто хотела заниматься тем, что умеет, и жить на втором этаже магазина трав.       Только разбитую чашку не восстановить.       Брошенный в реку камень не найти.

смерть святого вертится на её языке

***

      Продавец зерна с утра чувствовал себя невероятно хорошо. Ещё бы! Такой большой заказ он не получал никогда прежде. А нынче — несколько полных мешков, что в обычные дни он не распродал бы и за год.       Разведка прислала девушку и двух крепких парней с телегой. Ребята спокойно общались меж собой и без особого напряга затаскивали тяжёлые мешки на деревянный поддон. Торговец вначале суетился, хотел как-то помочь. Ещё даже удивился, что пришла девушка: шла она чуть в стороне от ребят, задумчиво смотря куда-то вперёд. Когда солдаты стали вытаскивать из магазина мешки с крупой, парни взяли один мешок и, дружно ухнув, понесли его к телеге, а девушка легко закинула свою ношу на спину и даже не изменилась в лице.       Мелкий снежок покрывал мешки, уже лежащие в телеге. Бил копытом конь, нетерпеливо просясь в дорогу. Торговец добродушно поправлял груз, стараясь, чтобы снег не попал внутрь и не намочил товар.       Он наклонился к заваленному набок мешку, когда сзади послышались шаги. Кряхтя, мужчина приподнял голову и широко улыбнулся. — Видала, сколько купили?! — хоть его и переполняли эмоции, говорил он шёпотом. — Но это, конечно, правильно, правильно… у меня очень хорошая крупа.       Гретхен не сомневалась, сама постоянно тут отоваривалась. Она отошла чуть в сторону, ибо принесли новый мешок. Солдаты, несмотря на мороз, были без верхней одежды, под светлыми рубашками просматривалась рельефная мускулатура. — Там вроде ещё один, — сказал высокий блондин, вытирая со лба капли пота. — Пошли дотащим… — Не удивлюсь, если Микаса уже его несёт.       Дверь магазина распахнулась, ударившись о стену, и на улицу вышла девушка с чёрными, как уголь, волосами. Чтобы не волочь мешок по мокрому снегу, она лихо подняла его. Гретхен удивлённо вскинула бровь и посмотрела на парней, но те вообще не были поражены и даже не собирались помочь. — Кажется, всё, — спокойно сказала Микаса, опуская ношу на телегу. — В магазине остались наши плащи, надо забрать.       Не дожидаясь реакции остальных, она молча развернулась и пошла обратно. Жан и Конни последовали за ней. Гретхен внимательно следила за каждым их шагом, отмечая и как солдаты общаются меж собой и как быстро двигаются, и кто тут вожак.       Смотреть. Наблюдать. Видеть.       Это они пока ещё даже не смотрят на неё, не думают и не гадают. Но Гретхен уже знала, что совсем скоро им придётся привыкнуть к её компании. Это всего лишь вопрос времени.       Чтобы влиться в коллектив без особых проблем, лучше всего начать с наблюдения. Рассмотреть любой жест, уловить нотки юмора. Паразит, пытаясь выжить, присасывается к организму, практически сливаясь с ним. Гретхен прекрасно понимала, что для её цели ей надо стать этим паразитом и врасти в Разведку так сильно, чтобы никто ничего не ощутил.       Продавец вдруг смачно щёлкнул себя по лбу и поспешил в магазин. Оттуда послышалось сокрушённое: — Бумаги!.. Бумаги! Я же должен дать вам чеки, но у меня тут чернила закончились. Обождите пару секунд… я мигом!       У него были запасные чернила для штампа. Они лежали на складе. Склад — в соседнем помещении. Чтобы найти всё нужное и проставить печати, понадобится минут пять. В это время солдаты уже оденутся и будут ждать нужные им чеки. В магазине есть распахнутое окно, которое выходит на улицу.       Гретхен опустила руку в карман пальто и нащупала смятую бумажку, в которую были завёрнуты растёртые в муку семена белены.       Из магазина послышался шум. Торговец нашёл чернила. Ребята окружили стол и стали терпеливо ждать, пока он, близорукий и суетливый, проставит все печати.       Завязка у мешка снялась легко. Гретхен лишь оттянула узелок, и верёвка сразу ослабла. Вытащила из кармана руку, сжимая пальцы в кулаке, погрузила ладонь в мешок, чувствуя приятное тепло крупы. И раскрыла кулак, просыпая в мешок семена белены. — Вот и славненько! — нараспев произнёс торговец. — Вот всё и решили. Вы это… если что понадобится — сразу ко мне. — Ага, — кивнул Жан, протягивая руку к двери. — Конечно.       Поддела согнутыми пальцами верёвку и потянула на себя. Шурх — и, переплетаясь, вернулся узелок. Гретхен даже не отошла в сторону, когда раскрылась дверь магазина. Незачем это.

***

      Не спешите ненавидеть тех, кто ненавидит себя изначально.       Вы опоздали.       У Гретхен леденели руки и дрожали пальцы. Она била в двери, пытаясь сделать всё, чтобы хозяйка дома её услышала и открыла. Ей было противно от самой себя, и срочно были нужны тёплые, заботливые руки, которые обнимут и, как маленькую, погладят по голове.       Дверь распахнулась, и Гретхен, не дожидаясь, кинулась на Астрид. Старушка ахнула, но девушку трепетно обняла. Гретхен не приходила к ней домой прежде — Астрид даже не знала, что Грет известно, где она живёт. Поэтому первые секунды сердце сильно билось от удивления, а потом уже от волнения и тревоги. — Милая, милая моя… что такое? — она гладила Гретхен по густым рыжим волосам, пытаясь хотя бы немного успокоить дрожащую девушку. — Что случилось, девочка моя?       Гретхен пыталась вернуть силы, отстраниться. Взять себя под контроль и снова показать старой Астрид, что с ней всё хорошо. Но чем сильнее обнимала её старушка, тем тяжелее на сердце становилось ей. По-детски шмыгнув носом, она кивнула внутрь дома. Надо войти, найти что-то… что-то, на чём писать.       И больше не хныкать. Не заслужила.       Они вошли в дом. Астрид извинялась и стремительно убирала вокруг, неугомонно подчёркивая, что «вот не успела прибраться, ты уж прости». Домик был совсем крохотный — спальня да кухня, круглые окошки, один шатающийся стул и скрипучая кровать. На огне стоит котёл с варевом, на столе — желтоватая скатерть и пара конфет.       Гретхен опустила блокнот на стол, достала из кармана карандаш. Кажется, впервые за вечность руки дрожали, когда она писала. Астрид не торопила. Старушка молча смотрела на Гретхен, и в этом заботливом взоре, преисполненном тревоги, было столько тоски и силы, что Альбур хотела бросить карандаш на пол и зареветь в голос. Ибо она не была достойна такой любви.       Она ничего… ничего, кроме виселицы, не достойна.       «я насыпала яд в еду. это еда для солдат разведки»       Блеклые глаза Астрид округлились. — Ты не шутишь?       Кивок. — Но… зачем, милая?       Действительно.       Гретхен усмехнулась — смешок вышел откуда-то из груди и прозвучал как кашель. Она села на кровать и, скрестив ноги, посмотрела вниз — на красный, расписной ковёр.       Что сказать, а?       Как ответить?       Гретхен ведь не хотела убивать или вершить злое. Её учили знать травы и лечить тех, кто зовёт на помощь, оберегать цветы и любить, любить, любить. Гретхен всё время пыталась оправдать собственные надежды, стать достойной магазина трав, быть их верным спутником, покровителем.       Но звенящий колокольчик на двери, и терпкий запах трав, и пыль от них по краям мисочек, и птичья трель по утрам над её головой — это всё счастливая, хорошая жизнь, которая случилась с Грет слишком поздно, чтобы стать настоящей.       Из семени вырастает цветок, из цветка берётся семя.       Из мёртвого ребёнка — Гретхен.       …человек, большой и сильный (а может, это потому что ей всего лишь семь и много сил не надо, чтобы справиться с ней), тащит её по брусчатке. Ночь, вокруг, конечно, ни души. Камни больно бьют по маленькому телу, и она кричит так много и часто, что уже хрипит. А человек делает вид, что не слышит, просто тащит её и молчит. Она упирается босыми ножками, ревёт, пытается хоть как-то отсрочить итог, спасти себя и уберечь. Но человек вдруг рывком поднимает её и трясёт навесу — в ней веса всего-ничего. Она не знает, что будет дальше и когда наступит спасение, но, скорее всего, никогда. Но этот человек не первый и не последний, кто хочет превратить её в пыль, поэтому она молча смотрит ему в глаза и уже знает точно: он её не убьёт, он её не убьёт, он её не…       Сухая рука старушки опустилась Грет на плечо, и девушка, глубоко вздохнув, вынырнула из призрачных воспоминаний. С кем всё это было? С ней или с кем-то другим?       Прошло так много лет, что Гретхен почти не помнила об этом и начало казаться, что виденное — отголоски дурного сна. Но на теле были старые шрамы, а по ночам её звал голос, и Гретхен не позволяла себе забыть: да, это всё, всё было с ней.       Это она — та девочка, которую тащит по брусчатке мужик. Это она кричит до хрипа и мечтает, чтобы всё это наконец закончилось. Она, она, она.       И такое, конечно, забывать и прощать нельзя.       Гретхен взяла блокнот и написала:       «Чтобы порадовать маму»       Астрид задержала дыхание. Она не уточнила, но по горящему взору светло-голубых глаз вмиг всё поняла. Кивнула. — Ты не обрадуешь её, убив пару солдат.       Лицо Гретхен исказилось от злости. — «думаешь, я так мелочна, что пошла на такое?» — Сама говоришь. Чего ты добиваешься, девочка? — «справедливости» — Святая Мария! — воскликнула Астрид и широко улыбнулась. — Одиночество до добра не доводит, милая моя, я это всегда… всегда тебе говорила. Ты совсем запуталась… — «ты не слушаешь меня, астрид» — Ни одна живая душа не хотела бы этого, — заметила Астрид, вздыхая. — Грех на душу брать такой… да и ради чего? Справедливости? Готова травить бедных ребят ради… — и вдруг старушка замерла. Её изрешечённое морщинами лицо изменилось от удивления, а сердце стало биться чаще. — А, вот оно как.       Она подошла к огню, сняла котёл. Достала чашку и налила туда варево. Это был странный напиток — густой, тёмно-зелёный, пахнущей сухой травой и речным илом. — Знаешь, — продолжила старушка, — я, когда была такой же молодой, как и ты… А это, право, было лет двести назад, — она рассмеялась, — тоже думала, что для исполнения мечты хороши все способы. Ох и гадиной я была! Помнится, как-то обрезала ночью волосы одной девке, что была красивее меня… — Глиняная чашка опустилась рядом с Гретхен. — Забавно это: столько всего важного не помню, а как той суке волосы резала — помню. Жизнь она долгая, и много в ней всего, честное слово, милая, иногда оглядываюсь и не верю, что всё то со мной было.       Гретхен обхватила ладонями чашку и посмотрела на своё отражение в густом напитке. На глазах ещё стояли слёзы, но лицо было спокойным и сосредоточенным. — Мы живём, делаем глупости и творим зло, — продолжила Астрид. — Некоторые воспоминания исчезают, оставляя место другим. Потом приходит старость и всё, что нам остаётся — жить прошлым. И я… — сухая рука коснулась лица Гретхен. — Я не хочу, чтобы спустя время единственное, о чём ты могла вспомнить, — это путь отмщения. Ты творишь злое, милое дитя. В итоге это обернётся к тебе лицом и накажет. Нельзя изменить прошлое, нельзя стать счастливой, разрушая.       Девушка сделала глоток — напиток был горьким, но имел приятный привкус ромашки. Ей не хотелось брать в руки карандаш и отвечать старушке. Всё равно Астрид не поймёт её, а сил и нервов на спор у Грет уже не было. — Ты выбрала неверную дорогу, — усмехнулась старая Астрид и погладила Гретхен по копне рыжих волос. — Твой путь идёт через горы трупов, девочка. Не видишь ни любви, ни счастья… Только одно волнует тебя — желание уничтожить тех, кто причинил тебе так много боли. Но… — она замолчала, будто думая над своими словами, а, когда заговорила снова, голос её был звонким и манящим. Гретхен вздрогнула, ибо голос Астрид был восхитительно молодым. — Но причинять зло даже ради благородной цели — это как медленно умерщвлять свою же плоть. Ты погубишь себя, Гретхен Альбур. Ты себя погубишь.       И Астрид легонько коснулась губами макушки Грет, чтобы запечатлеть короткий поцелуй.