9. Человек
4 мая 2019 г., 18:03
Человеку нужен человек, а
он был практически святым.
Судьбы переплетаются, линии скручиваются плотным жгутом. И всюду человек связан с кем-то. Рождённые в семье приговорены к тесным связям с родителями, потом, взрослея, обретают другую семью, чтобы приговорить уже кого-то другого. И так идёт круг за кругом.
Но Густав Ву появился на свет с дрянной червоточиной. Маленький, почти незримый изъян, заметный только носителю. И он прекрасно знал, что без людей ему не обойтись, и всю жизнь с кем-то да сближался, но никогда не ощущал обычной человеческой связи. Это была пародия на нормальность: Густав не мог почувствовать что-то к другому человеку, но быть одному, когда все смотрят, сложно. Либо ты в стае, либо ты её жертва.
Вместо обычной людской потребности в понимании или любви Густаву досталась ебучая святость. Он сам назвал так то пугающее чувство избранности, что настигло его в подростковом возрасте. Хотя глубоко внутри он, наверное, всегда знал, что особенный, просто не был готов принять это.
Мир не был готов.
На школьных занятиях рассказывали про святых Марию, Розу, Сину — но это, конечно, названные святые. Красивые оболочки, призрачные тиары, свет покровительства. Густав, рассматривая их изображения, отчётливо понимал, что их задача — быть картинкой. Какой-то умалишённый за гроши нарисовал трёх женщин и нарёк их святыми. Люди, готовые обожать всякое, стали поклоняться им. Но Густав никогда не ощущал трепета или благодарности, приближаясь к лику Розы, и ни разу не сбылась молитва, обращённая к Марии.
Зато стоило ему о чём-то сильно захотеть, то всё сразу летело ему в руки. Взглянуть не на картинку с лжесвятой, а внутрь себя, чтобы увидеть там спасение.
Такая пугающая святость, ощущаемая на шее, как раз там, где начинаются волосы. Он ведь даже сам не понял, откуда это взялось, просто однажды проснулся и узрел. Святость — это как икота: никогда не ждёшь. И с ним, как по шаблону, это тоже приключилось вполне неожиданно.
Она прошла плавно от выпуклых позвонков до густых рыжих волос, словно мать провела рукой.
Перед тем как стать святым, Густав, конечно же, родился и прожил славные года, полные ребячества и приключений. Ему, как и всякой твари, повезло родиться в семье довольно хорошей и лишённой проблем с деньгами. Это была мирная ячейка кривого общества, живущая в любви и гармонии. Отец — штабной полицейский, ни разу так и не побывавший на настоящем, боевом задании и до самой смерти грезивший наградами. Мать — учительница музыки, вхожая в дом губернатора и гордящаяся этим, как самым великом событием в её жизни. И эта святость ребром ладони перемкнула тонкие ниточки, ведущие его к родительскому, тщедушному мирку.
Первая святость обрушилась на него в возрасте пятнадцати лет, когда он бродил по хмурым вечерним улицам. От его дома до сюда — три километра, которые он пробегал, легко карабкаясь по небольшим постройкам. Мать всегда говорила, что однажды расшибётся. А Густав смеялся. Он был ловким и сильным, прям как идеальный будущий солдат, только в солдаты он никогда не метил. Слишком уж постыдное и пустое занятие.
В тот первый раз он добрался до заброшек уже ближе к темноте. Ноги скользили по лужам. Дома, смирно идущие вдоль Стены, всегда манили его своей тишиной и какой-то странной, вибрирующей опасностью. Он физически ощущал, забираясь в брошенные кем-то дома, как прям здесь, совсем рядом, бродят титаны. Правда, до титанов ещё долго-долго, это же только Роза, но он (честное слово) что-то чувствовал и, сжимаясь эмбрионом на грязном полу старого дома, переживал чувство невероятной тревоги, смешанной с эйфорией. Хо-ро-шо.
И в тот раз, когда Густав лежал, распластавшись на полу, раздался странный скрип. Зашуршало что-то внутри дряхлой стены, и, как из шляпы фокусника, из чёрной норки вылезла серая худая крыса. Встала на задние лапы, принюхалась, улавливая своим маленьким, звериным сознанием: она не одна в доме.
Ему это не понравилось. Это крыса могла быть не одна, а он — один должен быть. Когда грызун дёрнулся вытянутым носом и, царапая когтями пол, продвинулся чуть дальше, он бросил в него зажжённый лист бумаги. Огонь перекинулся вначале на сухие доски, затем на шерсть крысы. Это случилось за мгновение, но, когда животное покрылось жёлто-красным сиянием, он ощутил что-то пугающе неземное. Увидел и солнце, и свет, и темноту ночи, и звёзды — такие крупные, что были величиной с монеты, и глаза всех матерей, и собственное бьющееся сердце, и в конце всего рассмотрел женское лицо. Крыса превратилась в пепел, огонь погас сам, забирая только одну жизнь, а он стоял, растерянно хлопая глазами: лицо из видения до сих пор мелькало перед ним, как будто требовало быть запечатлённым.
Лицо — ничего, вообще ничего примечательного, но оно было перед ним, и он испытал странную тягу к нему, идущую от резко разболевшейся головы до чувства ненасытности в паху. И если с первым поможет разобраться только таблетка из маминого ящика, то со вторым…
Он, воспитанный в крепкой, традиционной семье, никогда не был с женщиной. Родители говорили, что однажды приведут в дом умную и порядочную девочку для хорошего брака. Это его устраивало точно так же, как и солнце, встающее по утрам. Его вообще никогда не тянуло к женщинам, и он не испытывал прежде желания коснуться кого-то. Но в тот день, стоя в заброшенном доме, Густав испытал совсем не двусмысленное желание.
Привычки тянуть время у него никогда не было. Поэтому уже через час он, позвякивая монетами в кармане, отворил тяжёлую дверь захудалого борделя. На него, пятнадцатилетку, все стали пялиться, лукаво улыбаясь и игриво краснея. Десятки глаз, протянутые руки, грязные волосы мессалин, рваные платья. Густав морщился как будто не сам пришёл, а они вдруг заглянули в его обитель, где ничего грязнее тарелок никогда не было. Обошёл зал, воняющий сигаретным дымом и дешёвым одеколоном, и ничего не увидел.
Тут, среди расфуфыренных лиц, среди похоти и гнили, не было даже намёка на то лицо. И Густав ушёл, принимая степенный факт того, что придётся искать — искать увиденное им в бреду.
Он, ещё обладая подростковой манией, искренне считал, что то лицо послано ему одной из святых и потребуется вечность, чтобы увидеть подобную женщину, но Густав Ву, конечно, ошибался.
В конце концов, его даже начало тошнить от всех этих невозможно красивых, идеально подходящих, роковых женщин.
Святое блять семейство.
***
Что есть женщина? Ву долго помнил блеклый образ матери: выдрессированная самка, скучная особа, всю свою пустую жизнь учтиво воркующая с чиновниками и богачами. У неё, дрянной и усталой, ничего, кроме приглашений в губернаторский дом, и не было ведь. Кое-как закалывала дрожащими руками мягкие волосы, затягивая пучок так, что спереди появлялись уродские лысины. На неё помимо мужа никто никогда не глядел, да и муж оборачивался на её зов, скорее всего, исключительно из-за жалостливого долга — и даже не перед ней, а перед самим институтом ничтожного брака. Мать, прожив сорок лет замужем, умерла в пустой холодной кровати — на краю жизни осталась почти без рассудка и всё силилась вспомнить важных ей людей: имя мужа так и не вспомнила. Ещё была первая слепая влюблённость. Они жили на одной улице, и он бегал за ней, чтобы дёрнуть за толстую, размером с запястье, косу. Девчонка тогда пела в хоре, и Густав караулил её у церквушки, чтобы крикнуть вслед что-то кривое и обидное. А иногда, забравшись на пустой ящик, пялился в пыльные окна церкви и смотрел. Она была худенькой, мелкой (в свои тринадцать выглядела на десять, но, наверное, это уже был первый звоночек для его потенциального пристрастия). Но когда она раскрывала рот и мрачная церквушка заполнялась её раскатистым сопрано, то по коже шли просто гигантские мурашки. Густав даже в этот сильный, тягучий голос влюбился раньше, чем в девочку. Полтора года носился за ней приставучим клоуном, кривлялся и бросал ехидные замечания ей под ноги вместо цветов. Спустя, кажется, вечность, когда они оба стали взрослыми и абсолютно пустыми, он встретил её случайно в Стохесе: она была дурна собой, молчалива. И тогда, смотря за тем, как его большая первая влюблённость обращается в тучную бесцветную бабёнку, он вдруг понял: красота ничтожна. любовь… да, что такое любовь? Он влюблялся и забывал на утро, сходил с ума и лечился новой подругой. Менял женщин на других женщин. В итоге имена сливались в одно — ненужное. Все эти симпатии, взгляды, липовое кокетство, жжение в области сердца — кому это, блять, нужно? Лучшие куртизанки Троста могут дать столько нежности и тепла, сколько твоя любимая не даст и за всю жизнь. Густав Ву отринул само понятие любви, поставил крест на всяком романе, решив, что это единственный разумный выход, чтобы избежать земного ада рухнувшей красоты. И когда решение было принято, он, конечно же, влюбился. Стена Мария ещё не пала. И, честно говоря, не случилось практически ничего. А ему исполнилось двадцать два года, и он, оставив всё на родной земле, перебрался в Трост. За плечами — полсотни любовниц, дурной цинизм и родительская абсурдная дрессура, впереди — святость. Впрочем, она ведь уже была с ним, растворялась в крови, проникала в органы, блестела вокруг зрачка — патологический случай: смотря в его глаза, можно было увидеть странные искры, будто спичку поднесли. Густав был необычной внешности, и это тоже была одна из исправленных помарок судьбы: скучное, бледное лицо — материнское, не высокий рост и идеальная осанка — военное наследство от отца, слишком крупные зубы и несколько шрамов, что пером зачеркнули его левую щёку. Когда брился, глядел на себя и думал: какой урод! Все эти шрамы, царапины, кожа цвета мела, неприятно большие, почти выпуклые глаза, бесцветные ресницы. Но это уродство оборачивалось чем-то искусно притягательным и волшебным, вынуждая женщин смотреть ему вслед, не скрывая страстного придыхания. В Тросте, едва попав в город, он сразу же влился в какую-то компанию. Молодые, дурные лица, шум и гам, напыщенное желание выжить и стать больше, чем пыль и прах. Они бродили по городу, спали где придётся и ели, что найдут. Он ещё не совсем понимал, зачем сросся с ними, но деваться было некуда: без стаи сложно выживать. В той компании была всего одна девушка — Дрина. У неё были чёрные с серебряным блеском волосы, которые она заплетала в тонкие косы, чуть раскосые карие глаза и трогательные веснушки на смуглом лице. Дрина была молчалива и практически ни с кем не общалась, но на все вылазки её брали и всегда смотрели с каким-то поразительным уважением, будто настоящим лидером была она. Ву, привыкший к тому, что девка — это исключительно развлечение, всё крутился вокруг, приглядывался. Дрина носила длинные, широкие платья, играла на тонкой дудочке и, когда смотрела, всегда наклоняла голову чуть-чуть набок. В ней не было ничего красивого, но — странная мощь — за ней хотелось наблюдать, как за незнакомой птицей. Одной ночью, когда группа разбила небольшой лагерь под каменным мостом и ела накануне украденных с базара куриц, он наконец собрался и подошёл к ней. Протянул руку, делая вид, словно прежде они не были знакомы: — Густав, я тут новенький. А ты давно?.. Она замерла, держа в руках жаренное на костре куриное крылышко, медленно подняла взгляд. — Я тут с начала. Он не знал, как давно основалась эта банда: может, год назад, а может, десять. — Ты давно знаешь босса? — осторожно спросил он, поглядывая на лидера — худого парнишку, что о чём-то рассказывал остальным, поправляя чёрную шляпу на голове. — Или до него уже был кто-то? — Ну, — Дрина вытерла рот рукавом и усмехнулась. — Допустим, я была. Всё складывалось почти ожидаемо — ну, как он и думал. Хотя, честно, и не мог предположить, что у женщины могло быть столь сильное влияние на группу уличных бандитов. Но слова Дрины оправдали и уважительные взоры, и её положение в команде: к ней обращались за советом и даже, если группа принимала решение, всегда делали паузу, выжидая её кивка. — Нас было трое или четверо, мы занимались всякой ерундой. А потом пришёл он, — она кивнула на лидера, — и рассказал нам, что да как… В общем, я особо и не противилась. Мне и без подобной ответственности весело живётся. Он внимательно слушал. У неё был очень приятный, мягкий голос. Она сразу очаровывала и приковывала к себе. Странное ощущение… Огонь отражался в её карих глазах. Густав вдруг ощутил лёгкий привкус надежды и даже опустил голову, чтобы лучше разглядеть её. Но нет. Не то лицо. — Когда мы шли на первое крупное дельце, — Дрина смотрела в пространство перед собой, словно погружаясь в воспоминания, — он придумал очень хороший план, я бы так не смогла. Ограбили какой-то домик… о, ты же видел здание с круглыми окнами? — И красной крышей? — Да, оно. Мы вытащили оттуда целый ящик еды. И эти серьги, — она заправила косу за ухо, показывая ему сверкающие синие камушки. — Я обычно не краду безделушки и в тот раз мимо прошла. А вот он мне взял. — Босс очень ценит тебя. — Думаешь, мы любовники? — хохотнула она. — Я не… — он качнул головой, чувствуя, что положение меняется и впервые женщина начинает играть с ним. — Иди-ка сюда, — Дрина протянула ему руку, предлагая сесть рядом. — Я покажу тебе кое-что. Он сел так близко, что их бёдра соприкоснулись, но отодвигаться было бы глупо. Девушка засунула руку в складки юбки и через мгновение достала колоду старых, потрёпанных карт. — Ты что, шулер? — глупо спросил он, не скрывая улыбки. — Я цыганка, — дёрнула плечом Дрина. — И я дам тебе пророчество, о котором ты никогда не сможешь забыть. Садись и слушай меня, Густав. И когда она держала его за руку, заглядывая в широко распахнутые от волнения глаза, Густав чувствовал, как каждое сказанное слово пробирается в него паразитом. Ветви трещали в огне, шайка трещала словами. Густав не мог отвернуть голову и посмотреть, над чем вдруг так звонко смеются ребята. Всё его сознание было приковано к девушке напротив, а вернее, к её словам. В какой-то момент ему показалось, что она шутит и вот-вот весело рассмеётся, но Дрина, поглаживая его по тыльной стороне ладони, несла пророчество. Когда она замолчала, он не мог пошевелиться и ещё пару минут молча смотрел на неё. — Это правда? — спросил, когда вернулись силы и морок спал. — Что? — лукаво улыбнулась цыганка. — Это… то, что ты сказала мне. — Я сказала всего три вещи. И это не правда, и не ложь. Это — то, чего тебе не миновать. Густав поморщился. Он категорически не любил вот такой простой заданности. — Ты хоть раз ошибалась? Конечно, его ещё не покоробили её слова и он отнёсся к ним как к простому чудачеству. Но всё же… Дрина смотрела на него с таким пугающим сожалением, словно правда видела его жизнь, так неумолимо тянущуюся от родительского дома до гулкого гроба. — О, нет. Мои пророчества всегда сбываются. Это же не лотерея на ярмарке, — она усмехнулась. Густав медленно кивнул. Опустил взгляд и заметил, что до сих пор держит её за руку. Вздрогнул, испытав призрачный намёк на смущение. За спиной раскатисто смеялись ребята, главарь хрипло рассказывал какую-то байку из Подземного города. Густав хотел пойти и послушать, но Дрина легко сжала пальцами его брюки и потянула ткань. — Лицо, — сказала она. Он сразу понял. Задержав дыхание, посмотрел на девушку. Она смотрела на него снизу вверх не моргая. В её глазах отражался он, окружённый бликами костра. — Женщина с тем лицом принесёт только разрушение. Густав схватил её за руку, и Дрина, выпадая из транса, медленно моргнула. — Значит, мне придётся разрушить её раньше. Больше они не разговаривали: Густав выпал из банды через неделю, осознав, что коллектив — это явно не его, а Дрина, конечно, осталась. Как остались и её слова, произнесённые той ночью у костра, — Густав, как бы иронично ни относился к глупому гаданию, с каждым прожитым днём всё больше и больше проникался ими. И в итоге пророчество сожрало всё, что было до него или могло появиться после, навсегда подчинив Густава.***
…И он получил всё. Даже больше: честно говоря, не осталось ничего, что не пришло бы к нему. Перешагнув через сорок пять лет, Густав смиренно признал, что у него есть всё — абсолютно всё. Просторный дом мечты — его мечты: тёплый, с большими светлыми окнами, тяжёлыми занавесами и уютно скрипящими половицами. По утрам Густав распахивал шторы и долго смотрел на зелёный сад. Выдрессированная обслуга, трусливо опускающая головы, когда он шёл мимо. Подчинённые — горстка мразей, что слушалась его и любое слово его. Большой обеденный стол — не сказать, что важная деталь в калейдоскопе идеального бытия, но, чёрт, как же приятно сидеть за ним, раскинувшись на стуле из красного дерева. На самом столе множество блюд, которых сложно найти на обычном рынке, но Густаву доставляли самое лучше и свежее: мясо со скотобойни, тёплое молоко с фермы в пределах Розы, ароматные фрукты. Густав брал яблоко и сжимал его в руке, любуясь глянцевым блеском. Мать с отцом даже не пробовали такие красные и сочные, да и не мечтали… А он всё получил. Не напрягаясь даже. Просто так должно было случиться: решил, наверное, кто-то и одарил Густава всем. Но самое прекрасное, что с ним случилось — его женщины. Не потаскухи из кабаков, не уличные девки, не случайные влюблённости — а именно его женщины. Тот мальчишка, что сжёг крысу в брошенном доме, а после наблюдал первое видение, впитал в себя всё, что жизнь ему давала, и радостно устроил свою персону среди роскоши и достатка. Пойманное им видение обратилось в реальные лица женщин — оказалось, что нет ничего проще, чем владеть эфемерным. Когда начался ужин, он спустился из кабинета, ещё на лестнице ощущая аппетитных запах. В зале уже не было слуг, но Густав слышал, как на кухне еле слышно гремела посуда. За столом его уже ждала возлюбленная супруга, которая с каждым днём, вопреки возрасту, становилась всё краше: светлые волосы, в которых блестело серебро, убраны наверх, накрашенные тёмно-красной помадой губы плотно сжаты, на пальцах блестят драгоценные камни. Густав прошёл сзади и опустил ладонь ей на шею, легонько касаясь волос. Женщина вздрогнула и вся сжалась, резко втянув голову в плечи. — Ты такая красивая, — прошептал он, наклоняясь. Прижался сухими губами к шее, и женщина задержала дыхание. Улыбнулся, чувствуя, как она дрожит. Он давно уже не боялся её потерять, а уйти она, конечно же, не уйдёт. Густав сел напротив, ещё раз оценивающе окинув жену пристальным взором. — Почему ты не носишь ожерелье, что я подарил? Она вздохнула и опустила лицо, будто подсказка была написана на тарелке. — Оно тяжёлое, и мне не удобно. — Брось, Кристина, тебе идут камни. Прошу, в следующий раз обязательно надень его, когда спустишься на ужин. Поняла? Кивок. Она, разумеется, сделает так, как он скажет. Кристина там, за пределами дома, могла быть властной и злой, а здесь всё подчинялось только его воле. Она — тоже. Женские пальцы крепче сжали вилку. Как же хотелось воткнуть её поглубже в лицо этого ублюдка, но становилось больно в груди от одной такой мысли. Если Густава не будет, что случится с ней? Куда ей идти? Кристина, привыкшая жить в этом доме и владеть всеми богатствами, даже не представляла жизни без денег. Цепь из звенящих монет привязала её навсегда к супругу, и Кристина приняла это как должное, даже не пытаясь сорвать хомут. Вверху хлопнула дверь и послышался звук топающих каблуков. Вниз по лестнице спустилась Лина — привычно цветущая, лёгкая, красивая. Её бледно-розовое платье парило облаком, а светлые волосы лежали на плечах. Девушка подбежала к столу и вцепилась пальцами в стул, переводя дыхание. Он ненавидел, когда опаздывали на ужин. Лина посмотрела на него, боясь, что он злился, но Густав лишь усмехнулся. (Как он мог злиться на прекрасную Лину, когда на ней такое дивное платье, да и вся она выглядит как воплощение мечты: трогательно красивая, хрупкая, до кончиков пальцев его?) — Ты сегодня прекрасна, — сказал, даже не взглянув на пришедшую, — я так рад, что ты всё же спустилась на ужин, Лина. Это ведь правда здорово? Он повернул голову и впился взглядом в женщину напротив. Эмоционально она никак не прореагировала на появление девушки, и лишь медленно подняла бокал с красным вином, и посмотрела на то, как ударяется напиток о грань бокала. — Твоя шлюха ужинает с нами каждый день. Кристина, прожив с этим монстром двадцать пять лет, была уверена только в одном: он тоже никогда её не оставит. Это была взаимная игра, и оба были привязаны. Сколько бы Густав ни забавился с юной Линой, он навсегда принадлежит Кристине и — [правда] — только смерть разлучит их. — О, — протянул он, и его губы растянулись в кривой улыбке. — Лина — это не моя шлюха. Лина — часть семьи, и ты же её тоже любишь, верно? Кристина вздохнула, крепче сжав ножку бокала. Ей казалось, что она в театре абсурда, только вот это — не премьера, а уже всем давно наскучивший концерт. Загремел стул, тихо извинившись за шум, Лина села за стол. На ней было дурацкое розовое платье и бестолковые атласные ленточки в волосах — рядилась идиотка для него. Женщина подняла голову и уставилась на Лину, вынуждая ту трусливо отвести взгляд и вжаться всем телом в стул. — Что, потаскуха, семьи своей боишься? — Святая Роза! Любимая! — крикнул Густав, ударяя ладонью по столу. Звякнули столовые приборы. — Я же просил! Она хотела сказать: «Ненавижу тебя». Но это надо было говорить раньше. Поэтому пришлось молча жевать телятину и слушать, как испуганно трясётся Лина Новак, укутанная в розовый наряд как в кандалы. Наивная, мелкая дура ещё думает, что вот это всё временно, что однажды он правда полюбит её. Как же мерзко и тошнотворно наблюдать за девчонкой, что двигалась и дышала, опасливо поглядывая на своего хозяина: нравится ли ему? Кристина была уверена, что, скажи Густав этой шлюхе отрезать себе руку, она бы сделала это немедленно. Смачно представляя эту кровавую картину, Кристина зависла, блаженно улыбаясь. Лина вскинула голову и наткнулась на стеклянный взор зелёных глаз хозяйки дома. По спине пошли мурашки. Она закусила губы, пытаясь отвернуться, но взор Кристины притягивал и пугал одновременно. Лина понимала, откуда эта ненависть в глазах женщины, но… как быть ей? Вся её жизнь, душа, всё, что могла дать миру Лина, было навсегда в руках Густава. Она прекрасно помнила ад, в котором была до тех пор, как он её не забрал к себе, и, выбирая между тем и этим, Лина предпочитала свирепое лицо Кристины. Надоело! Кристина бросила на стол салфетку и резко встала. Ещё мгновение в компании мелкой дряни, и она за себя не отвечает. Она могла терпеть всё — даже присутствие Новак в доме, но как же обнаглела девица, что так бесцеремонно смотрит. — Кристина, сидеть! — гаркнул Густав, и женщина рухнула на стул как подкошенная, в который раз признавая власть этого человека над собой и своей уже остахерелой жизнью. — Ты должна сидеть, пока я не позволю тебе уйти. Разве ты забыла? Она не смогла ответить. Не в силах даже двинуть головой, Кристина куклой сидела на стуле, безразличным взором глядя в никуда. Её руки безвольно повисли вдоль туловища, а светло-зелёные глаза казались стеклянными. У неё когда-то было такое красивое и юное лицо, столько планов и желаний — самая счастливая жизнь маячила на горизонте. Лина, с трепетом наблюдавшая за всем этим, судорожно вздохнула и продолжила есть. Хоть и из-за дрожащей руки кусок еле-еле попадал в рот, а туго затянутый корсет начинал давить на рёбра и мешал нормально дышать — но он любит, когда у неё тонкая талия, ему та-а-а-к нравится. Густав, спокойно напевая какой-то мотивчик, доедал свою порцию. Телятина у повара сегодня удалась на славу. А обожаемые женщины были невероятно красивы. Что может быть лучше? Густав улыбнулся. Все были в сборе.
