Свято место.

      …а во-вторых, Гретхен была самой настоящей расчётливой сукой и никогда этого не стеснялась. Впрочем, любую умную женщину, готовую не прятаться, общество звало словами и похлеще. Сама Гретхен долго и тщательно (почти рационально измеряя каждую перемену в себе) пыталась выдрессировать эту степенную уверенность и решительность: никогда не стыдиться, никогда не жалеть, идти до конца. До самого, мать его, конца, потому что зачем тогда жить, если остановился?       Справедливость — продажная девка с щербатой улыбкой, которая давала всем и никому. Гнаться за ней как звать через забор кошку: бессмысленно и неудобно. Блядское человеческое естество, полное желаний на лучшую жизнь, не позволяло даже подумать, что этой жизни никогда не случится.       Планировать что-то, строить идиллистические миражи, думать, мол, всё образумится, обойдётся. Это пока мы гнилые, жалкие слизняки, что ворочаемся и шебуршим, ожидая какого-то небесного благословения. А потом всё станет непременно лучше. Только вот это сухое «потом» подыхало при жизни и обрастало склочным нравом, точно тело сифилитика наростами.       Нет ничего справедливого, и надо сжимать кулаки, требовать, щёлкать каблуками — ради всех святых, ну пожалуйста! — дайте этого счастья хотя бы, блять, попробовать.       Нельзя проснуться утром и, распахнув шторы, распахнуть новую, пахнущую прокипячённым бельём жизнь. Всё своё — с собой. Чтобы стать мало-мальски счастливым, надо отринуть прошлое, что намертво присосалось к сознанию. Но без прошлого ничего ведь и нет: всё идёт по кругу, прошлое рождает настоящее, настоящее выблёвывает будущее. Сложно идти вперёд, когда за спиной мешок, полный камней, и каждый камень — памятный.       Гретхен, почти принимающая себя со всеми отвратными вещами, могла только зубами рвать и пытаться снова и снова не упасть. Иногда она хотела забыться и позволить себе наивно счастливую жизнь.       Но внутри неё сидело что-то безразмерно тёмное и мстительное. Дыра в груди — не видно, но если прислушаться в тишине, то можно расслышать хриплые звуки. Так в глубине под покровом мрака трясётся и живёт гофманианское безумие, выжидая терпеливо своего часа. Что-то настолько гнилое, что иногда Гретхен ощущала приторный запах, заставляющий её морщиться.       Точно такой же запах исходил от Желчи, когда тот раскрывал свой рот — это был первый запах, который Гретхен запомнила.

***

limbus

      …ей пять.       Последнее время она жила у противного мужика по прозвищу Желчь. Это был вечно недовольный, тощий мужичок, с сальными длинными волосами и жёлтыми зубами. Он редко мылся, говорил, растягивая слова, и вонял так сильно, что люди обходили его стороной. Вместо обычной одежды Желчь носил просторные одеяния, рукава которых были столь велики, что напоминали крылья.       К Желчи мелкая Грет попала неизвестно как: её воспоминания начались с него и всё, что было до, буквально отсутствовало. Она хорошо помнила, как её маленькая рука терялась в его большой ладони, когда он вёл её по улице. Практически никогда не оглядывался, и Гретхен, еле переставляя ножки, спотыкалась и падала. Но его холодная, чуть влажная рука никогда её не отпускала, и значит, ей было нечего бояться.       Желчь не был человеком хорошим, но он почему-то странно привязался к маленькой рыжей девочке и вечно таскал за собой.       Иногда он кормил Гретхен ворованной едой и блаженно улыбался, глядя на то, как ребёнок впивается мелкими зубками в пищу.       Из-за отсутствия некоторых зубов дикция у него получалась свистящей и причудливо звучало её имя на его языке. Г’рээхан. Она хихикала — гаденько и издевательски, как могут только дети, и прижималась к его тощей спине. Это же абсолютное счастье — любить и быть любимой, хоть и таким совершенно мерзким человечком.       Спустя восемнадцать лет Гретхен так и не смогла понять, откуда в этом уродливом человеке, что проводил жизнь среди мусора и зловоний, возникла крепкая привязка к маленькой непоседливой девчонке.

[как ты попала к нему? как он нашёл тебя? кто дал тебе это имя?]

      Желчь наряжал её в краденые платьица, которые были явно больше, чем следовало, и завязывал длинные кудрявые волосы верёвкой. (У него в мешочке была длинная верёвка, от которой он резал кусочки — одни ей для волос, другие пытался продать кому-то, а на остатки в итоге сделал петлю). Но, когда Грет было пять, Желчь не думал о смерти, он ведь был почти счастлив рядом с девочкой.       Это был странный союз: немой ребёнок и вонючий мужик без настоящего имени. Вначале Желчь даже думал, что Гретхен и не слышит, но после, наоборот, убедился в том, что слух у девочки очень неплох. Почему она не говорит, он не знал, да и не пытался узнать. Болтливый ребёнок был ему ни к чему.       Иногда они бродили по городам, иногда их меняли. Идти между округами сложно, но Желчь был слишком беден, чтобы купить коня, и приходилось зарабатывать мозоли. Гретхен, которую он никогда не брал на руки, плелась сзади, восхищённо рассматривая окружающий их лес.       Заметив, как блестят её глаза, Желчь усмехнулся и показал пальцем на кроны деревьев. — Говорят, если забраться туда, можно дотронуться до неба.       Девочка удивлённо моргнула и посмотрела на мужчину с таким счастьем во взоре, что он вздрогнул. Желчь был крайне противный человек, но к ребёнку он по-настоящему привязался.       Поэтому, когда через два года её забрали у него, он и связал удавку из остатка верёвки.

[могла быть счастливой. могла]

семь

      …пахло сладкой карамелью и терпким навозом.       Ярмарка Сины, красочная и шумная, кочевала из города в город, объединяя в себе группу артистов, дюжину лошадей, несколько повозок с провиантом. Директор ярмарки, человек с пузатым телом и кошельком, носил пёстрый костюм и диковинную шляпу, украшенную красным пером.       Некоторые его люди были практически дикарями, которые по пьяни творили самые безобразные вещи, лишённые смысла. И однажды кто-то из артистов, набухавшись как следует рома, приволок к директору мелкую Гретхен. — И что мне с ней делать? — рявкнул мужчина, смотря то на пьяницу, то на девочку. — На кой чёрт мне ребёнок? — Да я ебу?! — хохотнул человек и потрепал Грет по кудрявым волосам, из-за этого верёвка, стягивающая локоны, упала на пол.

[разделило. разделило жизнь на счастливую и эту]

      Директор вздохнул и ещё раз посмотрел на девочку: совсем маленькая, грязная, платье явно не с её плеча, глаза такие светлые, что даже выделялись на измазанном пылью лице. — Где ты её взял? — Мы с ребятами были в баре, а потом уже на улице Гектор говорит: «Пацаны, ребёнок!» Ну, я подумал, что ребёнку не следует… темно же, однако. А с ней ещё мужик противный был, так Гектор его одной левой ушатал, гы, вы представляете, босс?       Мужчина устало потёр переносицу. И это был его лучший жонглёр, чёрт побери! Кое-как разобрав сумбурный рассказ, директор понял, что проще смириться, чем добиваться дальнейших разъяснений.       Директор Ярмарки похлопал глазами, повздыхал вокруг девочки; у него, понимаете ли, пятнадцать ртов, лошади и телеги — на кой чёрт ему ещё кто-то/что-то? Но девочка смотрела на него своими светлыми глазами так уверенно и прямо, что он не выдержал и позвал девицу, продающую на ярмарке печёные яблоки. Велел ей хорошенько отмыть малявку и привести в порядок. Какое-то смутное чутьё подсказало, что об этом он не пожалеет.       И, честно, не пожалел.       Как звать ребёнка, он не знал, да и зачем ему это? Гретхен прозвали Мышью и обращали на неё столько же внимания, сколько обращали на примкнувшую к группе дворовую собаку, светлую и тощую, что плелась за ними уже полгода, никогда не лая и ничего не выпрашивая. Мышь была практически такой же: ничего не говорила, не жаловалась, ела остатки еды и, казалось, не уставала.       Гретхен была чудесно непосредственна, и это не то чтобы делало её жизнь проще, но от многих проблем берегло. Идти за незнакомыми людьми, есть с их стола, слушать речи — для неё не было ничего сложного. Люди для маленькой Гретхен были странными одинаковыми фигурками, что просто различались по запаху и не вызывали никаких чувств. Она тосковала по Желчи, но это было глубоким, припрятанным словно про запас чувством.       Через пару месяцев ярмарочной жизни директор впихнул ей в руки кипу афиш и приказал развесить по городу. Пёстрые, но чуть кривые надписи вещали, что в город приехала лучшая (потому что, блять, единственная) ярмарка. Гретхен расклеила афиши по всем столбам и десяток раздала — она не боялась людей, была хорошенькой девочкой, что вызывала исключительно тёплое чувство умиления.       Это тоже заметил директор и, пожамкав губами сигару, купил для Грет новое, чистое платье: хорошее, тёмно-зелёное, с милой вышивкой на груди. Он по сути ничего от неё не требовал: пусть бегает по городу, разносит листовки, улыбается и кружится куколкой. Людям маленькая рыжая девочка нравилась — толпа, знаете ли, любит такое прелестное и чистое, но почему-то опущенное в грязь.       Гретхен спала на сене в одной из отрытых повозок. Когда шёл дождь, она мёрзла и ревела так, что заглушала шум воды. Ей было семь, и она не могла контролировать эмоции: плакала, когда было страшно, смеялась, когда было радостно. Эта детская непосредственность вызывала долю отвращения у остальных женщин труппы. Ишь какая! Мелкая дрянь, которой платье купили, сама-то ни черта не сделала!       Одной зимой, когда Гретхен ехала в карете с двумя женщинами, они долго, не скрывая интереса, рассматривали её. Девочка сидела, поочерёдно болтая ножками, поджимала губы и глядела то на треснутые ботинки, то на заснеженное окно. — Где твоя мать? — вдруг спросила женщина. Это была торговка сладостями, чуть полная, с большими тёмно-синими глазами.       Гретхен перестала болтать ногами и медленно подняла взгляд на женщину, дёрнула плечом. Её часто спрашивали о матери, но это слово для Грет было таким чужим и незнакомым, что не вызывало никаких эмоций. — А отец? — не унималась торговка сладостями.       Тут было чуть больнее, и Гретхен закусила губы, чувствуя, как внутри сажей разгорается чувство боли. Как и всякий ребёнок, она быстро забывала, поэтому Желчь в её воспоминаниях был всё меньше человеком и превращался в куцый образ.       Хотя она знала, что он не её отец, даже никогда не звала его так, но это был человек, что учил её выживать, а значит, был самым дорогим и важным. — Эй, Мышь! — усмехнулась вторая женщина. Тонкая, как стрела, белобрысая танцовщица. — А ты правда немая или придуриваешься?       Голубые глаза Грет удивлённо вспыхнули, словно она поразилась этой мысли. Может, танцовщица права? Может, она всё же умеет говорить? Гретхен нервно сжала пальцы в кулак и пошевелила во рту языком. И ей стало очень тревожно: как это у других получается? Как они умеют? Язык был упругий и неприятно бился об острые зубки.       Женщины взволнованно таращились на девочку, посмеиваясь, и она никак не могла выдавить из себя ни звука. От волнения Грет едва не захныкала, но торговка вдруг рассмеялась и притянула ребёнка к себе. — Значит, не можешь! — воскликнула она. — Ну и ладно.       Гретхен неловко улыбнулась, не понимая, почему женщина смеётся и, что более странно, обнимает её за плечи. Она хотела отодвинуться, но танцовщица ухватила её за тонкие запястья и развернула к себе.       Это мгновение, что она смотрела на лицо маленькой девочки, было долгим и очень важным для Грет, правда, она тогда этого не поняла. Танцовщица была очень красивой и изящной женщиной, прекрасно знающей, что нравится мужчинам и как привлечь к себе внимание, и в тот миг, когда она изучала лицо девочки, внутри неё что-то с ужасным звуком хлопнуло и разлилось кипящей завистью.       Маленькая Гретхен, несомненно, должна была вырасти красавицей, и это вызывало дикую, желчную ярость. Гладкая, сияющая кожа, неуловимо задетая загаром, большой рот, скрывающий ряд белых зубов, чуть вытянутые голубые глаза, над которыми широкой линией лежали тёмно-коричневые брови. И волосы — длинные, кудрявые, рыжие волосы. Расплавленная медь. Гретхен не стригла их, и волосы доросли до задницы. Когда она шла, они красиво покачивались и блестели на солнце, привлекая к себе внимание.       Всё в ней было по-настоящему красивым. И вырастет оно во что-то несомненно прекрасное. А танцовщица неконтролируемо старела и с каждым днём видела всё меньше блеска в своих глазах.       Она перевела взгляд на торговку сладостями, и они обе поняли друг друга и поняли эту густую, как смола, скрипящую зависть. Одна из женщин достала из саквояжа расчёску и, широко улыбаясь, взяла Гретхен за руку. — Дай-ка я тебя расчешу, Мышь. А то вся лохматая.       У Гретхен тугие кудри, которые сложно прочесать, и она ведь за ними плохо ухаживала, поэтому у шеи волосы тесно запутались, образовав колтуны. Но женщина вела щёткой по волосам так, что звучал надрывный треск. Когда она провела первый раз, Гретхен ощутила, как голова вмиг стала тяжёлой и словно кожу опалили кипятком. Она дёрнулась, но женщины тут же схватили её за плечи, не позволяя двинуться. Волосы надо было разделять на части и аккуратно прочёсывать прядку за прядкой. Но их драли, вырывая клочья. Гретхен визжала, как пойманный зверёк, и билась ногами. Больно, больно, вся голова как в огне. — Надоела орать, — поджала губы танцовщица. — Кажется, у тебя веник на голове, Мышь.       Она хихикнула и потрепала девочку по волосам. Грет была вся красная от слёз, она задыхалась от чувства бессилия. Желчь был человеком совершенно мерзким и вонял как выгребная яма, но он никогда не бил её и не позволял жестокости. Гретхен — ребёнок, но уже понимала, что это не просто так… это было специально. Обе женщины наслаждались её криками и слезами, и от этого ей становилось ещё горче.       С той поездки вся её жизнь, каждая секунда существования в этой труппе превратилась в череду порциональных мучений. Будто кто-то официально заявил, что терзать Гретхен можно (даже нужно), и повесил об этом столь же яркое, как афиши, объявление. Иногда, как бы случайно, её толкали, сопровождая это сдавленными смешками. Пару раз женщины хватали за волосы и больно тянули, то ли наказывая за провинность, то ли презирая эти длинные локоны.       Но жить можно. Есть места, где хуже и голоднее, а тут всегда была еда и тепло. Некоторые люди, например, черноволосый фокусник, порой жалели девочку и легонько гладили её по волосам — от неожиданности Грет вздрагивала и недоверчиво щурилась.       Гретхен терпела всё, наивно полагая, что, наверное, это исключительно её вина. Это она — никчёмная, немая дура, от которой никакой пользы. Да и люди вокруг постоянно напоминали ей, как она отвратительна со своей гнетущей тишиной.

девять

— Надоела! — закричал жонглёр и схватил Гретхен за волосы, с силой оттягивая их. Она чувствовала острую боль и кричала, пытаясь отбиться. — Ага! — торжественно произнёс мужик. — Вопить она, блять, может, а говорить, значит, нет?! Лгунья!       Март, ебучий влажный март, когда снег ещё лежит на дорогах. Они застряли где-то под Каранесом без запасов еды и денег. Директор решил остановиться в крошечном трактире (двадцать монет за комнату — грабёж!) Труппа наклюкалась местным зловонным пойлом и, как по шаблону, принялась искать виновника всех их бед.       Гретхен девять, и она не сразу понимает опасность. Кажется, что он просто оттаскает её за волосы, но к этому девочка уже привыкла. Будет (опять) болеть голова, но не страшно. И, когда мужчина наотмашь ударил её по лицу, Гретхен упала даже не от удара, а от неожиданности. Кто-то сдавленно засмеялся.       Гретхен лежала на пыльном полу, чувствуя жар, исходящий от людей. Смотрела вверх, и смеющиеся лица выглядели такими омерзительными, что девочке почудилось, что это демоны. Она зажмурилась. — Лгунья! — гаркнул кто-то.       И будто в этот момент подняли тяжёлые, пыльные занавесы, позволяя делать всё, что только заблагорассудится. Выкрикивая и улюлюкая, как первобытное стадо, люди стали пинать и толкать девочку. Это был десяток рук и ног, слабые и сильные удары, животное рычание.       Им было совершенно плевать на то, что происходит и кого бить, главное — выпустить из себя эту терзающую обиду, выплеснуть огонь. Маленькое тело не сопротивлялось, не звало на помощь, и наносить удары становилось всё приятнее — будто бьёшь по чему-то неживому.       Они даже не ненавидели Гретхен, им, на самом-то деле, было плевать на неё. Кроме зависти у некоторых, Гретхен не вызывала ничего. Может, кто-то бы и обрадовался её смерти, но остальные сразу же бы забыли о том, что с ними когда-то была девочка по имени Мышь.       Но в момент всеобщей злости, в этой эйфории безнаказанности не было ничего людского. Так стая нападает на жертву, не чувствуя ничего, кроме острого голода хищника.       Чья-то рука схватила Грет за волосы, чуть приподнимая, и кто-то ударил её ногой по животу. Девочка вскрикнула и ощутила во рту солёный запах крови. Тонкая струйка потекла по губам. Гретхен не чувствовала ничего, кроме цепкой, острой боли. Не было ничего ужаснее этой боли, и сознание плавно покидало её, оставляя место только ощущениям.       Она до жгучих слёз хотела, чтобы всё остановилось. И в этом безумии она желала не прекращения боли, а — всего. Чтобы р-раз, и погасили свет, полностью выключая всё вокруг. Гретхен теряла связь с миром, падала на какие-то глубокие слои сознания, но снова и снова возвращалась, вытягиваемая новым резким ударом.       Вдруг всё прекратилось.       Гретхен сидела на коленях, покачиваясь маятником. Всё её тело было в синяках и ушибах, на подбородке запеклась тонкая корочка крови. Мысли превратились в сплошной истероидный вопль. Но тишина вокруг была безобразно страшной — так бывает только перед бурей, и Гретхен инстинктивно вжала голову в плечи — так делает кролик, чуя угрозу.       Остывшая толпа уже краешком общего сознания начинала понимать, что вот это всё, блять, лишнее и оно того не стоит. Они дышали единой волной, морщились от чувства внезапно накатывающего стыда. Выброшенный после спиртного адреналин оборачивался сдавленным ощущением отвращения и страха. — Эй, — тихо сказал фокусник, — она же ребёнок. — Сегодня ребёнок — завтра баба, — хихикнул жонглёр. — Сколько ей?       Они стали что-то обсуждать, переговариваться. Решали, уместно ли. Говорили о Гретхен, как о предмете обихода, который в общем-то и не годился для их нужд, но попробовать хотелось.       Дискутировали о возрасте, о вопросах, мать её, этики. Кто-то, усмехнувшись в кулак, сказал, что в борделях есть девочки и младше, а ничего. Его тут же подняли на смех, заверив, что раньше двенадцати в бордель не пускают.       Они смеялись, расслаблено рассказывая друг другу о самых мерзких вещах, перебивали, пытались доказать что-то, а Гретхен, тяжело дыша от боли, сидела на полу. Ей было неважно, что случится дальше, главное — просто остановиться. Ну, целиком и полностью, чтобы перестать вообще что-то видеть и различать. — А вообще, — сказала танцовщица, — директор прибьёт нас за это.       И все закивали. Им не хотелось, чтобы эта вакханалия продолжалась, но всё же… Святая Роза, да, было им интересно, как и всегда людям интересно, чем блядский цирк с насилием завершится. Самое простое и низменное — наблюдать за диким представлением и не ощущать своей вины.       Гретхен, задыхаясь от ужаса, подняла глаза. Люди казались тёмными силуэтами, они толкались, кричали, перебивая друг друга. Никто не пытался разорвать этот круг, и стоящие близко люди, не готовые остановить это безумие, с каждой секундой всё больше были безжизненной стеной, чем личностями.       И вдруг Гретхен увидела лицо, смотрящее на неё. Это было так странно, что она забыла, как дышать. Белое, как мел, лицо, обращённое к ней. Совсем ещё юная дева, может, пятнадцати лет. Белокожая, с длинными серебристыми волосами и большими глазами, что почти не моргали. Один глаз у неё был закрыт косой чёлкой, а другой казался почти чёрным. Лицо не было красивым или запоминающимся, но оно почти сверкало в этом полумраке и сильно выделялось среди мрачных фигур.       Медленно моргая, Гретхен продолжала наблюдать за этим белоснежным лицом — то ли видением, то ли сошедшим с картин призраком. Она была так заворожена им, что не сразу заметила, как дверь трактира со скрипом растворилась и в помещение проник золотистый свет от фонаря. И чем больше открывалась дверь, тем ярче был этот свет. — Хозяин здесь? — крикнул старый человек, держащий фонарь над головами пришедших. — Мы по поводу выпивки. Надо груз забрать и документы оформить!       Пьяная труппа как-то неловко единым театральным жестом усмехнулась. Они с тех пор, как эта жуть началась, вообще не видели никого. И, как пришли другие, вмиг потеряли интерес к Гретхен, переключаясь на более важные разговоры. Это был пьяный угар, после которого в памяти у них останется только странная тревога — как будто дверь дома не закрыли и ушли.       Тело Гретхен горело от боли, но она была не в силах отвести взор от света фонаря. Тепло и красиво. Горящее сердце, ведущее к спасению.       И тут в трактир вошёл кто-то, закрывая собой ручной фонарь, но золотистый полукруг света остался сиять вокруг его головы.       То был человек.       И, хлопнув в руки, судьба, таившаяся много лет, радостно всучила маленькой Гретхен её шаткое будущее.

десять

разорвать выкорчевать забыть

(этого не было)

разорватьвыкорчеватьзабыть сломанные рёбра срастаются долго — достаточно долго для того, чтобы она из ребёнка превратилась во всевидящего цепного призрака, но это тоже — забыть.

ничего не было

красная кровь на белых костяшках пальцев — била в тяжёлую дверь, била в смазливые лица мальчишек. била-била-била. красные глаза от недосыпа и кошмаров: скоро придут, он придёт за ней. кто-то войдёт в комнату и потащит её по лестнице вверх. гретхен пугалась каждого шороха и старалась не дышать. …мужчина, что тащил её по земле, пару раз хлёстко ударил её по лицу. самое нормальное воспоминание. колени сбиты в кровь, ноги в ссадинах. её вталкивают в комнату (вокруг испуганные лица других девочек, они стоят так близко, что похожи на единый бледный и ничтожный организм — лернейское создание, существующее только, чтобы служить и приносить удовольствие). за спиной запирают двери. с возвращением, дрянь.

забыть забыть забыть

ей говорят: все девочки одинаковые, потерпи, скоро твой черёд. ей говорят: он придёт.

тили-тили-бом

посмотреть на неё меня рассмотреть как вещь на базаре поднять платье так чтобы видеть всё задать вопросы изучить нет ну пожалуйста не надо не трогайте нет нет нет подождите я не хочу не хочу белое становится красным чёрное и пустое кто-то спускается по лестнице бам-бам бьют ботинки раскрывается дверь человек стоит и ждёт смотрит оценивая с ног до головы тянется рука чтобы ухватить рука пролетает мимо щёлк впивается в плечо другой девочки не меня не меня снова повезло не меня рука уводит другую человек уходит хлопает дверь не меня не меня кто-то приходит и долго смотрит на неё. потом одним омерзительным рывком с неё снимают мешковатое платье.

д в е н а д ц а т ь

…слишком маленькая. да ну её. и человек уходит. снова не меня как хорошо и страшно ну когда уже меня почему не меня разодрать себя как кусок мяса я и есть мясо до крови расцарапать плечи рыдать свернувшись кричать нельзя услышат а если услышат то придут выть до удушения закатывая глаза в припадке помогите помогите хватит гретхен голая сползает на пол и дёргается как в конвульсиях. флегетон …из горячей крови насильников и убийц. гретхен, как и другие девочки, превращается в безликого духа, что безэмоционально глядит в это жерлово. только двенадцать, ещё не время. чьи-то руки проверочно трогают её платье, и перед глазами вспыхивают ехидные улыбочки. ничего-ничего, девочка, скоро, всё будет скоро. остекленело смотреть на пришедших не опускать головы не чувствовать стыда когда вдвоём или втроём смотрят на голую плоть ибо плоть кажется чужой не плакать и не стонать когда крутят на месте и передают друг другу хмурятся мол мелкая ещё и какая-то неебабельная смеются и снова говорят что он придёт не дрожать от упоминания его и не падать от лихорадочного ужаса перед ним и нет этому спасения. липкое чувство греховной низменности и соучастия внедряется под кожу. гретхен — не Г’рээхан и не Мышь, а гретхен (непременно с маленькой буквы) — таращится на этот скудный, шаткий мирок через щель в своей комнате и, как приговорённый к казни, ждёт своего часа. лучше бы, блять, её убили. аха-ха-ха

ЗАБЫТЬ ЗАБЫТЬ ЗАБЫТЬ

13 приторный запах парфюма и спиртного звон серебристых цепей и кожаные плети — режут воздух, пахнут сажей. 13. ей говорят, что скоро за ней придут и надо бежать. и она бежит.

[только, блять, куда?]

четырнадцать

      От черноволосой женщины пахло топлёным молоком и полевыми цветами. Здесь, среди зловония подземного рынка, этот аромат кажется невероятно хорошим и кружит голову.       Гретхен не знала жизни вне ада и поэтому даже не пыталась поймать удачу за хвост. Она устало глядела из-под опущенных ресниц на женщину, замечая и простое, но красивое платье, и чуть полные запястья, и звенящие браслеты.       Сюда обычно приходили мужики, готовые тратить деньги на подобное, но не готовые раскрывать своих имён. Эта женщина выглядела непривычно порядочно и даже морщилась, когда говорила с продавцом. Её загорелое лицо казалось Гретхен приятным, и девочка на мгновение позволила себе захотеть.       Ничего важного или особенного.       Просто — глагол.       Позволить себе что-то хотеть, не полагаясь на везение. Уже четыре года Гретхен плавилась в аду, и, чтобы спасти её, рассудок отказался от всего — вообще всего. Не мечтать, не думать и не верить. Если её купят — то это… никак. Других покупали, продавали, возвращали, продавали снова — бесконечный цикл ненужных людей. Гретхен не была лучше их.       Но женщина вдруг спросила про её имя, и Грет, задыхаясь от волнения, еле нашла среди своего жалкого хлама измятую бумажку с именем. Это был как оберег от хулиганов, когда она целый месяц жила на улице. Женщина не испугалась оберега, посмотрела на криво написанное имя и улыбнулась — довольно и тепло.       Гретхен, смотря на эту улыбку, резко выдохнула и упала на землю, уже зная, что её подхватят заботливые руки, чтобы забрать с собой.

[пусть хоть в этот раз повезёт ну пожалуйста]

      Ванесса вела Гретхен по старому базару, бегло рассказывая ей, кто она и куда они идут. Девочка плелась рядом, не сводя взора с женщины — казалось ведь, что мираж, что вот-вот рассеется.       Но женщина была живой и горячей. Она говорила торопливо, не опуская головы, будто выдавала заученную речь и боялась сбиться. — Мы пришли! — сказала Ванесса и показала на тёмно-бордовую дверь, украшенную маленьким колокольчиком. — Это твой новый дом, Гретхен.

***

      Ничего не простить и не забыть. Как бы этого ни хотелось. (А хотелось порой так сильно, что голова гудела и Гретхен сотрясалась от невозможного желания содрать с себя эту кожу).       Из своих двадцати трёх несколько мучительных лет Гретхен провела в низинах ада и не была готова распрощаться с ним.       Иногда Гретхен замирала, прислушиваясь к окружающему миру, и гадала: знает ли он о происходящем? Святая Мария, помоги забыть или оставь, но так, чтобы не болело. Чтобы не было тошнотворного чувства беспомощности. Чтобы желание содрать кожу, подцепив её ногтями, растворилось вместе с кошмарами, дрожью и этой сковывающей мстительностью. Сделай так, чтобы она не играла в живую, а была такой — хоть и жалкое посмешище над всем настоящим.       Но жизнь не залатать, как порванное платье, приделав заплатку. Ничего не спасти уже и не уберечь. Гретхен же видела, как там, на самой глубине, страдают другие — точно такие же маленькие, наивные девочки, отчего-то верующие в чудотворное избавление.       Видела.       Поэтому ничего забывать и прощать нельзя. Око за око. Зуб за зуб. Слава святым, Гретхен уже была немой. [и щёку подставлять была не намерена]       Да и, во-первых, надежды на справедливость уже не осталось,