Свято место.

Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся. послание к Коринфянам

за много лет до

      Во всём Тросте не было девушки счастливее Кристины Даудрих.       У неё, как в сказке, было всё, — абсолютное, всеохватывающее всё. Даже больше, если такое, вообще, возможно: красота, деньги, здоровье и цветущая молодость. Она никогда в жизни не болела чем-то сильнее простуды, не жаловалась на головные боли или тошноту, её лица не касалась косметика, только входившая в моду среди светских дам, а волосы были такими густыми, что их еле удерживали сразу несколько заколок. Не проходило ни дня, чтобы заботливый отец не подарил ей какую-то диковинку, лишь бы увидеть радость в ясных глазах дочери: то кольца, увенчанные рубинами, то сшитое на заказ платье — за них отец отдавал огромные деньги, но ни разу не скупился, то меховую накидку, то цветочные духи… Подарки сыпались на Кристину как дары из рога изобилия, и всё не кончались, радуя прелестную девушку.       Весной того далёкого года Кристине только исполнилось девятнадцать лет и она едва вступила во взрослую жизнь, но уже была готова провести её безнадёжно счастливо. Благо, других шансов у неё практически и не было: такая красивая и богатая девушка не могла прожить иначе. С детства окружённая вниманием, Кристина привыкла к постоянной заботе и бесконечной любви.       Она выросла без матери, и отец баловал её как самое дорогое в мире создание. Но, будучи человеком умным, он никогда не позволял себе особых запретов и строгостей, оттого Кристина не смела жаловаться на тиранию родителя.       Даудрихи были богаты (до зубного скрежета завистников). Отец Кристины считался талантливым архитектором, и к его услугам обращались министры, а в итоге и сам король. После того, как Даудрих возвёл дворец в пределах Сины, его так озолотили, что он и сам стал богачом. Свои деньги мужчина степенно откладывал, предпочитая жизнь без излишеств. Единственной его тратой стал дом, — дом в Тросте, увенчанный тёмно-красной крышей, с большими окнами и крепким деревянным полом.       Дом на холме.       Этот дом в народе так и звали. Спустя время дом стал настоящим фамильным гнёздышком. Рауль Даудрих, отец Кристины, говорил всегда, что он столько чертил и строил, слава Розе, свой дом купил. Впрочем, многие интересовались, почему такой великий архитектор не построил дом сам, да и ведь на его баснословные богатства мог бы выбрать любой дом внутри Сины и жить поближе к королю и прочей знати, а он предпочёл Трост.       Но все вопросы отпадали, стоило увидеть этот дом: высокие потолки, украшенные изящной лепниной, овальные окна, открывающие изумительный вид на город, просторные комнаты с мебелью из цельного дерева, сад, что раскинулся вниз по холму.       И в этом доме выросла Кристина, которая и не знала других мест. Её первый шаг был сделан на мягком ковре гостиной дома на холме, первое слово она произнесла в сделанной на заказ кроватке, что стояла под балдахином на втором этаже дома. Её друзья детства, каждый раз восхищаясь, приходили в гости, испуганно поднимались по лестницам и смотрели, раскрыв рту, на множество картин, развешенных всюду. Казалось, дом был таким большим, что за день его просто невозможно изучить. И как же Кристина любила приглашать гостей и показывать им этот дом, с любовью касаясь стен и благоговейным шёпотом рассказывая о чудесах, что виделись ей, когда она блуждала ещё совсем крохой по этим коридорам.       4 апреля.       Кажется, вторник.       Впрочем, даже в день смерти Кристина бы помнила об этом дне.       Да-да, 4 апреля, вторник. Она вместе с отцом, служанкой и кучером собирались отбыть в Хлорбу, чтобы провести в гостях у тётушки шесть дней. Бесконечно скучные, утомительные дни, полные невыносимых старушечьих рассказов. Кристина с удовольствием осталась бы дома, но отец настоял на поездке.       Она отмахивалась от суеты отца, что всячески пытался набросить ей на плечи своё большое, тёплое пальто. Только апрель, милая, ещё холодно. Она смеялась звонко и легко, шутливо отходя в сторону — ну, папа, мне тепло и хорошо. Не волнуйся.       Кристина была высокой и статной, с узкой талией и большой белой грудью, что упруго вздымалась в декольте хлопкового бледно-розового платья. У девушки были длинные — до пояса — волосы, цветом напоминающие лепесток белой лилии, и ясные блестящие глаза, которые чудесно щурились, когда она вот так задорно смеялась. Ходили слухи, что в Тросте не было никого прекраснее молодой Даудрих.       Кто-то считал, что она пошла в отца — те же светлые волосы, такие же зелёные глаза, но сама Кристина, смотря на портреты матери, выполненные грифелем карандаша, думала, что это всё враки, — она вылитая мать. А мама… чёрт, мама умерла при родах, и с тех пор Рауль Даудрих так и не нашёл себе другую женщину, решив утолить скорбь в воспитании и заботе о дочери. Он отошёл от дел, нашёл себе несколько помощников, забросил мелкие проекты и посвятил все силы маленькой Кристине, которую любовно звал «Цветочек». И, по правде говоря, Кристина была исключительно редким цветком.       Вещи загрузили в карету, кучер уже занял своё место. Рауль нетерпеливо распахнул двери и глянул на дочь: Кристина — ох, ну что за ребёнок! — забыв обо всём на свете, игралась с дворовым псом. Рыжая собака счастливо лаяла, вертела хвостом, а девушка смеялась и гладила её по розовому брюху. — Хозяйка! — воскликнула служанка, непроизвольно взмахнув руками. — У пса могут быть блохи и мало ли… заболеете!       Кристина подняла голову и широко улыбнулась, демонстрируя белые зубки. — Нет, она чистая. Ты только посмотри, какая чудесная шёрстка! — Цветочек, пожалуйста, вытри руки и садись в карету. Мы торопимся!..       Отца Кристина слушалась беспрекословно, поэтому сразу же распрямилась и, отряхивая платье, двинулась к экипажу. Но собака, желающая ещё немного внимания, побежала за ней. Клацнули зубы и животное вовсе не со зла потянула девушку за подол платья.       Кристина запрыгала на одной ножке, пытаясь не упасть, но всё же не смогла удержаться. От встречи с брусчаткой её уберегла чья-то рука, вовремя схватившая девушку за талию. А затем — мгновение — и её легко перевернули, позволяя поудобнее встать. Растеряно хлопая ресницами, Кристина сбивчиво проговорила: — Б-большое спасибо!..       Подняла взгляд, чтобы разглядеть спасителя, подняла и застыла. Это был молодой мужчина чуть старше её. Не красивый — лицо в мелких царапинах, словно от какой-то болезни, одет грязно, пиджак на плече порван, голубая рубашка очень старая, будто с чужого плеча. Но его рыжие локоны так интересно падали на лицо, а глаза сияли зрелой уверенностью, и это было столь маняще, что Кристина ощутила, как её сердце на секунду замерло.       Он не спешил отпускать её и всё ещё крепко удерживал за талию. Они смотрели друг на друга: он — внимательно изучая, она — пытаясь скрыть смущение. Странно, но время вдруг остановилось, словно позволив им обоим хорошенько присмотреться друг к другу.       И, честное слово, в тот миг никто, кроме её отца, не понял, что случилось. А он, устало смотря на так не вовремя повзрослевшую дочь, смог только с грустью вздохнуть и отвернуться — всегда знал, что это случится, но готов не был.       Тряхнув рыжей шевелюрой, молодой человек [че-ло-век] словно вышел из оцепенения. — Густав, — представился он сдержанным тоном, сжимая кончики девичьих пальцев. — А вы?.. — Кристина.       Её зелёные глаза сверкали как капли росы на молодой траве, а на щеках играл пунцовый румянец. Хоть она и привыкла к вниманию, да и многие мужчины заискивали перед ней, любуясь природной красотой, никогда прежде никто не смотрел на неё так пристально как этот незнакомец. — Вы, право, меня смущаете, — усмехнулась она. — Извините, просто… — Просто… что? — Никогда не видел девушки прекраснее.       Говорили ли ей это? Да, конечно. Чаще, чем можете представить. Но вот он, отчего-то такой невозможно таинственный и серьёзный, говорит это и всё внутри Кристины сжимается как под давлением.       Отец, терпеливо ждущий её, хотя всё уже понял — это последний раз, когда он её ждёт, когда она принадлежит ему… отец зовёт Кристину в карету. Впереди долгая, утомительная дорога. А она всё ловит взгляд незнакомца и глупо улыбается, отходя от него. — Я ещё раз вас увижу, Кристина? — голос у Густава безэмоциональный, сухой, и от этого у неё ещё сильнее кружилась голова. — Д-да, да, конечно.       Миллион раз «да».

***

      Как его имя?       Что-то мягкое и липкое на языке, как будто мёд слизнула с медной ложки.       Густав?.       Она, прижимая подушку к лицу, скулила щенком и крутилась на кровати. Густавгуставгустав. Ни черта не помнила, как именно он произнёс своё имя, на какую букву сделал ударение, но предельно ясно воображала его удивительные глаза, внимательно смотрящие на неё.       Глаза человека, словно знающего всё-всё на свете, но вдруг решившего уделить часть своего драгоценного внимания ей — простой смертной. Большие чёрные зрачки и тонкая голубая радужка. Никогда она не видела ничего интереснее.       А как он держал её за руку!.. Так уверенно и бережно, будто нет в мире кого-то ценнее Кристины.       Она сминала простыни, ворочаясь, тихонько хихикала и чувствовала, как краснеют щёки. Нет, нет, не думать о нём. Так велик шанс того, что они больше никогда не увидятся, никогда-никогда…       Кристина всегда представляла этот миг — миг встречи с судьбой. Она видела её каждый раз, смотря в зеркала, или, проходя мимо луж, случайно ловя своё отражение. В детстве читала слишком много книжек про «жили долго и счастливо» и так искренне верила в это, что никогда не сомневалась в своей истинной «большой и чистой».       Он бы непременно появился внезапно, осветив всю её и без того радостную жизнь, показав, что мир куда больше и куда прекраснее. И Кристина, которая в жизни не сделала ничего тяжелее реверанса, уже была готова идти за ним и в огонь, и в воду, и на старую ферму где-то под Розой. Потому что любовь, как она верила, — это, когда всё вокруг превращается в пепелище, а ты следуешь за сердцем в самое пламя, ни о чём не жалея.       Так, впрочем, и случилось.       Но это произойдёт через много лет, а пока юная Кристина, скучая дома у тётушки, никак не могла дождаться того мига, когда снова увидит незнакомца, захватившего её девичье сердце.

***

      Напророчила.       Сглазила.       Кристина смотрела, щурясь, на костёр, в котором трещал хворост. Вот тебе, молодая Даудрих, — пламя, после которого останется пепелище. Она чувствовала жар огня и боялась приблизиться. В её зелёных глазах, как в зеркале отражались, оранжевые всполохи. — И часто вы сюда приходите? — смущаясь, спросила она.       Густав поднял голову и улыбнулся. Чертовски хорошо. — Реже, чем хотелось бы. Раньше в этих местах было полно оборванцев и хулиганов… — У вас была дурная компания?       Он посмотрел на неё, не моргая, и сердце, вздрогнув, ушло в пятки. — Любая компания — дурная, если она вам не симпатична, сударыня.       Сделал ударение на последнем слове, будто подчёркивая её богатое происхождение и пропасть между ними. — Прошу простите, я не это имела в виду… — Не волнуйся, — он усмехнулся, легко дёрнув плечами. — Я не злюсь на тебя. Так вот, прежде я был здесь частым гостем, но с некоторых пор у меня нет ни времени, ни желания приходить сюда. — Вас терзает прошлое? — спросила и закусила губу. Вдруг слишком личное?       Но он мягко засмеялся, откинув назад свои огненно-рыжие волосы. Как же хорош! Уверен в себе, умён, загадочно таинственен и смотрит всегда так, словно Кристина — свет всей его жизни. — Прошлое не волнует только мёртвых. Уверен, даже в твоей чудесной жизни есть что-то, что заставляет тебя переживать. Ведь я прав? — Прав.       Он знал её месяц, может, чуть меньше, но видел до самого края души. Только он, он один во всём свете, мог решить, что такая прекрасная и богатая девушка может о чём-то печалиться. Он смотрел на неё, как на человека, отринув все деньги, красоту, статус, и это было так чудесно, что Кристина задыхалась от восторга.       Они, конечно, могли пойти в какое-нибудь хорошее место, она бы заплатила — и даже бы не сожалела об этом, но Густав настоял, что они будут просто гулять. Он покажет ей город так, как никто бы не показал. И Кристина согласилась.       В тот раз они пришли в район старого моста, где вечерами горели большие костры. Густав купил у старухи на базаре яблоки и жарил дольки, что были кислыми на вкус. (А ещё он дал за яблоки три монеты, хотя они стояли две, а от сдачи отказался, — какой щедрый и прекрасный, а Кристина уже устала восторгаться им).       Она не знала, чем он занимается и откуда у него деньги, сама же всё получала от отца, но никогда ничего у Густава не спрашивала. От него пахло чем-то горьким и пряным.       После она, конечно, узнает, что это — порох и спирт, но тогда она ничего, ничего не знала.       Они никогда не обсуждали друг друга или то, что между. Зачем, вообще, слова, если можно просто быть счастливыми? Им даже не приходилось называть свои чувства друг к другу, как-то клеймя их, — ведь оба знали что это такое.       все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.       Густав встал, чтобы подать Кристине яблоко и их пальцы на миг соприкоснулись. За месяц — впервые. Девушка вздрогнула, покраснев, но взгляд не отвела. Он так и стоял над ней, как дурак, с протянутым яблоком, чувствуя, что сердце покрывается любовью, как наростами — так же больно и смертельно.       И он вспомнил, хоть на самом-то деле никогда не забывал, просто отодвинул эти кадры прошлого куда-то далеко, как уже был здесь несколько лет назад вместе с молодой цыганкой.       Вот тебе пророчество.       Са­дись и слу­шай ме­ня, Гус­тав.       Кристина Даудрих — самая красивая девушка Троста — краснеет от его взора и задыхается каждый раз, когда он обращается к ней по имени. Густав мысленно усмехнулся и, отбросив в темноту дурацкое яблоко, склонился к девушке так, что между их лицами осталась пара сантиметром. — Будем всегда вместе.       Не вопрос.       Повеление.

***

      Отец бы ни за что не понял, если бы она однажды, приведя Густава, сказала, что это — её судьба. Кто бы понял?       Густав хоть и был удивительно хорош и имел средства к существованию, полученные загадочным путём, но он явно был человеком не их круга.       Старый Даудрих мечтал о самой прекрасной судьбе для своего Цветочка, и человек сомнительного происхождения вряд ли бы подходил для этого. Хоть он и был осведомлён в том, что Кристина тесно общается с Густавом, всё же не позволял себе мысли о непристойностях и глубокой привязанности. Ну, поиграется да забудет. С кем не бывало?       Ни с кем.       Потому что другим повезло встретить кого-то заурядного, закрутить роман, насладиться терпкой надеждой на счастье и обжечься. А Кристине — нет.       Кристина Даудрих с разбегу врезалась в свою судьбу и капкан захлопнулся в ту же секунду.       Её отец, уверенный в том, что скоро она переключится на что-то другое, просто не знал: это не была любовь, это было что-то выше, больше, сильнее. Ядовитый шип врезался в голову.       Кристина была частью пророчества, влитой деталью и, даже если бы она захотела, то не смогла бы выпутаться.       Впрочем, она и не хотела. Куда ей идти, если Густав, восхитительный Густав, любит её и заботится о ней? Если только с ним она так счастлива? Если все девятнадцать лет до него — взять и выбросить, а с ним — вечное, счастливое лето.       Они вместе год, и Кристине кажется: я умру за него, но всё-всё ему прощу.       Кристина слишком молода и она в отличии от цыганки не видит будущего.       Они будут вместе больше двадцати лет, и окажется так: я умру, но ничего-ничего ему не прощу.

***

       В ком­на­те, за­пол­ненной ды­мом, раз­гля­деть мож­но бы­ло толь­ко вы­сокую кро­вать с рос­кошным бал­да­хином, увен­чанном зо­лотис­той тя­жёлой тканью. Сквозь кру­жева обор­ки бы­ли вид­ны си­лу­эты двух лю­дей, си­дящих так близ­ко, что они прев­ра­щались в од­но це­лое, не­руши­мое. От рас­пахну­той две­ри шёл мяг­кий ко­вёр цве­та пер­вых ма­ков, но у кро­вати он об­ры­вал­ся, точ­но об­ра­зуя ров из хо­лод­но­го мра­мор­но­го по­ла. Так, сту­пая бо­сыми но­гами по ут­рам, хо­зя­ева ком­на­ты при­уча­ли се­бя к час­тым в этих кра­ях мо­розам и за­каля­ли из­не­жен­ный дух. Ок­на плот­но за­пах­ну­ты што­рами, но тон­кий луч све­та всё же смог про­лезть внутрь и те­перь чер­тил на ков­ре пря­мую ли­нию — зо­лотая пыль, ру­ка ан­ге­ла, веч­ность, да­рован­ная на па­ру се­кунд. Ког­да при­выка­ешь к ды­му, про­ще уви­деть тех дво­их, что си­дят на кро­вати, те­лами сми­ная пу­затые по­душ­ки. Но вна­чале всег­да слы­шен го­лос: — А ес­ли па­пень­ка нас не бла­гос­ло­вит — сбе­жим! — го­вори­ла мо­лодень­кая ба­рыш­ня, уты­ка­ясь ли­чиком в пле­чо ка­вале­ра, от это­го го­лос её стал чуть сдав­ленным, смеш­ным. — У ме­ня есть нем­но­го ук­ра­шений, про­дадим их… а нет! Нет! Луч­ше бу­дем бро­дить по све­ту как ар­тисты! Ни­чего, ни­чего мне от это­го че­лове­ка не на­до! И сов­сем не в тон ко­локоль­чи­ку её юно­го го­лоса зву­чал при­ят­ный бар­хат его груд­но­го сме­ха. — О, ми­лая моя, ты меч­та­ешь о сказ­ке, но мы оба по­нима­ем, что это лишь ил­лю­зия. Ес­ли твой отец от­ка­жет нам в бра­ке, при­дёт­ся при­нять… — Ч-что? — Кристина сла­бо дёр­ну­лась, рез­ко от­ско­чила в сто­рону. — Ты сей­час серь­ёз­но? Го­тов вот так прос­то сми­рить­ся? Гус­тав! Я те­бя, чес­тное сло­во, не уз­наю. Он вздох­нул и по­ложил труб­ку на тум­бу, на­конец ме­няя дым на воз­люблен­ную, и про­тянул к ней две силь­ные ру­ки. — Лег­ко го­ворить о борь­бе, Крис­ти­на, ког­да всё есть. Но что ос­та­ёт­ся та­ким, как я? Ска­жу сно­ва: ес­ли твой отец про­гонит ме­ня, не поз­во­лив те­бе стать мо­ей же­ной, то я не смо­гу бо­роть­ся с та­ким че­лове­ком. Да и… те­бе ли не знать о мо­гущес­тве от­ца. Он прос­то раз­да­вит ме­ня в слу­чае не­пови­нове­ния! — Да ты… ты — трус! — вскрик­ну­ла де­вуш­ка, её ог­ромные ку­коль­ные гла­за за­горе­лись оби­дой. — Ты от­ка­зыва­ешь­ся от ме­ня, ед­ва на по­роге за­ма­ячи­ла бе­да. О, Гус­тав… — пол­ные гу­бы дрог­ну­ли. — Лю­бовь моя, не­уже­ли ты не мо­жешь сра­жать­ся за на­ше счастье да­же ра­ди ме­ня? Я го­това всё-всё от­дать, толь­ко бы быть ря­дом с то­бой. А ты?.. Кристина сно­ва рух­ну­ла на кро­вать и упа­ла в кап­кан его объ­ятий. От неё пах­ло ве­рес­ком и горь­кой по­лынью, но он, ку­рив­ший так мно­го и час­то, слы­шал толь­ко го­речь де­шёво­го та­бака. — И ещё… — дет­ские гла­за влюб­лённой де­вуш­ки свер­кну­ли, она опус­ти­ла взор, слов­но сей­час вспом­ни­ла о стран­ной тай­не, о ко­торой дол­го не ре­шалась го­ворить вслух. — Те­перь ведь ты дол­жен бо­роть­ся не толь­ко за ме­ня, но и за ре­бён­ка, что рас­тёт внут­ри, — мяг­кая ла­донь жес­том, пол­ным люб­ви, при­кос­ну­лась к ещё плос­ко­му жи­воту. — Я чувс­твую, как этот свет жи­вёт и рас­тёт, как на­бира­ет­ся сил. Раз­ве этот ан­гел не зас­лу­жил тво­ей борь­бы за на­ше счастье, Гус­тав? Свет­лые рес­ни­цы тре­пета­ли; Крис­ти­на под­ня­ла взгляд и вздрог­ну­ла, стал­ки­ва­ясь с ощу­щени­ем ди­кого пер­во­быт­но­го ужа­са, её те­ло зас­ты­ло, а рот рас­крыл­ся в не­мом па­рали­тичес­ком воп­ле.

***

      Белая пудра ложилась толстым слоем на её бледную кожу. Она никогда прежде не пользовалась пудрой, потому что была светлее муки, но синяки замазывать как-то надо.       Служанка, прежде помогавшая ей принимать ванну, теперь не допускалась в комнату, — так велел он. «Я справлюсь», — говорил он и запирал двери на ключ.       И никто с ним не спорил.       Никогда.       Раудь Даудрих, резко постаревший, всё чаще уходил куда-то, занимался делами и будто боялся посмотреть правде в глаза: нет, не разлюбит. Этот человек без статуса и нормальной работы въелся в их дом, как хищник в добычу.       Когда они всё же встречались, Рауль хотел что-то сказать, разозлиться, вцепившись в ворот рубашки мерзавца, потребовать, чтобы этот «сукин сын» исчез навсегда. Но Густав улыбался и проходил мимо озлобленного старика.       А ещё Кристина была беременна, и проще принять «сукиного сына», чем факт того, что дочка родит ублюдка. Поэтому Рауль Даудрих, хорошенько напившись с горя, пригласил в дом пастора, заплатил ему за молчание и даже благословил новобрачных. (Сделал он это, держа в руках стакан коньяка и, когда взмахнул рукой для благословения, пролил пару капель на дорогущий ковёр.)       Кристина Ву — никогда больше не Цветочек, не юная Даудрих, не его девочка, — а бледная и пузатая Ву бродила по дому, не выходя из него, рыдала по ночам и молчала, молчала, молчала.       Он — Густав… Он — муж — бил её с тех самых пор, как узнал про ребёнка, точно в миг возненавидел. Хотя, нет, нет, он любил её, обязан был любить, и любил. Но ребёнок внутри неё был ему противен.       Кристина должна была послушаться и убить не рождённого, разве он о многом просил?       Они были бы так счастливы, не могли не быть. Просто не надо ребёнка.       Не надо.       Когда отец уходил по работе, а Густав по своим загадочным делам (чтобы вернуться, пахнув порохом и сажей), Кристина блуждала по дому, взволнованно касаясь ладонями стен. Прежде этот дом был её крепостью, надёжным пристанищем от всех бед, а ныне она не видела в нём ничего радостного и родного.       Всё здесь было испорчено и уничтожено им — её супругом.       Густав пришёл в этот дом, проник в его нутро и разворотил здесь всё, стирая хорошее и доброе, зажигая лишь боль и ненависть.       Он должен был стать её путеводной звездой, огнём, за которым она бы пошла на край света, а оказался и цепью, и кнутом.       Здесь, здесь и здесь… Кристина, придерживая рукой живот, шла по лестнице. Вот здесь он ударил её по лицу, а здесь — схватил за плечи, приподнимая от пола. Сильный и ужасный, но… до сих пор, смотря ему в глаза, Кристина испытывала тот невозможный восторг первой любви.       А может, когда ребёнок родится, всё обернётся? Густав просто нервничает. А как увидит младенца, сразу же вернётся прежним. Не может статься так, чтобы его сердце оказалось, правда, таким злым.       Ведь Густав, её дорогой возлюбленный, как и всякий человек склонен к перемене настроения и, наверное, рано или поздно образумится.       Главное верить.       И ждать.

***

— Он умер, дорогая моя, — сухо сказал Густав, не смотря ей в глаза. — Это был мальчик, — пауза, — и он умер. — Ты врёшь, — ответила она, закрывая лицо руками.       Густав, её дорогой возлюбленный, как и всякий человек склонен к перемене настроения.       Густав — не всякий человек.       Густав — не…       Во всём Тросте не было женщины несчастнее Кристины Ву.