Свято место.

      Дурманит красивое,       тянет к себе.       Местом притяжения всех состоятельных господ Троста, если такие, конечно были, считался ресторан «Орех», и причиной этому служила банальная деталь — других ресторанов в городе просто не находилось, а шикануть, потратив не совсем честно заработанные деньги, хотелось всегда. После смены власти многие рестораны закрылись: они и раньше не пользовались спросом — народ всегда был нищий, богатых людей можно посчитать на пальцах, но «Орех» сохранился на радость малочисленной публике.       Заведение вызывало бурное недовольство у большинства горожан. Бельмо на глазу. Среди ада бедности и голода развернуло пасть вечно голодное чудище. «Орех» с виду был совсем ведь непримечательным: бежевое здание в центре города, красная крыша с узкой трубой. На окнах — прелестные занавесы. Ничто не выдавало дух богатства, но каждый в городе знал, «Орех» — это дурное место,       куда порой всё-таки заглядывали святые. — Есть история, — вальяжно начал молодой мужчина, вынимая спички из кармана брюк. На вид мужчине было около тридцати, светлые волосы, чуть вздёрнутый нос. Его история особо не волновала собеседника, но он начал, как начинали веками: — Жил один старик, у которого было семь дочерей. Его жена скончалась, рожая восьмую, но старый идиот не собирался останавливаться. Он нашёл молоденькую любовницу и та быстро окатилась прелестными двойняшками. И того… — мужчина, играясь, перекатывал на раскрытой ладони спички, — девять очаровательных девчат. Старику почти шестьдесят шесть, он плодовит и несчастен. Сыновья бы продолжили его никчёмный род, а что могут девицы? Но всё же… есть кое-что… — он усмехнулся и наконец оставил спички в покое, пригвоздив их к столу ладонью. — У нас тут столько борделей, что шлюхи отдаются почти задаром. Но вот, чем моложе девица, тем выше спрос. И старик, который прекрасно знал эту истину, отвёл старшую дочку в Подземный город. Он был… повторюсь: идиот. И не понимал, как прелестна его девочка. А в Подземелье сразу поняли, и купили её, кажется, за тридцать монет. Чтобы ты понимал расценки: тогда за эти деньги я бы купил себе бутылку неплохого коньяка.       Густав, слушающий всё это, откинулся на спинку стула. Они сидели в ресторане, где играла тихая музыка и шустрые официанты незаметно разносили малочисленным гостям еду. — Хорошая история. Только зачем она мне?       Его собеседник тихо засмеялся и опустил взор, делая вид, что смущён этим интересом. — Ну ты же знаешь, приятель.       Густаву не нравилось такое панибратство, но человек напротив был проницателен и умён, а с такими лучше дружить. Он давно понял, что простая истина «держи врагов близко» удивительно точна. Да и к тому же этот человек был хозяином ресторана — тут уже был замешан деловой интерес Ву.       Поразительно, как в столь молодом возрасте этот гад заполучил «Орех» — самое дорогое место в городе.       Хотя это были такие мелочи: куда им до него-то? — Догадываюсь, — криво улыбнулся. — Но всё же… поясни.       Коробок спичек пренебрежительно брошен на стол. Мужчина громко выдохнул: — Я видел тебя с твоей молоденькой потаскухой. Не только ты, Ву, интересуешься теми, с кем заключаешь договор. — А, шпионил за мной? — Достаточно немного постоять у твоего дома. — И что же интересного ты увидел? — Слухов о тебе много и все они ошеломительны. Поэтому никто не удивляется тому, что ты, Ву, живёшь с двумя женщинами. Да и… к чему ханжество? Я, хоть и помолвлен, не прочь позабавиться ещё с кем-то. А ты, как я вижу, вполне неплохо сочетаешь. — Да-да, — закивал Густав. — Слышал это сотни раз. Давай ближе к теме. — Твоя юная любовница… Новак?       Мало кто вообще мог слышать об этой девчонке, а тем более узнать: с тех пор, как он забрал её себе, она сильно переменилась. Густав пожал плечами, показывая безразличие. — Понимаешь, — продолжил собеседник. — Когда-то я жил недалеко от того старика из истории. Проигрался в карты и пришлось ютиться в крошечном доме. А через улицу — его берлога. Я хорошо помню его старшую дочь. У неё были волосы золотистые такие, и большие… очень большие глаза… и… блять, как же её звали? Алина? Лира?.. — Лина, — спокойно ответил Густав.       Сидни, стоящий за его спиной, напрягся, прислушиваясь к беседе. Хотя он точно знал, что Ву сейчас спокоен и потасовки не будет. Заходя сюда, Сидни обратил внимание на крепких парней у входа, а ещё рядом с их столиком сидел какой-то подозрительный тип, которому поведение Густава было явно интереснее, чем заказанный чай. У владельца ресторана определённо была неплохая охрана, и, хоть на улице были люди Ву, готовые вмиг ворваться сюда, лишний шум был никому не нужен. — Точно! — просиял мужчина. — Так я прав? Это — она?! — Ага, — равнодушно произнёс Густав. Он лениво провёл рукой по волосам, заставляя рыжие кудри каскадом упасть на лоб. — А хочешь, ещё кое-что расскажу? Ну, к твоей истории? — он беззаботно опустил ладонь на край бокала и провёл пальцами по стеклу. — Лина практически не помнит то, что с ней было, по крайней мере, я сделал всё ради этого.       Голубые глаза внимательно посмотрели на хозяина ресторана, от этого взгляда тот невольно сглотнул. Глаза у Ву были, наверное, самыми странными, что мужчина только видел: ярко-голубая радужка и огромный чёрный зрачок, который обычно расширен. Ву не славился грубой силой и не считался в их кругах жестоким, но от одного взгляда его удивительных глаз становилось тошно. Может, дело в почти что мистической репутации: этот человек получал всё, что хотел, а хотел он всего, и люди не смели даже противиться его воле. — Поверь, Густав, я не собираюсь причинять вред Лине. Просто позволил себе ностальгию. — Вот и хорошо, — улыбнулся Ву, но его взгляд так и остался холоден. — Не люблю, когда кто-то касается грязными руками моей семьи.       Намёк был более чем очевиден. «Орех» мог сколько угодно держаться на плаву и получать прибыль, но у Ву было бесспорно абсолютное влияние даже на такое место. — Кстати, о семье, — медовым голосом продолжил хозяин ресторана, — как дела у госпожи Ву?       Непроизвольный переход от любовницы к жене, иронично. Густав позволил себе усмехнуться. — Кристина в добром здравии. — Я давно её здесь не видел. Надеюсь, это не ты — виновник её затворничества. — Что ты, я всегда приветствовал её выходы в свет. Просто сейчас Кристина предпочитает более спокойный отдых, а деньги тратит чаще на наряды и украшения. — А-а-а, — владелец ресторана без особого энтузиазма потыкал вилкой в свой ягодный десерт, — вы так и не надумали оставить потомство? — Нет.       Бросил вилку. Скрестил руки на груди и внимательно уставился на Густава: уж слишком резок был ответ. — Удивительный ты человек. Знаешь, я… я всегда считал, что слухи — это ценный источник информации. И вот слухи говорят, что ты не просто самый богатый человек в Тросте. Ты просто… самый богатый человек. С твоими деньгами можно было выкупить кучу всего, святая Роза! Да ты мог бы делать совершенно глупые вещи, которые вообще никому не нужны, например, спонсировать сотню вылазок Разведки… И мне удивительно, как при таком положении ты не мечтаешь о наследниках! У меня будет как минимум двое чудесных детишек. — Хорошая мысль. — А что насчёт тебя? Ты и Кристина довольно молоды, да и Лина… вообще, я бы, конечно, предпочёл Кристину. Не подумай лишнего, но она ведь роскошная женщина. — Поэтому я и женился на ней.       Густав отвечал просто, допускал иронию в голосе, но собеседник, будучи опытным психологом, уже заметил лёгкое раздражение. — И всё-таки… почему ты не хочешь детей? — Я слишком занят для такого, — бросил Густав, поднимаясь. — Мне пора идти. Надеюсь, наш договор остался в силе. — Да-да, конечно, — не скрывая разочарования, изрёк мужчина.       Густав сделал шаг в сторону, но тут же остановился. Ему не понравились (категорически) ни фамильярный тон этого зазнайки, ни его расспросы. Не повернув головы, устало произнёс так, что его слышали все присутствующие в зале ресторана: — С каждой нашей встречей, приятель, у меня всё меньше терпения.       Ушёл, чеканя шаг, и все в зале разом выдохнули, сбрасывая с плеч это дикое и не каждому привычное чувство — видеть святое.

***

I Поцелуй земли

      Ладонь у отца шершавая, как у всякого пожилого мужчины, горячая. Он вёл её по узким улицам Подземелья, не поворачивая головы, словно боялся, что она обернётся Эвридикой и исчезнет. Ну или что хуже — начнёт задавать вопросы.       Хоть Лина никогда ничего не спрашивала и не просила, всегда была тихой, преданной собачкой, что радостно плелась за родителем. У неё тельце было причудливо маленькое, слабое — две тоненькие, белые ножки, ручки, впалый мягкий животик. Не человек, кукла какая-то.       На них никто не обращает внимания, ибо, кажется, все уже привыкли к такой картине: чистые, пусть и не богатые, люди сверху приходят вниз, чтобы отдать что-то и получить деньги. На эти деньги они дальше смогут обитать наверху, делая вид, что лучше тех, кто гниёт внизу. Происходило это часто — достаточно часто, чтобы все смирились.       Они остановились у какой-то двери без опознавательных знаков, но люди старались обходить её стороной. У двери даже воняло как-то сладковато и отталкивающе — так природа метит место гиблое. Отец несколько раз постучал и ему открыли. На порог высунулась долговязая женщина в тоненьком халатике, сквозь который просвечивались округлые груди, и, окинув взглядом вначале мужчину, а потом и девочку, хмыкнула и пропустила их внутрь.       В помещении было темно, только несколько свечей горело вдоль каменных стен. Девочку усадили на деревянный стул и велели ждать. В это время её отец и женщина разлили бутылку дешёвой настойки и, не чокаясь, выпили. — Уверен? — спросила женщина, больше вопросов у неё не нашлось; она тоже знала, зачем сюда приходят. — Это же навсегда. — А мне что? — он повернул голову к дочери. — Деньги тоже ведь нужны. У неё восемь сестёр, надо же чем-то жертвовать.       Она вскинула голову и посмотрела на свечи у стены, из-за потоков воздуха огонь еле заметно дёргался. И показалось ей, что это помещение крутится, крутится вокруг, как будто танцует.       И пляска закончится непременно жертвой.       Монетка брошена, главное — не моргать.       Лина ёрзала на стуле, нервно сминая коротенькое платьице. Она была стеснительной и никогда бы не напялила такое, но отец сказал, что надо. А отца она всегда слушалась. Платье с прелестными голубыми кружевами на рукавах и оборкой еле дотягивало до середины бедра. Балуя свою молодую любовницу, отец не уделял внимания дочери, и денег на бельё для неё у него просто не оставалось.       Дальняя дверь открылась и, выдыхая, словно перенёс долгий трудовой день, в помещение вошёл мужчина. У него были крепкие накаченные руки и длинные русые волосы. Двигался человек лениво, и Лине показалось, что он плывёт по воздуху.       Медленно       медленно       всякое горе       идёт — Что, снова? — поинтересовался он, смотря на женщину. — Кажется, тебе везёт на такое. В твою смену это уже третий или четвёртый случай? — Упаси, Сина! Пятый, пятый!       Пришедший хрипло засмеялся и вдруг посмотрел на девочку. Его знающий дело взор плавно прошёлся по белым ногам и замер у самого подола. — Имя. — Ли… — начал её отец, но женщина жестом велела ему заткнуться. — Пусть сама, — сказал мужчина. — Она должна теперь отвечать сама. Итак, — он сделал пару шагов к ней. — Как твоё имя, девочка? — Лина, — дрожащим от волнения голосом ответила она. — Лина Н-Новак.       Человек крепко обхватил ладонью её лицо и чуть склонил его, пытаясь рассмотреть получше. У Лины была прекрасная белая кожа, удивительно гладкая и чистая, большие васильковые глаза и длинные ресницы. Человек довольно улыбнулся.       А она смотрела на него, крепко сжав зубы, и чувствовала во рту какой-то противный земляной вкус. — Двадцать монет. — Святая Сина! — вскрикнул отец девочки. — Этого мало! — Слушай, старик, — устало произнёс мужчина. — Твоя девчонка красива, но мы не знаем, какой она станет через пару лет. Вдруг разжиреет или наоборот — превратится в кожу да кости? Сейчас у неё даже сисек нет, — он грубо провёл рукой по её груди, и Лина испуганно сжалась. — Ну и погляди-ка! Она трусливая и, вероятно, тупая. Я на обучение потрачу минимум полгода. А мне ведь кормить её. Поэтому… — он ещё раз посмотрел на Лину, замечая и то, как она дрожит, и её хрупкость, и красивую длинную шею, — ладно, дам тридцать.       Вкус земли во рту ослабел, и Лина смогла кое-как шевелить языком. Ей и страшно-то не было, просто противно и гадко от самой себя.       [Кто-то сильный, и, наверное, очень злой рассмеялся, отворачиваясь от Лины — практически навсегда]       Отец недовольно кивнул. По тону хозяина этого места было ясно, что это — его последняя цена. Женщина вынула из-под стола мешочек, отчитала тридцать шуршащих купюр и протянула ему. — На. Новенькие. Только не пропей всё.       Он старался, чтобы рука не дрожала, когда брал деньги. Кажется, получилось. В какой-то момент вдруг вспомнил странный сон: вот женщина, которую он, правда, очень любил, стоит перед ним и держит на руках крошечного ребёнка, улыбается. «Ты ведь позаботишься о ней?» А может, это был и не сон вовсе.       Встал, отгоняя прочь воспоминания. Дома ждёт другая женщина, красивее и моложе, и много детей, которых надо кормить. Это ведь нормальная ситуация: надо просто пожертвовать одним, чтобы спасти других. Чтобы спасти лес, вырубают гнилое дерево… верно? или нет? Чёрт, он не знал ничего о деревьях, но деньги были очень нужны.       Лина, молча сидящая на стуле, наблюдала за тем, как отец запихивает деньги в карман, кивком прощается и медленно (не потому что старый, а потому что ей всё казалось таким бесконечным и тягостным) идёт к двери. И тут-то Лина как вскрикнула и, соскочив со стула, побежала к нему. — Па-а-апа! Папочка! Не надо!       Он остановился. Женщина и мужчина невольно переглянулись, и женщина подошла к Лине и опустила ладонь ей на плечо. — Папа! Не бросай меня, папа!       Хлоп       Не повернулся, так и не повернулся, открыл дверь и ушёл. Лина ошалело смотрела на то место, где ещё мгновение назад стоял отец, и тряслась от первобытного ужаса: не просто бросили, — предали. Некоторые люди подкармливали уличных собак, а её выкинул отец, родной отец, словно она была хуже псины. Лина с ужасом посмотрела на женщину, что всё ещё держала её за плечи. — Я… Почему?.. — Одни достойны любви, другие — нет, — строго сказала женщина. — Не бери в голову.       Слишком светлая голова, чтобы очернять её надеждами.       Лина не могла плакать, поэтому просто завыла, поджав губы. Ей было до боли обидно за себя, за то, что кому-то везёт больше, что других любят. Вот отец придёт домой, а там её восемь сестёр, и их он почему-то не отдал так просто. Может, дело не в том, что Лине не повезло и она — старшая, а просто её никто не любил по-настоящему. Ну так, чтобы умереть, но сохранить. И чем больше она про это думала, тем сильнее выла.       Больно, больно. Внутри всё горит от невозможного предательства. Она ведь всегда была с ним, всегда помогала, пыталась быть ненавязчивой. В жизни ничего не просила, ни сладостей, ни нарядов, ни игрушек. Отец сроду ей денег не давал и ничего, вообще ни-че-го, не покупал. Лина жила, словно выплачивая долг, постоянно пыталась показать отцу, что с ней не тягостно, что она не заберёт много. А он просто ушёл и не повернулся. — Значит так, — деловито начал мужчина, игнорируя её вопли. — Это — твой дом. Это, — кивок на женщину, — Роза. — Как святая? — наивно спросила девочка, вытирая ладонями лицо, и женщина хрипло засмеялась. — Да, точно, как святая. С этого дня она будет тебя купать, кормить и одевать. Делай всё, как она скажет. — Он подошёл к ней и взял за руку. — Не будешь слушать Розу, придётся слушать меня, поняла?       Лина кивнула. Она ничего не понимала. Но мужчина так крепко сжимал её запястье, что ей оставалось лишь соглашаться. В груди было пусто, точно образовалась плотная чёрная дыра, куда скрылись все былые чувства. Силы остались только на согласие и кивки. — По сути всё, что ты должна делать, — это слушать нас и улыбаться. А сейчас, думаю, надо убрать одну лишнюю деталь, — сказав это, мужчина резко приподнял Лину на руки и усадил на стол. Девочка даже не пикнула, так и смотрела отсутствующим взглядом куда-то в сторону. — Ты уверен? — спросила Роза, закуривая. — Не лучше ли продать её невинность на аукционе?       Лина услышала беспокойство в её голосе и невольно испугалась. Хоть внешне она не изменилась, но сердце трепетно забилось в груди. Какое-то тревожное чувство, будто что-то плохое должно случиться, но этого никак не избежать. — Аукцион! — гаркнул мужчина. — Знаешь, сколько я получил в прошлый раз? Сорок пять монет! Никому не нравится нянчиться с этими дурами. Мы шагаем вперёд, эволюция не стоит на месте. Клиентам нужны не глупые жертвы этого мира, а красивые девушки, которые будут с ними услужливы и милы. — Он чуть наклонился и посмотрел в блестящие глаза Лины Новак. — Наши гости не хотят криков или крови, это приличные люди, которые приходят сюда за удовольствием. Чем быстрее эта крошка станет женщиной, тем лучше.       Без всякого интереса он легко повалил Лину на стол, руками развёл ей ноги. Действовал механически, как будто готовился рубить дерево, судьба которого давно предрешена. Она не шевелилась, скованная страхом, да и даже не знала, что будет. Но на каком-то инстинктивном уровне всё пыталась удержать подол платьица, стыдливо прикрывая голые бёдра.

II Великая жертва

      Роза говорила ей всегда улыбаться и опускать голову, если кто-то смотрит. Надо быть милой и скромной. Такие нравятся. Лина с её фантастическим умением быть покорной не вызывает проблем, всегда готова делать, что ей велят, и Роза души в ней не чает, ставит Лину в пример другим, иногда гладит по светлым волосам. Лина всё-таки удивительно хорошенькая, почти красивая.       Когда приходят клиенты, Роза оставляет Лину «на десерт», смешливо говоря, что «это — очень сладкий товар». И ей верят. Лина, облачённая в издевательски белое платье, напоминает нимфу, случайно забредшую сюда. Она очаровательно смущается, правдиво краснеет и всё же улыбается, когда кто-то проходит мимо. Роза счастливо кивает и прекрасно знает, что отдавать такое чудо кому угодно — слишком рано. Лучше подождать, распустить слухи и в итоге отдать Лину за хорошую цену.       Так проходит четыре месяца.       Когда мужчина приходит, Лина немного пугается, потому что помнит, словно это было вчера: и резкую боль внизу, и кровь на внутренней стороне бёдер, и свой истошный крик. Она вжимает голову в плечи, но знает — так делать нельзя, и пытается, блять, пытается улыбаться, чтобы, как велит Роза, быть очаровательной. Он усмехается и тоже гладит её по волосам. — Роза умерла, — говорит. — Сегодня её прирезал недовольный клиент. Я пришёл забрать тебя и ещё некоторых девочек в другое место.       Лина боязливо хватает его за руку. Ей не хочется в другое место, она не вынесет. Только обрела здесь жалкое подобие дома, как и это у неё отняли. А ещё она снова интуитивно знает, что никто не будет больше опекать и беречь её, как Роза, другие хозяйки всегда строже и опаснее.       Страх оправдался сразу: стоило мужчине привести её и других девочек в новых бордель, как местная хозяйка — баба с надменным лицом, смотрящая на всех исподлобья, — хлёстко ударила Лину по губам, оставляя кольцом ссадину.       Здесь нахуй не нужны милые улыбочки и разговоры. Да и Лина теряется среди других — уверенных и хищных женщин. Она больше не прелестная куколка, на которую трепетно глядят, она просто одна из. Хозяйка борделя даже не пытается увидеть манерное очарование девочки, хватает её за шкирку и трясёт как котёнка. — Никто, падаль, не просит тебя быть красивой, поняла?! Никому не всралась эта твоя стеснительность!       Хозяйка запирает Лину в крошечной комнате без окон и света, оставляя таз вместо туалета. В комнате нет кровати — только разбросанное на каменном полу сено. Чтобы Лина не сбежала (как?), её ноги приковывают к стене на тонкую цепь. Кандалы натирают нежную кожу до крови, Лина плачет по ночам и во сне пытается высвободиться. Потом, уже в доме на холме, практически в безопасности, она так и будет тереть шрамы от цепей, пытаясь снять их фантомы.       Не работаешь — не ешь.       В этом месте всё надо получить самой, нет ни общих обедов, ни компаний. Женщины с ехидными лицами смотрят на юную Новак и оценивающе лапают её плоское тельце. Да на такое никто не позарится. Ей не противно, не страшно, не стыдно — ей никак. Лина чувствует степенное равнодушие ко всему, потому что свято верит, что ей так и положено: одних любят, её — нет. Только иногда в ночи, проливая слёзы, она невольно задаётся истеричным вопросом: почему не меня? Почему?       Иногда она думает о сёстрах и отце, ну, как они там? сыты? счастливы? На долго ли хватило тридцати монет? Ей хочется увидеть их снова, но потом Лина пугается: за это время она стала такой гадкой, что самой противно. Она пытается быть доброй к людям, до сих пор улыбается и искренне верит в то, что однажды с ней случится что-то чудесное.       Неприменно случится.       Не может не.       [что за абсурд?]       Эта надежда помогает Лине выжить. Пока другие, завистливо обсуждают её, толкают и унижают за кукольную внешность, Лина терпеливо ждёт своё чудо, пусть оно и не торопится. Внутри, как костёр, горит надежда, заставляя её вставать по утрам и, вопреки всему, улыбаться. Она вынесет, выдержит всё ради призрачного света.       Тот мужчина приходил нечасто, словно не желая смотреть ей в глаза, какого-то чёрта до сих пор такие наивные. Но каждый его приход почти радовал Лину и она, прижимаясь к нему своим хрупким телом, преданно глядела в глаза. — Сегодня сюда придёт настоящий владелец заведения, — сказал как-то, погладив её по волосам. — Он редко бывает здесь, но эта жаба забила до смерти какую-то девушку, а такое ему не по вкусу. Будут разборки.       Она не понимает, к чему он ведёт, и уже рефлекторно трётся головой о раскрытую ладонь, ожидая и предлагая нежность.       Мужчина улыбнулся и, легко подхватив её, усадил на край стола. Сам же опустился вниз. Подняв подол платья, он горячо поцеловал её красные, потёртые колени. — Попадись ему на глаза. Неважно как.

что-то зажигается внутри точно фитиль

      Она рядится в платье, оставленное недавно почившей девчонки: бледно-розовое, пышное, напоминающее безе. Лине такие нравятся, она воображает себя невесомым и свободным существом, что по абсурдной ошибке томится в этом мире.       Крутится у треснутого зеркала, пытаясь привести в порядок длинные светлые волосы. Шрамы на щиколотках очень болят, а в желудке уже три дня ничего не было. Она чувствует слабость, но всё же пытается сохранять на лице приветливую улыбку. Из-за конкуренции в этом месте клиентов ей почти не доставалось, многие женщины брали сразу троих за ночь, а Лина, у которой и опыта мало, оставалась в стороне. Кто не работает, тот не ест, и Лина голодала.       Розовое платье ей немного даже идёт, хоть и велико в груди. Хозяйка борделя недовольно таращится на Лину и, хватая её за горло, прижимает к стене. — Знай своё место, девчонка. Ты не принцесса, запомни. Если сегодня опять никого не обслужишь, выкину!       Лина боится таких угроз, хотя порой они звучат вполне соблазнительно: ведь там есть целый мир, свободный и настоящий, а она заперта в этом гадюшнике. Но Лина слишком молода, она не умеет ни писать, ни работать, ни получать денег, сложно будет выжить вне борделя. Поэтому после слов этой злой стервы она смиренно кивает и трусливо опускает взгляд.       Снова будет стоять в стороне, пытаться быть привлекательной хоть для кого-то. Прыткие женщины с порога хватаются за мужские пиджаки и, лукаво подмигивая, тащат их владельцев наверх в спальни. В зале царит грудной смех, пахнет дешёвым одеколоном и табаком. Лина в дурацком розовом платье выглядит как сахарная вата в морге — неуместно и тошнотворно.       Кто-то косится на неё и смеётся. Вот дура. Маленькая, ущербная дура, которая верит в своё чудо.       Из кабинета хозяйки слышался крик, жаркий спор, но его всё же заглушал гогот главного зала. Гостей было много, они пили, курили, лапали полуголых дам, что уже развалились на креслах. Шаги бродящих вокруг звучали в голове странным маршем. Звенел колокольчик кокетливого дамского смеха. До Лины доносились обрывки бесед, и сквозь сигаретный дым она иногда видела чьи-то взгляды, устремлённые на неё. Пару раз невольно дёргалась, желая подойти или как-то подманить, ну, другие же могут, и она сможет, но замирала, невольно кусая губы. Ей было очень страшно. Сколько бы не жила здесь, всё равно боялась.       Мимо проносятся бокалы с каким-то пойлом, пахнет приторно. Лина не пьёт спиртное, но ей всегда нравилось смотреть на то, как кубики льда покачивались в янтаре алкоголя.       И человек, схватив бокал, остановился рядом с Линой, словно бы случайно. — Как тебя зовут? — спросил человек.       Видела его впервые. На нём был строгий чёрный костюм-тройка, узкий галстук. Он смотрел на Лину, как на криво висевшую картину — вроде и раздражает, но интерес вызвать может.       Она, проданная собственным отцом, пережившая насилие в столь юном возрасте, видевшая боль других и живущая на цепи, испугалась так сильно, что не могла выдавить ни слова. Лина просто хлопала глазами и смотрела на него. — Язык прикусила? — Я… я… — промямлила она. — Л-лина Новак. — Славное имя. Мне даже нравится, — он достал из кармана коричневую трубку. — Как долго ты здесь, Лина?       Вёл разговор, словно они были не в борделе, а посреди светского раута. Лина огляделась, замечая, как все присутствующие напряженно смотрели на него. Она невольно сглотнула, кажется, догадываясь, что именно о нём говорил бывший хозяин. — Почти год, сэр. — Давно.       Она чувствовала, как кружится голова. Чужой смех, разговоры, звон бокалов — всё слилось в единую палитру и хаотично пустилось в причудливый пляс. Всё, что было в прошлом, превращалось в пустое и ничтожное. Этот человек, стоящий перед ней, вдруг становился ужасно притягательным и манящим. Девочка боялась смотреть на него, но и отвести взгляд от его голубых глаз тоже не смела. — Заберите меня, — одними губами сказала Лина, и сама удивилась: так неожиданно это прозвучало. — Заберите меня с собой.       Обреклась — Куда? — он опустил руку ей на плечо. От этого прикосновения у неё по спине пошли мурашки, а колени задрожали. — Куда вам угодно, сэр.       до самого конца. — И что мы будем делать?       Лина не знала. Но она уже не ведала жизни без этого человека. Незнакомец привлекал её, как земли за Стенами влекли солдат, как жизнь манит смертника. Смотря на него, Лина ощущала и страх, и призрачную надежду. Тот свет, что не давал ей сдаться, в миг обрёл и плоть, и кровь, и лицо. — Что вам угодно, — звонко сказала Лина Новак, становясь почти бесстрашной. — Только заберите меня!       Он снял пиджак и накинул его на плечи Лины. Она вздрогнула, получив эту заботу, и её глаза загорелись от радости; вся радость — ему, все чувства — ему, всё — ему. — Тогда пошли, — сказал он так просто, словно для него не нашлось бы вообще ничего трудного в этом ужасном мире.       И подлинно было так.

Великая пляска

      Миллиарды звёзд взрываются во тьме.       Чёрная дыра, царствующая в груди, отступает, отдавая место животной преданности и бесконечной благодарности. Больше ничего не грызёт её изнутри, кроме агонии любви к нему.       Лина готова кричать во весь голос, но смеет только, не сводя взгляда с него, идти следом.       Человек ведёт её к выходу, и люди так смотрят на него, что Лина испытывает жгучий трепет: они боятся его, чуют какую-то невероятную угрозу.       Удивительно.       Лина вдруг поняла, что не знает его имени, но спросить боялась. Но человек сам ответил на молчаливый вопрос: — А, — усмехается, точно не вытащил только что её никчёмную жизнь из мусорного бака, — можешь звать меня Густав.

***

      Он по привычке закурил трубку, предавшись воспоминаниям. Стоял, подставив лицо мелкому снегу, курил. Сидни сидел на корточках рядом и бросал нервные взгляды на шефа. — Что? — спросил Густав, усмехаясь. — Ты вздыхаешь, как сердобольная мамаша. — Простите, шеф, — покачал головой парень. — Меня немного волнует навязчивость этого хмыря. Слишком уж он открыто лез в вашу личную жизнь. — Ну-у, — дёрнул плечом Густав. — Это просто бизнес, и тут все способы хороши. Он предпочитает выискивать у других семейные тайны и играться в них как в кубики. Но это не важно. — Правда?       Сидни поднялся и, выпрямив спину, достал из брюк свои сигареты. — Конечно. — Тогда я спокоен. — Но, — Густав внимательно посмотрел на густой серый дым, — есть кое-что, в чём он прав. — А? — Сидни застыл с сигаретой в зубах, — и в чём же? — Я правда могу спонсировать вылазки Разведки.