Свято место.

      Нырнули в марево вечернего города, как в прорубь — столь же холодно и колко, воздух вошёл в лёгкие, обжигая его морозцем. Черноту небес разбавляли рыжие, как лисьи хвосты, огни редких фонарей.       Леви втянул в себя воздух, пытаясь привыкнуть к тому, что холод сжёт вначале слизистую носа, затем резко падает внутрь, вынуждая туго запахивать плащ и зябко пихать пальцы в карманы.       Время — странная вещь, никогда не знаешь, быстро оно или медленно, когда притормозит, а когда разгонится. Леви раздражённо повёл челюстью, понимая, что они потратили слишком много времени. — Поторопись, — бросил через плечо. — Надо шевелиться, а то Доук там помрёт.       И, даже не смотря, прекрасно понимает, что Гретхен лишь сдержано дёргает плечом. Когда она оказывается у него за спиной, он шагает вперёд, позволяя ей спокойно закрыть дверку магазина. — Двигайся быстрее.       Наконец, понимает, что общаться в темноте невозможно, впрочем, то, что было раньше тоже сложно обозвать «общением», скорее… Нет, он пока не придумал название этому странному, потешному занятию, что из игры превращалось в какое-то хаотичное песнопение.       Эти старые банальные ритмы, песенки, что пела детвора — иногда ты ловишь такт, вспоминаешь слова, которые и не знал, заканчиваешь чужие строфы.       Леви терпеть не мог идиотские песенки, что, как на зло, всегда были чрезмерно надоедливы и глупы, поэтому, наверное, заканчивать строки за Альбур было так же скверно. Он сам не знал причину подобного восприятия, но видит Роза: был готов считать дни до их разлуки, искренне надеясь на то, что больше её не встретит.       Каждая песнь рано или поздно кончается.       Главное — перетерпеть.       Они идут в тишине — оказалось, что даже её письмена вызывали шум, только снег хрустит под сапогами. Леви задумался о каких-то совершенно скучных, потребительских вещах, Гретхен, торопливо шагая рядом, бросала на него изучающие взгляды.       …и чёрное-чёрное небо, раскрывая пасть, выплёвывало на землю мелкий снег. Смит был не прав, считая, что больше снегопада не будет, вот он — ложится на тающие ещё днём сугробы, застрявает в грязных зубах дороги.       Гретхен замедляет шаг, откидывает голову назад и, как маленькая, раскрывает рот. Ей нравится смотреть на снежную крупу и ощущать холодок на розовом языке.       Ей нравится зима.       Нравится снег.       Нравится вся эта несуразная жизнь.       Ей только Леви не нравится.       Он, словно чувствуя это, подкидывает дровишки в костёр: — Чего встала? Хочешь, чтобы мы пришли, а там уже поминки?

***

      Доктор Штерн привык к отрубленным конечностям, к выпадающим органам, к пациентам, у которых черепушки напоминали расколотые грецкие орехи, а вот то, что его не пускали в палату, удивляло.       Пришёл час назад, чтобы осведомиться о состоянии Доука (ну нанёс благородный врачебный визит), и тут же столкнулся с парочкой медиков, что стояли в коридоре, нервно поглядывая на запертые двери.       Когда раскрылась другая дверь — та, что вела на улицу, и на пороге показались капрал Леви и Гретхен, Штерн немедля бросился к ним. — Вы представить себе не можете, капрал, что тут творится! — он так размахивал руками, что Леви пришлось остановиться на месте. — Это безобразие! Вопиющее безобразие! — Говорите спокойнее, — велел капрал. — Спокойнее?! Да то, что вы делаете… — Я пока ничего не сделал, если вы не заметили, я только вошёл. — Да я… — Нас не пускают к больному, — вмешался другой врач и вздохнул так грустно, словно Доук был самым последним пациентом на свете. — То есть? — напряжённо спросил Леви, проходя по узкому коридорчику. — Вы даже не знаете, как там Доук? — В этом всё и дело! Безобразие!       Леви рефлекторно сжал пальцы в кулак и толкнул дверь, сразу же входя внутрь и не позволяя любопытным пройти следом. — Эрвин, какого дьявола тут творится? — начал он с порога. — Вы не пускаете врачей?       Найл лежал на кровати бледный и потный, а Эрвин ловко поправлял тонкое одеяло, словно заправская сиделка. — Успокойся, Леви, нам надо было переговорить. — Не держи меня за идиота. Вам не нужны лишние сплетни. Отравление главы Полиции — так себе новость. Вот только я понять не могу, если он тут помрёт, как ты будешь реагировать? Зароешь труп ночью, чтобы никто не заметил и не подумал лишнего?       Эрвин усмехнулся и перевёл взгляд на Гретхен, девушка неловко стояла у двери и теребила в руках небольшой сосуд. Недавно снятый с огня отвар грел пальцы. — Посмотришь его? — спросил Смит, указывая взглядом на главу Полиции. — Пришёл в себя час назад, сознание вроде ясное.       Гретхен кивнула.       Найл её узнал, но вида не подал, или же из-за отравления ему было сложно нормально реагировать на что-то. На тошноту или головные боли он не жаловался, только было трудно дышать и перед глазами будто летали мелкие чёрные мошки. — Завтра, — начал Эрвин, отходя к окну, — у Ву будет обыск, надо тщательно проверить тот дом. Хочу отправить кого-то из наших, чтобы тоже просмотрели на то, как идёт следствие. — Зачем?       Эрвин упёрся руками в подоконник и, смотря во мрак улицы, сдержанно рассказал Леви о недавней беседе с Доуком, что случилась в карете по пути на обед. — То есть, вы оба знали, что Густав Ву… чёрт, я сейчас выбираю между «странный» и «опасный», и знаете, не могу определиться. Ты, блять, — Леви без всякой формальности тыкнул пальцем в сторону Доука, — заливал про взятки, хотя сам знал, что эта мразь годами подкупала всех вокруг. Разумеется, он тебя не травил. Этот человек живёт как в огромном каменном замке, ему вообще нет смысла чего-то бояться, тем более закона.       ахахахахахахахаха       сфокусироваться на больном       понять причину отравления       пути       как яд повредил организму       найти нити и обрезать их — Но, если так подумать, то кто-то отравил вино в доме Ву. Этот кто-то явно ещё более безумен. её физически тошнит когда кто-то говорит о д о м е — Мы должны его найти и быстрее, — прошипел Найл. — Уверен, Густав рассержен и сделает всё, чтобы его люди поймали этого человека. — И убили, — закончил его мысль Эрвин. — Я готов всецело помочь тебе. Попрошу ребят тоже заняться поисками. — Благодарю.       Просто ненавидеть, когда объект далёк и невидим, когда его образ напоминает страшилку, куда сложнее становится, стоит ему обрести нотки сущего. — Довольно разговоров, — говорит Леви, — а то заговоримся и ты тут помрёшь. — О, откуда такое беспокойство? — Плевать ему на тебя, — спокойно отвечает Эрвин. — Его может волновать только шум, что последует после твоей смерти.       Мужчины усмехнулись.       Леви, проигнорировав их спонтанное веселье, подошёл к Гретхен. — Ну что? — «я ошибалась»       Первое — его удивляет то, что она способна признать сей факт. — «мы же полагали, что целью отравления была смерть? Но это не так. Посмотри на него, он бледный, но довольно здоровый» — Хочешь сказать, что Доука не хотели убить? — спросил Эрвин. — Объясни это. — «пришёл в сознание слишком быстро, но симптомы возникли тоже быстро. ещё не выблевал желудок. дышит без хрипа. может ясно мыслить, на боль в голове не жалуется» — Зачем травить без желания убивать? Это яд сработал слабо? — поморщился Доук. — Или у меня что-то с организмом? — «если вы сами не выделяете яд, то организм в порядке»       Второе — его забавляет её юмор, хотя он и не подаёт вида. — «мне кажется, это как нападение. Быстрое, сильное, но без последствий. Вас как ударили по голове в проулке» — Час от часу не легче, — вздохнул Доук. — Зачем кому-то делать такое?! — Может, ты какой-то прислуге не понравился, а? — спросил Эрвин, поправляя воротник рубашки. — Кто в доме Ву кухарка? Эй, Найл, случайно не твоя любовница? — Затк… сука, Эрвин, — закашлялся Доук, — единственный, кто мог меня отравить, по такой причине — ты. — Кстати… о причинах, — повернул голову в сторону и заговорил медленней, — а где Мари? — Она сейчас с детьми, и не следует ей… видеть всё это. — Брось, она сильная девочка, — сказал и тут же одёрнул себя: — Женщина. Конечно, женщина. — Но после родов стала очень жалостливая, часто плачет. Если увидит меня в кровати, то зарыдает, а мне этого не хочется. Ну ты понимаешь. — Да. Я понимаю.       Леви и Гретхен переглянулись, чувствуя, что невольно стали свидетелями какого-то очень личного разговора, от которого внутри стало слишком тесно.

***

      Редкие ярмарки сворачивались и уезжали порой навсегда.       Цирки давно стали лишь упоминанием в детских сказках.       Но, слава Розе, дом на холме всегда мог похвастаться своим ебучим шапито.       Пока Сидни опрашивал слуг, пока Лина томилась рядом с ним, зевая от скуки, чета Ву проводила бессмысленное время за чтением. Сохраняя самообладание, они, привыкшие абсолютно ко всему, воспринимали недавние события как очередной досадный факт их и без того бурной жизни. Густав изучал отчёт своих людей (по приказу они исследовали сад и ближайшую улицу в поисках хоть чего-то странного), а Кристина листала очередной утомительный сборник коротких рассказов. По её опущенным ресницам и плотно сжатым губам было видно, что книга ужасающе скучна. — Я буду не против, — изрёк Густав как бы между прочим. — Не против… чего? — настороженно спросила Кристина, перелистывая страницу. Главный герой рассказа гулял по осеннему лесу и это было так уныло, что Кристина даже обрадовалась начатому разговору. — Твоей интрижки с этим Эвином, или как там его.       Он так и продолжал читать отчёт, а вот Кристина, усмехнувшись, перевернула книгу и положила её на диван: так книга и будет лежать там до тех пор, пока её не уберёт прислуга. — Эрвином. Это во-первых, а во-вторых, с чего ты вообще взял, что меня волнуют подобные вещи? — Будто не ты заигрывала с ним во время обеда. Хочешь — иди и переспи с ним, может, это как-то поможет тебе. — Ты шутишь, Густав? С каких пор ты так заботлив? Впрочем, не важно. — Она провела рукой по роскошному ожерелью на шее, на мгновение задержалась и задумчиво очертила пальцем контур холодного камня. — У меня и в мыслях не было спать с кем-то, кроме тебя, сама не верю в то, что говорю, но даже в этой семье адюльтер мне не по вкусу. — Как знаешь.       Положил отчёт на стол, который после обеда так полностью и не убрали. Расстегнул пуговицы пиджака. Густав не показывал виду, но это отравление взволновало даже его. Давно ничего не случалось без его тщательного, идеального контроля… тем более в этом доме. — И всё?.. — Предлагаешь мне, пойти и самому отдать тебя ему? — в его голосе не было раздражения, скорее, он до сих пор думал о прошедших событиях. — Тот Густав, которого я знаю, так бы и сделал. — Что ж, скажу ещё раз: дело твоё. Только не смей больше так вести себя, ты… — Святая Роза!.. — ахнула Кристина и от удивления закрыла рот ладонью. — Густав, ты ревнуешь. Я поверить не могу, ты ревнуешь.       Замолчала, вздрогнув от его взгляда, но смеяться перестать не смогла. Густав отвернулся и плеснул себе в бокал немного коньяка. — Нет, конечно. — Какой же ты ублюдок. Год, целый год ты трахаешь свою девчонку, не скрывая этого. И я прекрасно знаю, что периодически ты спишь с какими-то девицами. Но при этом смеешь ревновать меня? Как же так?.. — Замолчи, Кристина, — не смотрел на неё, но она прекрасно видела, как он напряжён, как сдерживается, чтобы не швырнуть бокал в стену. — И не подумаю! — воскликнула Кристина, прекрасно понимая, что сейчас она взойдёт на очень шаткий помост. — Я постоянно слышу шёпот за спиной. Думаешь, такой могущественный, что всем плевать? Они боятся тебя, но языки им никто не завяжет. — Подошла к нему и — сука — дотронулась до его руки, призывая развернуться и наконец посмотреть на себя. — Усадил эту дрянь во время званного обеда! Как ты мог?! — Есть вещи, которые не зависят от тебя. Тебе это прекрасно известно, — бросил Густав, разворачиваясь. — Сказал же: хочешь — иди и раздвинь ноги перед командором Разведки или кем-то ещё.       Её зелёные глаза удивлённо расширились и Кристина, рассержено цокнув языком, сжала пальцами твидовую ткань его пиджака. — Какой же ты идиот! — закричала она. — Что ты себе позволяешь? — не поднял голос, но во взоре его мелькнуло что-то, что заставило её колени дрожать от страха. — Идиот! — печально рассмеялась Кристина и разжала пальцы. — Я не хочу превращать наш брак в ещё больший фарс, слышишь? Я… — заткнулась, обречёно отведя взгляд. — Что, ты? — Неважно.       Только у него, только у такой мрази хватило сил поднять руку и коснуться пальцами её напудренного лица. Она чувствует, как становится невыносимо тяжело дышать. — Кристина, я жду ответ. — Я была так безумно влюблена в тебя, — говорит, задыхаясь. — Помнишь, как мы встретились? Никогда не забуду, как ты смотрел на меня… словно я была самым прекрасным, что ты видел в жизни. — Она смеётся, пытаясь не зарыдать. Чувствует, как его пальцы жгут ей лицо. — А ещё ты водил меня гулять в какие-то странные места, зажигал костры, чтобы я не боялась темноты. Куда это всё ушло? Что с нами стало, Густав? — Ты меня больше не любишь, — бросает он и щурит глаза. — Как эти слова у тебя… получаются? Ты привёл в дом любовницу! Ты уделяешь ей внимание, балуешь её, спишь с ней, а потом упрекаешь меня в том, что я тебя разлюбила?       Кристина может клятву дать, что видит своё размытое отражение в чёрном мареве его больших зрачков. Он так близко (и так далеко), что она слышит удары его сердца (которого, разумеется, нет). — Дело не в Лине, ты сама это знаешь. — Верно, верно, — усмехнулась и опустила голову вниз. — Всё разрушилось задолго до неё. Мне потребовалось много лет, чтобы начать жить с осознанием того, что любовь может причинить столько боли. — Не в силах смотреть ему в глаза, она изучала взглядом узор на пуговицах мужского жилета. — Я так сильно хотела быть счастливой, мне казалось, что у меня будет всё, абсолютно всё, но иллюзии имеют свойство ранить. Ты, Густав, разбил мои надежды, моё сердце и всю мою жизнь. Клянусь, я бы убила тебя, но не смей… — её голос дрогнул, — не смей говорить, что я тебя больше не люблю.       Слышит его глубокий вздох, и целое мгновение ей кажется, что он собирается с силами. Эта мысль такая глупая и наивная, что Кристина желает дать себе пощёчину. — Я не помню нашу первую встречу так хорошо, как ты, — наконец произносит Густав. — В моей жизни происходило слишком много вещей, чтобы запоминать такие мелочи. Но в одном я уверен, — двумя пальцами он приподнимает её подбородок и вынуждает смотреть прямо в глаза, — никого и никогда не любил как тебя. — Лжец, — ухмыляется Кристина и интуитивно сжимает пальцы в кулак, ногтями впиваясь в кожу. — Лжец.       Хотела бы сказать ему, как он ужасен, как скверны слова его, и всё, что связано с ним, но пахнет от Густава привычно терпко, хмельно и хорошо, а, когда он так близко, у Кристины сводит мышцы.       И целует он её невыносимо нежно, аккуратно позволяя расслабиться. В этот момент Кристина ненавидит его чуть сильнее обычного.       Густав опускает ладони ей на плечи, медленно поглаживая их, и Кристина готова разодрать его на части, как волк дерёт оленят, только бы всё это закончилось, но сердце стучало так сильно, что ноги подкашивались.       Но ещё можно остановиться, можно, конечно, только дышать нечем и, кажется, что воздух лучше рядом с ним, особенно, когда он целует её горячо и медленно. — П-прекрати, — говорит Кристина и пытается отойти назад, но прислоняется спиной к столу. — Зачем нам это? — Ты очень красивая.       Она терпеть не может, когда Густав настолько человек. Потому что она знает правду.       Были бы силы, упросила святую Сину, чтобы сейчас развернулся потолок и сверху упало что-то острое, пронзая их обоих сразу. Но молиться она перестала много лет назад. — Пожалуйста, Густав. — Говори это чаще, — шепчет он, дыханием опаляя кожу шеи.       Гладит руками спину, развязывая верёвки платья. Ей приходится чуть расставить ноги, чтобы он оказался ближе, и теперь Кристина ощущала твёрдость в мужском паху. — Если ты не остановишься, — почти строго произносит она, — нас кто-нибудь застукает. — Для разнообразия даже я могу заниматься любовью с собственной женой.       Не хватает воли что-то ответить.       Кристина может только сильнее упереться ладонями в стол, позволяя ему целовать шею.       Густав — чудовище, у которого нет ни совести, ни морали, но от его объятий у неё так кружилась голова, что она неизменно падала в эту пропасть. если бы Густав был человеком, то они бы несомненно смогли бы это пронести

требовательные руки пальцы что развязывали платье раскрывая её белоснежную спину губы осторожно целующие линию плеч и шею и лицо и раскрытый рот и волосы которые он распустил вытянув шпильку

если бы только любовь была, правда, сильнее всего

касаться её нежной кожи чувствовать позвонки кусать плечи оставляя розовые следы вдыхать сладкий аромат пудра роза сирень герань

если бы не его дурной изъян

судорожно ловить ртом воздух позволять ему слишком много потому что этого всегда мало

если бы не пророчество

никаких если бы боже никаких если бы Кристина пахнет свежо как первый снег и он касается губами её ключиц

      Ладонью охватывает её тяжёлую белую грудь, с удовольствием ощущая, как твердеют соски. — Я люблю тебя, — говорит, — всегда и полностью.       И она смотрит ему в лицо, желая ну, запечатлеть, увековечить хотя бы в памяти. Смеётся совсем юно и утыкается носом в ямку у его шеи, вдыхая мускусный аромат.       «Ни черта ты меня не любишь», — думает.       Целует его шею, чуть зажимая солоноватую кожу губами, чувствует, как становится трудно и больно дышать от всей этой ничтожной нежности.       Вскидывает голову, желая посмотреть на него снова, напомнить себе, дурной, что его лицо всё такое же, а во взгляде нет ничего, абсолютно ничего. Чёрные зрачки, окружённые тонкой голубой линией — глаза, выражающие мрак; глаза, в которых Кристина видит, как в зеркале, себя, но прекрасно знает, что там уже давно нет и её.       Он лжёт, говоря о любви.       Густав не чувствует, не умеет.       Он отказался видеть смысл в глупой игре, где каждый человек — это часть одного большого механизма.       Человеку нужен человек, но Густав человеком и не был.       Сам внушил себе, вот и поверил, что эта их тягостная судьба, которую никак не разорвать, есть любовь, но Кристина, прекрасно понимающая, что нельзя звать любовью эту невыносимую боль, просто молчаливо кивала его словам.       Потому что она тоже лгала.       Ложь стала их любимым ребёнком, созданием, что оба трепетно берегли.       Целовать его. Трогать. Прикасаться.       Глаголы резали и терзали.       обнимать целовать прикоснуться разорвать укусить застыть ощутить терзать злиться дотронуться погладить вдохнуть сжать лизнуть ненавидеть

любить любить любить

      о, свет, проходящий внутрь, в тебе есть и начало и конец, и зов и тот, кто откликнется, и тень: ибо нет тебя без неё, и смерть, что губительна для живого, но она живое и делает таким       Зима, дерево холодное, Кристина вздрагивает, когда он опускает её на стол и механически гладит ладонью плечи. И тут-то Кристина думает, а какой он с той, с другой? Когда Густав уходит к Лине, она запирается в комнате и читает вслух книги, чтобы не слышать их, но мелкая дрянь стонет нарочито громко. Кристина знает, что ему это нравится. Кристина знает и молчит.       Садится на неё сверху, хватает руку и долго — слишком долго, словно давая ей повод лишний раз посмотреть на себя, — держит меж своих пальцев. Кристина невольно жмурится, когда он целует её запястье.       Есть вещи, которые навсегда заперты в мрачном замке прошлого, но порой, словно кто-то двигает занавесы, и снова можно заглянуть в пыльные окна.       Вещи, которые хотелось бы забыть, но невозможно.       Как забыть, что он, вот этот блядский монстр, когда-то очень давно целовал при встречи её запястья, и она, ещё глупая и безумно счастливая, хохотала, смущаясь до красноты щёк?       А потом он непременно обнимал её за плечи, но никогда не прижимал к себе, точно ощущая эту гигантскую пропасть между ними. Кристина всегда замечала, как он стыдится своей бедности, и поэтому водит её в свои, только ему понятные места. А она не могла взять в толк, откуда в нём это опасение, что она вдруг его бросит, потому что он — никто.       Видит Роза, она бы голодала и подметала бы пол своими волосами, если бы он захотел.       Густав — самое невозможное, что с ней случалось, и всё в нём было до жжения в груди исключительное: как он смотрит, чуть прищурившись, как говорит, как молчит.       Как же он блять молчит.       У неё всегда сводило челюсти от этого молчания — ощущение, словно ты в чём-то непоправимо грешна и исправит это только смерть.       Неудивительно, что столько дам было дико влюблены в него и вполне возможно тоже бы согласились ради этого ублюдка на всё. В Густаве было что-то необъяснимое, какая-то тайна, до которой нельзя было дотянуться, но никто ведь и не запрещал мечтать?       Он был феерически наглым, жёстким и надёжным.       Кристина почти с ужасом понимала, что Густав был поистине надёжным. Он всегда держал слово, люди, работающие на него, получали деньги, слуги и вовсе считали его изумительно добрым господином. К нему тянулись, как к свету, не зная, что этот свет от взрыва.       Вот он легонько кусает её пальцы, не отводя от неё взгляда, и Кристина улыбается и тянется к нему. Все мысли становятся трухой, когда они вновь целуются, горячо и долго, прекрасно понимая, о чём оба думали.       Губы Кристины пахли сладким вином и пудрой, Густав замирал и кусал их, чуть оттягивая зубами. Она опустила руки ему на плечи и скрестила их у него за шеей.       Руки превращались в узлы и закрывались на замок.       Кристина выдыхала едва уловимый креплённый воздух, сотканный из полбутылки вина, щурилась и снова целовала его.       Когда она впервые поняла, что это не_любовь, то долго равнодушно била посуду, чтобы потом вдоволь походить по осколкам.       Разумом она поняла всё это сразу — как только он впервые её ударил, но сердцем простила, искренне надеясь, что всё образумится. Честно говоря, Кристина до сих пор где-то внутри патологически обожала его.       От Густава пахло счастьем, что с ней так и не случилось, разве такое можно не любить?       Он поднимает подол её платья и запускает руку меж плотно сжатых бёдер. Кристина вздрагивает и неловко сталкивает носком туфли графин со стола. Смеётся. Смех резонирует со звоном хрусталя.       И Густав вынуждено замирает не в силах устоять против её невыносимой красоты: сколько женщин видел, как же много из них были в него влюблены, но не было и нет никого прекраснее его жены.       Его Кристины.       У неё глаза такие зелёные, что однажды, когда они были у реки, он сказал, что нет разницы между цветом этих глаз и воды. Кристина тогда смущалась, краснела и долго стояла у кромки. Наверное, он навсегда запомнит то, как низ её красного платья темнел от воды, а босые ступни утопали в густом иле. …Кристина повернула голову, что-то спросила, а он курил в стороне и не расслышал, тогда она разозлилась и пошла к нему. Вода стекала с её платья, Кристина чуть приподняла подол и он видел её тонкие щиколотки.       Для него, что бы другие не думали, это была любовь от начала и до конца. Он давал ей всё, что умел и даже больше, потому что на самом-то деле не умел абсолютно ничего — какой святой может зажигать костры, рассказывать истории, держать за руки, целовать в шею, запускать пальцы во влажное лоно, доводя до крика? А он научился, понял, что с ней, с Кристиной-тогда-ещё-Даудрих, придётся долго и много работать, завоёвывая капризное девичье сердце. — Я скучаю, — шепчет она, утыкаясь ему в грудь. — Как же я по тебе скучаю. — Глупости, — произносит Густав, легко касаясь светлых волос. — Нельзя скучать по тому, кто рядом. Это нелогично, Кристина.       И в этот же момент он прижимается к ней пахом, Кристина нетерпеливо разводит бёдра, ощущая горячую, влажную плоть.       «Ненавижу тебя», — проносится в её голове.       Ненавижу       Ненавижу       люблю как же я тебя люблю       Пожалуйста, умри я люблю тебя умри если ты умрёшь, я поверю в чудо, но, пожалуйста, живи, потому что я тебя люблю ненавижу люблю ненавижу тебя       ах-ха-ха что в тебе не так? всё бы отдала ради тебя

с д о х н и

      Шершавый язык касается солёной кожи. Пальцы впиваются в мягкие плечи, и Кристина знает — останутся следы. Она выгибается ему навстречу, откидывая голову назад. выстрели мне в голову сука я так больше не мо… …губы у неё тёплые и красные от поцелуев. Густав проводит по ним большим пальцем и чувствует жар дыхания. На мгновение она зажимает его палец во рту.       Кристина сгибает ноги в коленях, выгибаясь навстречу его движениям. Густав замирает, хватая её густые волосы, и тяжело дышит. — Выгони её, выгони Лину, и мы попробуем… — повторяет Кристина, когда они наконец останавливаются, — мы просто попробуем. — Не надо, Кристина. Я не откажусь от неё.       Он слез с неё, и точно ничего не было, с равнодушным видом одёрнул рубашку, поднял с пола пиджак. — Не понимаю, зачем тебе она. Держишь рядом с собой ради это щенячьей верности? — Кристина без особого смущения поправила пышную юбку и, опустив ноги, слезла со стола. — Думаешь, что после чудесного спасения она тебя не бросит? Неужели ты, правда, так уязвим, что только подобное заставляет тебя ощущать уверенность? — она говорила медленно, смотря на него из-под опушенных ресниц. — Мне нравится быть с ней, не более того, — Густав провёл ладонью по волосам, приглаживая растрёпанные кудри. — О, Сина, почему ты никогда не пытался быть нормальным? Слушай, я и ты. — Она облизнула красные от поцелуев губы. — Мы упустили столько лет, но сейчас, уже пройдя этот путь, давай попробуем снова, — в голосе Кристины непозволительная надежда, и ей даже кажется, что Густав на мгновение задумчиво склонил голову.       Но вдруг он печально смеётся, оборачиваясь собой. И Кристина чувствует, как внутри всё противно трескается, она поджимает губы и с напускным безразличием шагает мимо него. Каблуки задевают стекло упавшего графина: то рассыпается на крупицы быстро, но не быстрее, чем женские иллюзии.

***

много лет назад

      В баре непривычно пусто, поэтому сквозь пелену табачного дыма он без труда находит взглядом сутулую фигуру, наряженную в простой серый костюм и позёрскую, как ему кажется, шляпу. Подходит неторопливо, желая, как следует изучить и, только убедившись в том, что заметил всё оружие, садится на соседний стул. — Ты такой громкий, что я услышал тебя ещё на соседней улице, — говорит Кенни Аккерман и закуривает.