Свято место.

      Тело не её.       И никогда её и не было.       Плоть от плоти.       Кровь от крови.       Гретхен двинула окаменевшей шеей и сглотнула вязкую слюну. Человек, стоящий рядом, позёрски крутанул в пальцах сигарету и усмехнулся. На нём был простой костюм, тёмно-зелёный сюртук, пах человек табаком и сухой травой.       Роднее всех родных.       Гретхен опомнилась, кое-как втянула в себя колючий воздух и закашлилась из-за дыма, а человек снова усмехнулся — громче, ближе. Она даже пискнула боязливо, притягивая к себе ноги, но он оказался резвее и опустил ладонь ей на плечо, пригвождая к месту.

Не смотреть. Не слушать.

      Гретхен уставилась на тоненькие саженцы, на крошечные хрупкие листики. Чужая рука на её плече. (Чужая ли?) Если постараться, то можно представить, как ветерок перебирает листочки с лёгким хрустальным перезвоном. Человек наклонился, и по мягкой ткани сюртука волной пошли складки. — Я, кажется, поздоровался. Родители не учили тебя манерам?       Замолчал.       Её нога слабо дрыгнулась, и стопа ослаблено повалилась набок. Гретхен чувствовала, как силы покидают её тело, а не было никакой возможности сбежать. Она содрогалась, дышала с большим трудом, чувствуя колдобины в груди на пути кислорода.       Густав вдруг засмеялся довольный шуткой. — Ах да. Я, кажется, забыл. — Убрал руку с плеча, и Гретхен вздохнула, испытав секундное облегчение, но вдруг на неё навалилось что-то тяжёлое, и мир покачнулся, стирая и спасительный вид саженцев и перезвон ветра. Он встряхнул её, поворачивая к себе корпусом, будто это была не девушка, не живой человек, а ваза, которую стоило хорошенько повертеть, выбирая какая из сторон лучше сочетается с интерьером. — Ну, так-то лучше, да?       Не смотреть.       Гретхен, не фокусируя взгляд, уставилась на гравий, на край мужского сюртука. Куда угодно. Только не на лицо. Она не могла шевелиться, будто парализованная ужасом, только мелко дёргалась. Где-то внутри Гретхен надеялась, что это — предсмертные конвульсии. Но ей не везло, и Густав продолжал крутить её, разглядывать, трогать, точно рук у него было тысячи, а глаз сотни, и каждая часть его грезила получше её изучить. И, смотря на то, как перекатываются камушки под его ботинками, Гретхен чувствовала, как к горлу подкатывается желчный комок. — Ужасно холодно, да? — спросил он, как ни в чём не бывало. — Ещё август, а ночи такие прохладные. Что же осенью будет?       Она не понимала.       Чего он ждёт?       Почему не схватит её за горло и не задушит? Почему не ударит головой о ступени, ведь и так вертит ей, как пожелает? — А ты уже была внутри? Много людей? И, наверное, скука смертная? — говорил весёлым звонким голосом. Человеческим.       И Гретхен зажмурилась, чтобы не чувствовать, как на глаза выступают слёзы. Человеческим, боже.       Почему голос его, как в её кошмарах, не множился, не разлетался усиленно, не звучал мощным набатом? Почему он был обычным? — С тобой особо не поговоришь, да? — грустно спросил Густав.       А Гретхен, снова сглотнув, почувствовала, как в животе всё неприятно сжимается. «Меня сейчас стошнит», — подумала она и крепче стиснула зубы. — Эй, — он приблизился и с силой тряхнул её, вынуждая вскинуть голову. — Может, хотя бы посмотришь на меня?       Она качнулась, теряя последние силы, уронила руку безвольно на ступеньки, и, наконец, подняла взгляд.       Этого не могло быть.       Не могло ибо абсурдно.       Но было — именно поэтому.       Перед ней стоял человек — ни более ни менее.       Ничем не примечательное лицо с мелкими шрамами, худощавое тело, растрёпанные красно-рыжие кудри, падающие на лоб. На пальцах несколько перстней, вокруг воротничка белой рубашки чёрная тонкая лента. Одет хорошо, но без роскоши. Лицо некрасивое, но мимика живая, гибкая, глаза совсем-совсем молодые.       Человек. Руки-ноги.       Никакой хтонической твари, ни огненного сияния, ни острых рогов. Только странные глаза — слишком расширенный зрачок, и всё. И всё. И всё. Человек.       И это было невыносимо.       Гретхен была всегда готова к этой встречи, понимая, что от судьбы, сколько не бегай, не сбежишь, но это должна быть сцена с ужасным монстром, существом из самого ада, жуткой тварью, что разрушает чужие жизни, губит и порабощает, столкновение с тем, кто стал многоликим образом её кошмаров, истерик, личного зла. А встретился человек. …что?       Быть не может.       Гретхен скривилась.       Её тошнило от собственной слабости, от запаха табака так близко, от страха. Всё происходящее казалось ей чудовищно неправильным. — Хреновый из тебя собеседник, — устало сказал Густав. Достал ещё одну сигарету, чиркнул спичкой. — Дай-ка посмотрю на тебя хорошенько. — Правой ладонью держал за подбородок, чуть приподняв к свету, а левой, зажав сигарету меж пальцев, легко касался её лица, И Гретхен, видя, как близко проносится красный огонёк, боязливо морщилась, дрожала. — Н-да, — произнёс он, убирая волосы с её лица. — Так себе. Я полагал, что у меня и Кристины могло родиться что-то более красивое. Впрочем, что я?.. Поразительно, что из Кристины вышло нечто настолько посредственное. — Густав стряхнул пепел на ступеньку и со вздохом посмотрел на тёмные широкие брови, сведённые на переносице. — Не хмурься ты. И так не красавица, конечно, а то и морщины будут.       «У меня револьвер в кармане», — подумала Гретхен. Мир так дёргался и болюче крутился, что сперва она захотела застрелиться.       Густав вдруг замолчал, внимательно смотря на неё, а затем медленно погладил пальцами по её лбу и запустил руку в волосы, на мгновение чуть сжав их. Гретхен трусливо напряглась, ожидая острой боли, готовая к тому, что он вцепится ей в волосы и потянет, но случившееся оказалось больнее: Густав разжал пальцы и провёл ладонью по локонам. И Гретхен к своему стыду потянулась за этой рукой, задрожала, как голодный котёнок, которого по-хозяйски погладили на улице. — Отойди от неё, Густав.       Гретхен зажмурилась, пытаясь абстрагироваться от всего происходящего, и услышала тихие шаги вниз по лестнице. — О, сам капрал, — Густав разогнулся и с прищуром посмотрел на Леви. — Ты мешаешь вроде как семейной сцене. — Не думаю, что Гретхен хочет в ней участвовать, — заметил Леви, медленно спускаясь. — Это она тебе сказала?       Царапнув ноготками ткань брюк, Гретхен распахнула глаза и уставилась на спину капрала, закрывающего её от Ву. Едва увидев Леви, она испытала облегчение и выдохнула, готовая позволить себе слабость и вцепиться в его чёрный пиджак. — Не будь идиотом, Густав, — отстранёно произнёс Леви. — Вряд ли в мире есть человек, испытывающий радость от общения с тобой. — Что-то никогда не видел вокруг Разведки очереди желающих пообщаться с тобой, — парировал Густав. — И судя по тому, как ты выбежал защищать Гретен… — Она — Гретхен, — серые глаза еле заметно прищурились. — Гретхен, Гретен… разница? — Густав снова залез в карман за сигаретами. Он курил слишком много, и даже сам понимал это, инстинктивно прощупывая пальцами стремительно пустеющую пачку. — Это я дал ей это имя. Слышишь? — наклонился так, чтобы увидеть Грет. — Тебе хоть нравится? — Спички уютно зашумели, перекатываясь, в коробке. — Так вот… — чирк, крошечный огонёк озарил его лицо. — Судя по тому, как ты споришь ради Гретен, видно, что круг твоего общения — это немая девочка. Не стыдно, капрал? — Что ты, блять, несёшь? — выдохнул Леви, вскидывая голову. — Просто интересуюсь мужчинами, что ошиваются вокруг моей дочери. — Густав на мгновение закрыл глаза, затягиваясь сигаретой. — Я всё-таки отец.       Леви услышал, как за его спиной тоненько вздохнула Гретхен. Он не был рыцарем без страха и упрёка, да и привык, что вокруг женщины военные, сильные и крепкие, но лишь увидел парализованную ужасом Грет, сидящую на лестнице, как в голове что-то щёлкнуло и подтолкнуло сюда. — Видишь тех полицейских, что охраняют дворец? — тихо спросил Леви, подходя к Густаву. — Любой из них такой же её отец, как и ты. Тот факт, что в ней твоя кровь не даёт тебе никакого права… — Вот это да, — перебил его Густав, бросая горящую сигарету куда-то назад. — В Разведке ввели курсы по психологии? Уверен, ты делаешь успехи.       Леви поморщился. Пальцы рефлекторно сжались в кулак. — Устроим драку? — насмешливо спросил Густав, поглядывая на руки капрала. — Прямо у дворца, чтобы было побольше зрителей? Мне с тобой не сравниться, Аккерман, поэтому, давай, я просто сяду, чтобы было удобнее, а ты меня пару раз ударишь, если так уж хочется немного поистерить. — Не прибедняйся, — устало произнёс Леви. — Я знаю о тебе достаточно. — Кивком указал на белоснежный рукав. — Кинжал внутри? — Какие блестящие познания. Удивлён. Но я редко разминаюсь сам, больше предпочитаю использовать чужую помощь. — Я в курсе. Твои люди делают за тебя все грязные дела. — Ну да, — легко согласился Густав. — Я им за это плачу. Это называется «работа». — Не строй из себя хрен знает что, — цокнул Леви. — Это выглядит смешно.       Густав покачнулся с пятки на носок и, засунув руки в карманы брюк, весело сказал: — Знаешь, что по-настоящему смешно? Как ты храбро защищаешь эту девочку. Ух. Интересно, за каждого ли встречного-поперечного так выступаешь? — Густав замолчал намгновение и, немного подумав, прямо спросил: — Или дело во мне?       У Леви даже кулаки разжались. Он моргнул, не веря услышанному, и уточнил: — Что?.. — Ну да, да. Ты же не такой человек, что встревает в семейные драмы. Просто всегда интересно, как далеко яблоко откатилось от яблони. — Густав улыбнулся и покрутил шеей, будто разминая её. — Полагаю, ты смотришь на неё и думаешь обо мне.       Леви только раскрыл рот, как Густав замер и пристально посмотрел на него. И взгляд теперь был совершенно другой — совсем невеселый. — Думаешь: как сильно она похожа на своего отца? Как глубоко в ней сидит чудовище? — Гретхен не… — замолчал, наблюдая за тем, как Густав, растегнув пуговицу на пиджаке, отвернулся, будто в другом месте возникла более интересная тема для дискуссии и его уже ждут. — Я, пожалуй, пропущу твою тираду о том, что Гретен совсем на меня не похожа, — вздохнул Густав, сделав пару шагов вверх по лестнице. — Уверен, она была бы превосходной. Чаще повторяй.       По-военному быстро кивнул и скрылся за дверью замка. Леви, проводив его взглядом, негромко сплюнул: — Вот мудак.       …человек всё ещё был рядом.       Она слышала стук его ботинок о ступеньки, хлопок двери, слова капрала, но это было фикцией.       Человек стоял рядом, не весёлый и не живой. Странная молчаливая тень, сотканная из её кошмаров, ярко-красная, тревожная.       Только, когда Леви наклонился и хлопнул её небрежно по плечу, Гретхен сонно покачнулась и пару раз непонимающе моргнула. — Хватит прохлаждаться, Гретхен, — строго произнёс Леви. — Эрвин ждёт внутри.       Еле встала. Развернувшись на лестнице, едва не споткнулась. Голова шла кругом. Ноги ещё странно вибрировали и никак не хотели двигаться. Шаг, один, второй. Руки потянулись к вороту рубашки, пальцы не с первого раза расстегнули мелкую перламутровую пуговицу. Полицейские на посту даже взгляда на них не подняли.       Леви двигался быстро, уже оставив разговор на лестнице, предпочитая действовать по ситуации и по команде — надо срочно вернуться в зал, там Хистория и Эрвин, и его чёртов дипломатический план. Королева, согласно этикету, уже вышла к гостям. Ей был необходим короткий отрезок времени, чтобы оказать честь и поулыбаться публике. Эрвин решил, что десяти минут вполне достаточно, а потом Леви мог отвести королеву в другое помещение (для обсуждения военных дел, как думали бы гости; для наблюдением за гостями — как велел Смит). И это был базовый план. Одно помещение, определённое количество людей и действий. Строго отмеренное время. Выйти, подождать, отвести. Всё. Кадеты делают такое с закрытыми глазами. Если бы Эрвин не сообщил Леви, что его секретарь куда-то пропала, а надо передать записку одному человеку из Министерства, то Леви бы не потратил кучу времени на болтовню. Абсолютно детский план гнулся под тяжестью факторов.       Приём закончится через полтора часа. Хистория уже минут пятнадцать красуется перед гостями. Эрвину нужен секретарь (банальная письменность!), потому что одни слишком увлечены королевой, другие собираются уходить. Леви, ненавидящий такие мероприятия, понимал, чего добивается Смит, и как важна каждая минута здесь. Разведка никогда не могла похвастаться завидным положением, их существование всегда висело на тонкой леске, теперь после революции ситуация изменилась, но это была лишь эффектная пыль в глаза. Королевская казна пуста. Деньги тратились на помощь людям из Подземелья, улучшение жизни горожан, инженерию и развитие оружия. Офицеры, опасаясь бунта, предпочли отдать большую часть средств на освещение улиц и пропитание граждан, и в итоге Разведка столкнулась с неизменным: для них денег снова было мало.       И тут появился этот клоун. С его обедом, денюшками, желанием спонсировать. Какой бы дурак отказался? Эрвин не отказался.       Финансы Ву сильно облегчили задачу и освободили часть королевских средств. Это была практичная и выгодная сделка, если не считать того, что источником денег был сомнительный человек. Но Разведка вообще не брезглива.       Проблема в том, что сомнительные люди склоны менять свои желания, и однажды Густав проснётся и капризно решит, что деньги ему и самому нужны. Эрвин, готовый к такому, стелил им перину и искал новые пути финансирования, одновременно прощупывая дыры в окружении королевы. Революция убрала короля, но могли остаться и адепты старого режима. Их присутствие на приёме решало сразу несколько вопросов, и даже Леви, далёкий от интриг, понимал это. Поэтому сейчас шёл по коридору, напористо чеканя шаг, и злился на потраченное время.       Коридор устелен бордовым ковром и не слышны шаги. Леви молчал, позволяя ей придти в себя, но, когда из зала донеслись звуки голосов и пиликанье скрипки, обернулся, чтобы поторопить её. Один уже оборачивался к своей спутнице, желая убедиться, что она рядом, и ох, как же это было зря. Леви попался на этот же крючок и сразу осознал всю бессмысленность всех планов и размышлений.       Гретхен сидела посреди коридора на корточках и по тому, как дёргались её плечи, было ясно, что она рыдает.

***

      Она.       Это была она.       Испуганная, слабая девочка из таверны превратилась в испуганную слабую девушку. Жизнь неизмена.       Густав свернул к кремово-белой лестнице и, уперевшись локтём, засунул в рот сигарету, но тут же ругнулся, вытащил.       Она.       Лицо, конечно, совершенно идиотское, такое же слезливое, как и в детстве. Ни капли на Кристину не похожа. И ростом явно не вышла, когда сидела на ступеньках, сгорбленная и скрюченная, казалась совсем девчонкой. …сколько ей, кстати?       Густав задумчиво потёр пальцами шершавую поверхность перил. Курить больше не хотелось, а чего хотелось, он сам понять не мог. Это была их третья встреча, и он оставался жив — это уже настораживало.       Всегда можно поиграть с воображением и представить, что случилось бы, если бы не пришёл капрал с его недовольным лицом и не вмешался в семейную идиллию. Но это такой фарс. Густав умел легко просчитывать варианты и уже знал, что через пять минут даже ему бы всё это наскучило — а он известный мастер вытаскивать монологи из пустого места. Покошмарить глупую девочку, засмеяться ядовито и уйти, позволив ей хорошенько понежиться в коконе угроз. Здорово. Интересно. Но зачем?       Нет, это правда она?       Сказали бы, не поверил. Вырядилась в мужской костюм. Нахмурила грозно брови, сцепила зубы, а глаза снова в слезах. Разве она должна быть такой? Где прелесть Кристины, шарм её расправленных плечей, очарование лёгкости? Почему существо, за которое так отчаянно билась Кристина, оказалось в итоге самым заурядным и слабым?       Густав вздохнул и двумя пальцами потёр лоб. Ему даже пить не хотелось. Хотя уж алкоголя на приёмах всегда полно. Но он точно знал, что ни крепость сладкого вина, ни горечь коньяка, ни головокружительность шампанского не смогут ему помочь.       А волосы, Сина, волосы!       Эти кошмарные рыжие волосы, будто оранжевые, тыквенные. Лицо хоть не конопатое. Оно вообще какое-то неприятное, да, совершенно серое от страха.       Густав на секунду закрыл глаза, и тут же в темноте увидел её — светло-светло-голубые, будто цвета совсем мало досталось. Коротко усмехнулся, да нет, не её это глаза, а его. Нежный голубой цвет, точно грань стекла, — Густав видел когда-то такой в зеркале, но уже и забыл, слишком сильно чёрный перекрыл родной оттенок.       Не было в ней ни восхитительной красоты Кристины, ни грации каждого её жеста, ни горделивой осанки той, что привыкла спать только на шёлковой перине. В этих голубых глазах, в дёрганном взгляде, в трагичном выражении лица, в рыжих волосах был весь он сам.       Как же это невыносимо.       Его должна была приветствовать смерть — так было суждено, но где ты, судьба, когда обязана появиться? Почему он сразу не умер, едва, подходя к замку, увидел на ступеньках сутулую девушку, в которой легко узнал дочь? Где эта агония, тряска умирающего, хрипы? Почему есть только стылая тишина и мерное, будто по учебнику, биение сердца?       Он в третий раз касается той, что должна стать причиной его смерти, и снова выживает. Парадоксальное везение даже для него. А, учитывая то, что карман её пиджака утяжелял револьвер, который Густав заметил едва приблизился, делал ситуацию абсурднее. Но она была слишком встревожена, чтобы додуматься до оружия, но не могло же оно выстрелить само? Даже у судьбы должна быть какая-то логика.       На самом деле, хотелось трахаться. Густав понял это и замер, как кретин, посреди комнаты. Впереди — коридор в главный зал, сзади — дверь на улицу, сбоку — арка, за которой бесчисленные дворцовые ходы, а внутри — терпкая злость. И это был не скрежет осколка, требующий убивать, а нечто иное, утомлённое и резкое одновременно. Густав щёлкнул языком, впервые жалея, что рядом нет Лины — вот бы кто радостно утешил и принял его со всей этой злостью.       Ослабил ленту галстука. Застонал. В арке мелькнул, как блик, подол бежевого платья.

***

— Довольно, — выдохнул Леви, прислоняясь спиной к стене. — Не стоит закатывать истерику в публичном месте, — скрестил руки на груди. — Будет плохо, если кто-то из слуг или гостей застукает секретаря Эрвина в слезах.       Она убрала руки от лица. Громко шмыгнула носом и встала, чуть покачнувшись на ватных ногах. Леви наблюдал за этими неуверенными движениями и всё пытался мысленно вернуться к плану, но не получалось. — «Никто не просит тебя стоять рядом», — огрызнулась Гретхен.       Это было, конечно, ожидаемо. Она никогда не умела сдерживаться и была болтливее многих. Сложно донести до гражданской, тем более такой невозмутимо упрямой, что есть некоторые табу и условности, а лишние сплетни не принесут добра. — Могут возникнуть разговоры. Начнётся драма, которая никому не нужна.       Гретхен писала так быстро, что буквы сливались в вензель. — «Мненадо спросить разрешение, чтобыпоплакать? Ты издеваешься?»       Леви медленно моргнул, едва сдерживая усталость. Светские приёмы утомляли его сильнее сражений. Лучше уж к титанам, чем вести беседу. — Не делай из меня монстра, Гретхен. Мне ясны твои эмоции, но в твоём возрасте пора бы уже уметь их контролировать.       Он понимал, что упор на возраст — это низко. Половина солдат младше, чем она. И что за идиотский бред про контроль эмоций? Её никто не учил тренировать себя, чтобы в нужный момент не сорваться и не помчаться за титаном, чтобы отомстить. Ей не нужна была холодная голова. — «Ты хотя бы знаешь что я чувствую? пытался понять?»       Леви задержал дыхание. Она кричала на него буквами. Стояла совсем близко, красная от слёз и гнева, махала рукой с запиской.       Очень глупо ждать тотального самоконтроля и дисциплины от гражданской. И нельзя щёлкнуть пальцами, выключая эмоции. Смотря в её горящие злостью глаза, Леви в их отражении увидел себя и, как будто перекрыли картинку — он вспомнил опусташающую агонию, когда погибли Фарлан и Изабель, мгновение, дроблённое на вечность. Он уже был практически солдатом. Человеком, который сражался. Умел держать удар. И всё равно не вынес. А что требовать от неё?       Гретхен сжала бумажку в кулаке и бросила Леви под ноги. — Эй, — он нахмурился. — «отста», — не дописала. Леви отошёл от стены и схватил её за плечи. Блокнот упал на ковёр, спинкой кверху.       Ей нужна всего секунда — Леви уже понял, что реакция у Гретхен отличная, и она дёрнулась в сторону, пытаясь вырваться. Даже резко двинула ногой, согнутой в колене (и где такому научилась, а?), но Леви вовремя тряхнул её. — Да послушай же.       Не помогало. Ничего не помогало. Гретхен, потеряв возможность писать, будто окончательно сорвалась. Она раскачивалась, тряслась, изгибалась, как маленький ребёнок, даже хныкала. И Леви всё крепче держал её за плечи, пытаясь привести в чувства, но это была абсолютная бесконтрольная истерика, которая делала её сильнее.       Успокоить дикого испуганного зайца. Не переломать ему косточки, не поранить. Надо просто держать и ждать, пока он смирится с поражением и застынет.       Гретхен даже пищала как заяц, и это было страшно и неправильно. Леви чувствовал себя ужасно.       Солдата он бы усмирил приказом или даже ударом. Эрвина бы точно ударил, и, наверное, Ханджи тоже. Они офицеры, друзья, это бы быстро привело в чувства. А что делать с ней? С этими попытками вырваться, изворотами, кручением головой, желанием почему-то ударить Леви ногой, с этим страшным писком и стоном?       Это даже пугало его, сильнейшего воина, — как она, оказывается, отлична от здоровых людей. Прежде Леви воспринимал немоту — как дефект, вынуждающий его всего лишь ждать, пока она что-то там напишет, а, учитывая скорость её письма, дефект был незначительным. И о какой немоте речь, если Гретхен могла переговорить по-своему всех вокруг?       Но вот он, наконец, понял, что было не так.       Она не могла ясно объяснить ему, что чувствует и чего страшится, не крикнуть о своих терзаниях, не завопить от ужаса. Только дёргаться и рычать. Гретхен толкалась ногами, поворачивала голову, будто пытаясь укусить его. Неожиданно она оказалась очень быстрой и сильной. Леви встряхнул её и, не мешкаясь, толкнул к стене. — Я знаю. Слышишь меня? — дёрнулась. Скривила лицо, и на мгновение Леви решил, что она плюнет. — Я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь ничего сделать. Сейчас мы оба нужны там, в зале, Эрвин, наверное, уже напридумал себе всякое о том, где мы шляемся.       Снова попыталась лягнуть его ногой. Секунду Леви думал над тем, чтобы вырубить её, оттащить в комнату и оставить там спать. Но это не выход. И куда тащить-то? Это королевский дворец. Какая-то служанка увидит и всё — очередная порция слухов. Ах, вы видели командор пришёл с молоденькой девушкой, а потом её нашли без сознания. Эрвину будет плевать. Леви — тоже. Но один слух всегда накладывался на другой, репутация, возвращённая с трудом, всегда могла сорваться, а отвечать бы пришлось Разведке. И в конце-то концов, Эрвину нужен секретарь, при чём в сознании и срочно. А секретарь с поразительным упрямством пыталась ударить сильнейшего воина. — Гретхен, блять.       Он мысленно присвистнул, удивляясь её боевому напору. Она не умела следовать приказам и была абсолютно необучаема дисциплине, но упряма и драчлива как зверёныш. — Он одолеет тебя, даже не участвуя в битве. Посмотри на себя.       Напрасно.       Леви пытался достучаться до стены. Движения Гретхен уже потеряли какую-то логику и напоминали конвульсии. Леви сдвинул тонкие брови, желая залепить ей пощёчину, но солдатам сразу говорят, что при истерики это вообще не помогает, а только сильнее выводит из себя. Еле смог заглянуть ей в лицо — непривычно бледное, странно вытянутое, незнакомое, и посмотрел в глаза.       Это был тот же взгляд, как там в погребе дома за Стеной. Дикий, испуганный, животный. И Леви понял, что Гретхен была очень далеко от него, и сражалась она не с ним, а с тем, что всегда жрало её изнутри.       И разве Леви не дал слово, что не позволит тому к ней приблизиться? Нарушил, не застал сразу. Что успел Густав наплести ей? Как долго был рядом? (Или это неправильный вопрос, потому что, по правде говоря, он был с ней минуту, а должен был — жизнь). — Гретхен, — снова позвал Леви и хорошенько встряхнул её за плечи. Мгновение, и во взгляде её сверкнуло что-то почти здоровое. — Давай, блять, выдохни и вернёмся в зал. Ты подойдёшь к Эрвину и будешь вести себя, как должна. И не смотри на меня так, Гретхен, я не тиран и не жесток с тобой. Хочешь рыдать здесь дальше — увольняйся и реви, но это же… — он перевёл дыхание, быстро осмотрел её лицо, — не то, чего ты хочешь, верно?       Она успокаивалась. Движение становились тише, звериный писк исчез. Только лицо всё ещё хранило страшный след тех чувств, для которых у Леви не было названия. — Я не запрещаю тебе эмоции, и не прошу быть сильнее, чем ты есть, — говорил он тихо и сам не замечал, как пальцы начинают расслабленно гладить её плечи, — но существуют условия, которые лучше не нарушать. Увы, сейчас именно такая ситуация. Тебе надо собраться и сделать то, что должна. Плакать сможешь и позже. А вообще, не рекомендую. — Леви опустил голову, коснулся её лба, вскинул взгляд. — Не позволяй ему проникнуть сюда. Таким, как он, только это и нужно. А нехрен оказывать столько чести.       Она закрыла глаза. Кивнула. Леви позволил себе выдохнуть — наконец, успокоилась, пришла в норму. — Идём? Ты готова?       Гретхен снова кивнула. Он сделал шаг от неё и ощутил, как сильно устал, будто не сдерживал девушку, а дрался с неодушевлённым заговорённым предметом. Хмыкнул и покосился на неё. Гретхен поправляла костюм. Движения медленные, механические. Взгляд устремлён вниз. Леви не выдержал и щёлкнул пальцами. — Ты очнулась? — спросил строго.       Она опять кивнула. Подняла голову и широко улыбнулась. Затем отряхнула изрядно помятый лацкан и, распрямив спину так, словно в хребте был штырь, направилась к залу. Леви проводил её недоверчиво и обречённо вздохнул, скрещивая руки на груди. Она не очнулась. Она смирилась. И это было ужасно.

***

— Как же вы долго, — упрекнул Эрвин. — Что-то случилось? — Семейные разборки, — бросил Леви, проходя мимо. — Но ты не удивлён? — серые глаза на мгновение закрылись. — Можешь не отвечать. Я пойду к Хистории.       Гретхен застыла на входе в зал, сцепив ладони в замок. Гости изрядно расслабились, приняв алкоголь, да и музыканты стали играть веселее. Хоть приём и не предполагал танцы, две пары неловко качались у окна, прижавшись друг к другу, как лепестки бутона. Широкоплечий мужчина в форме Гарнизона, вскинув руку с бокалом шампанского, произносил тост. И судя по напряжённым лицам вокруг, начал он давно. Из угла доносился зычный голос Пиксиса — командор, окружённый стайкой молодых аристократов, рассказывал задорные военные байки. — Всё в порядке? — спросил Эрвин, приблизившись к Грет, и ей пришлось опять кивнуть.       Леви был совершенно прав, стоило просто выполнять свою работу, чтобы не испортить план. Ведь ей нужно это место в Разведке, и надо доказать Эрвину, что она не просто так живёт в Штабе. Гретхен сжала пальцы в кулак, больно надавив ногтями на мягкую подушечку.       У неё была работа и жильё. Эрвин, который на неё полагался. Гретхен не стремилась помогать всем и тем более Разведке, на которую ей долгое время было плевать, но, узнав Смита получше, она поняла, что хочет быть полезной хотя бы ему, и оправдать толику надежд. Он пошёл на риск, взяв её на работу, и пусть это была странная сделка, Гретхен не хотела, чтобы он сожалел. Но это, конечно, пустое благородство. Главное Гретхен не хотела терять выгодную позицию, которая так сложно ей досталась.       Сделать столько рискованных шагов к цели, и упустить её, позволив эмоциям взять вверх? Какая глупость. Да, Леви прав, и стоит научиться держать себя под контролем. — «извини что задержалась», — написала она, не замечая, как сильно дрожит карандаш в руке.

***

      Этикет — костыль для дурака.       Знаешь, как здороваться, улыбаться, говорить, и вуа-ля: выглядишь вполне сносно для светского раута.       Необязательно понимать интуитивно, что делать и как себя вести, не нужно даже знать это с детства, достаточно вызубрить книжку в коричневой обложке с золотистой надписью.       Хистория, если бы не обязательства, зашвырнула бы её куда подальше. (Откровенно говоря, так она и сделала, но потом Эрвин назначил Циля гофмейстером, и всё пошло кувырком). После детства на ферме, где она никому не была нужна, даже собственной матери, нескольких лет среди военных, Хистория с трудом справлялась с желанием психануть и хлопнуть дверьми перед носом придворных. Отыгрывать роли у неё всегда получалось отменно, но каждый раз, когда Циль, опираясь на трость, вещал ей про манеры и «о женщине судят по улыбке», хотелось закатить глаза.       Но одно в работе с Цилем ей нравилось — он сам решал вопросы с гостями, и Хистории не приходилось составлять приглашения или оказывать всем внимание. Она вышла в зал, не соизволив даже переодеться, благожелательно улыбнулась, сказала короткую речь и скрылась, как и положено королеве — незаметно, легко, будто солнце за облаками.       В комнатке для «наблюдения» Хистория расслабилась и, скинув туфли, уселась на стул, поджав ноги. Зевнула, натягивая широкий рукав платья до самых ногтей. Надо потерпеть ещё полтора часа. В конце она должна выйти в зал, пару раз улыбнуться и всё, можно идти спать. Главное, чтобы никто не решил перехватить её для беседы: делать нужную отталкивающую мину Хистория ещё не научилась, а обижать чиновников нельзя. Пока. Вот, когда она станет старше, выучит всё, поймёт как давить одним лишь взглядом, станет настоящей королевой, а не куколкой, прикрывающей военный заговор, тогда и можно будет играть по-настоящему.       Служанка поставила на низкий круглый стол вазу с фруктами. Хистория нагнулась за крепенькой грушей и не удержалась, глянула в «глазок».       Не ясно, с кем там общается Эрвин, потому что гости, кажется, веселились и предпочитали смеяться, а не дискутировать о делах. Хистория даже приметила танцующих, хоть музыка к этому явно не располагала. Недалеко от трона стояла группка хихикающих девиц в почти одинаковых платьях, если прислушаться, то можно услышать предмет их разговора: жаль, что это не бал, а то столько хорошеньких мальчиков вокруг. Хистория хмыкнула. Никаких балов до тех пор, пока она не научится танцевать.       Ущипнув фиолетовый виноград, Хистория пробежалась взглядом по периметру зала. Странно, она думала, что не будет знать гостей, но, оказывается, почти все были ей известны. Крепкие седые господа в стороне — губернаторы Троста и Каранесса, тройка у окна, что бурно обсуждает что-то, — министры, люди в модных сюртуках из сияющего бархата — аристократы. Одних Хистория знала по именам, с кем-то даже говорила, других видела лишь раз, но могла легко угадать, кем этот человек является. Например, плавная и высокая, как лебедь, женщина в белом платье — это несомненно жена министра, которая привыкла к подобным мероприятиям, знает всех вокруг и не чувствует ни капли стеснения. А юноша, что не отлипает от стены и от бокала, — чей-то сынок, которого впервые привели в замок. Немного времени, чтобы присмотреться, и Хистория уже щёлкала гостей с той же лёгкостью, как и отрывала виноград. Всё просто и понятно, да. Но что делать с ним?       Человек в тёмно-зелёном сюртуке стоял у стены, но не казался неуверенным, скорее отдалённым. Одна рука заведена за спину, в другой — рюмка. Он смотрел на чайно-коричневый коньяк, иногда поднимал взгляд, улыбался. Гости, которые уже явно веселились, почему-то затухали, смотря на него, и торопливо проходили мимо. — Кто это? — тихо спросила Хистория, отодвигаясь от стены. — Спроси у Циля, — хмыкнул Леви. Он взял со стола графин с водой и плеснул себе в стакан. — Если сама не знаешь своих гостей.       Хистория уловила издёвку и, поджав губы, отвернулась. Некоторое время они молчали. — Сколько бутылок вина закуплено для приёма? — неожиданно спросил Леви. — Тридцать, — не понимая, к чему ведёт капрал, быстро ответила Хистория. — Похвально, что ты знаешь, — кивнул Леви. — Но цена тебе вряд ли известна. — Гофмейстер? — Полагаю, по двести монет за каждую, — бодро отозвался Циль, даже не размыкая глаз. — И десять бутылок коньяка — по пятьсот монет. — Получается, одиннадцать тысяч, верно? — Сумма не круглая, но примерно так, — подтвердил гофмейстер задумчиво. — А сколько тратит королевская казна на вылазки Разведки? — смотря на Хисторию, Леви продолжил беседу с Цилем.       Старик поморщился и раскрыл глаза. — Это сложнее подсчитать, к моему сожалению. Ваши вылазки спонсируют и благожелатели… — Ясно. — Но не думаю, что сумма сильно разнится. — К чему вы клоните? — не выдержав, воскликнула Хистория. — Эта попойка дорого обходится, — произнёс на выдохе капрал. — А человек, на которого ты пялишься, загребёт все денюшки себе. Это — Густав, за алкоголь ты платишь ему.       Хистория простецки облизнула пальцы и резюмировала: — Вы знакомы. — Немного. — И?..       Леви усмехнулся, усаживаясь на стул, и закинул ногу на ногу. — Не трать своё любопытство. Я тебе не сказочник, из которого можно вытягивать интересные истории. Хочешь что-то узнать — немного пошевелись и сама выясни.

***

      Музыка становилась всё громче и громче, мощный голос Смита в диалоге звучал на тон выше обычного. Гретхен записывала речь собеседника, стараясь игнорировать всё вокруг. Но это было уже сложно. Алкоголь заканчивался, веселье продолжалось. Молодой аристократ в сверкающем сюртуке, схватив визгливую барышню, прогарцевал с ней по залу. Остальные гости, раступаясь, провожали их смехом.       Собеседник Эрвина — человек пожилой, военный с северной части Стен, говорил невнятно, будто жевал собственный язык. Музыканты на миг замолкли, чтобы попить воды, и новая композиция оказалсь громче и веселее прежней. Раздался звон стекла. Крик «на счастье!». Аплодисменты.       Гретхен поджала губы, чувствуя, как начинает болеть голова из-за шума. Но осталось совсем чуть. Скоро они поедут домой.       Эрвин пожал мужчине руку. Вздохнул и потёр пальцами лоб. Этот вечер донимал и его. — Мне надо выпить, — честно сказал Смит. — Надеюсь, что-то ещё осталось.       И шагнул в толпу в поисках слуг с алкоголем. Гретхен, оставшись одна, неловко покачнулась с пятки на носок. Рука ныла от долгих записей, а голова от шума. Чтобы не стоять в центре, как столб на ярмарке, Гретхен решила отойти к стене и только развернулась, как свет будто мигнул и разошёлся по залу танцующими тенями.       Снова увидела Густава, и нахлобученные криво-косо убеждения разлетелись сразу. Всё время пыталась держаться подле Смита, слушать его диалоги, игнорировать свои мысли. Старалась концентрироваться на задачи, убедила себя, что это сейчас важнее прочего, но как же легко всё рассыпалось. Гретхен ощутила тяжесть в животе, точно ей крепко зарядили кулаком, и вспомнила такую же боль в коридоре, когда, сойдя с ума от ужаса, не смогла больше стоять.       Каждая часть тела ломилась от боли. Её крутило и выворачивало, как стиранное бельё. Гретхен крепче вцепилась в блокнот, ища в привычной вещи спасение, но даже это не помогало. Густав поднял взгляд и посмотрел на неё. Гретхен сглотнула, и горло сцепила резкая боль. Сердце тряслось, как рыбёшка на берегу, а по спине противно стекали капли пота. Гретхен не понимала, как ещё не рухнула на шахматный пол и не забилась в истерики, потому что разум неудержимо прощался с ней.       Не работали ни внушения, ни контроль — боже, о чём говорил Леви? Гретхен, которая точно знала, как важно сохранить лицо и место, разрывалась на части от одного его взгляда.       Ванесса несколько лет потратила на то, чтобы подготовить Грет к этому дню, рассказывала ей, как жесток Ву, чего стоит от него ждать, обучала всему, что знала сама. Но вот итог. Это время вылетело как пуля, оставив одну лишь рану — Гретхен, знающая как опасен этот человек, боялась его в разы сильнее остальных.       Но чужие слова, странные воспоминания, мысли и кошмары сложили образ вовсе нечеловеческий.       Она никогда не могла представить нормальное лицо — всегда выходил монстр. У него мощный голос, который множится и напоминает хор, манеры дьявола и он несёт погибель. Гретхен знала это так же точно, как другие знают умножение, но реальность была совершенно другой.       Вот чёрт.       Густав стоял в стороне, но чудовищем не выглядел. Он был улыбчив, весел, много пил, иногда бросал комплименты проходящим мимо дамам и те очарованно сияли ему в ответ. Это был лёгкий человек, которому привычно общение, но сейчас он явно не настроен на долгий разговор. Ничего странного и жуткого. Обычное дело. …где монстр?       В чём подвох?       Гретхен сжала зубы. Этот человек правда покрывает Чёрный рынок, держит бордели и захватывает бары? Это из-за его воли столько судеб сломлено, столько жизней погублено?       И её, её жизнь, тоже. Чёрная комната в подвале борделя. Замок с той стороны. Звук шагов вниз по лестнице. Чей-то крик и тишина. Однажды придут и за ней. Царапать ногтями на полу, обезумев от темноты и страха. Бояться дышать. Бояться, что заметят.       Она знала, что детей отводят куда-то наверх, но никогда не знала зачем. Бордели для извращенцев — мальчиков и девочек пользовали с четырнадцати лет. До сих пор по ночам она слышала крики. Но её никто не трогал. Заперли в комнате, кормили тем же, чем и других, били за попытки побега, но не уводили наверх. Потому что хозяин так велел. Но Гретхен, поставив под дверь посудину с мочой, как ловушку, ночью тревожно ждала, что и её час настанет. За ней тоже придут. Только крика не будет.       Но шло время, её не забирали, и в итоге с парой других детей она смогла сбежать. Это было давно, и мозг старательно стёр почти всё, выбрав между хорошей памятью и здоровьем, последнее. Потом Ванесса постаралась и подлатала её психические раны, окружив девочку заботой.       Но некоторые вещи обязаны свершиться.       Она поднялась, правда по лестнице карьерной, и в итоге столкнулась со своим кошмаром.       Это был он.       Так сложно принять, но избежать невозможно.       Гретхен, глубоко вздохнув, понимала, что к этому и вела её жизнь, и не случится ничего страшного, если в итоге она сама сделает шаг.       Густав заметил её робкие движения и, поставив рюмку прямо на пол, шагнул навстречу. Гретхен всем сердцем желала не выглядеть жалкой и расчитывала на то, что он тоже будет скован самим фактом встречи, но Густав выглядел расслабленно, будто у него это входило в расписание дня. — Стоит заметить, — начал он издалека, и Гретхен вздрогнула. — Я ошибся. Ты не так уж и дурна.       Она ухмыльнулась. Какой же это цирк. Даже музыканты вдруг заиграли быстрее, и казалось, вот-вот порвут струны. — И не делай такое лицо. — Густав смотрел внимательно, даже не моргал, будто гипнотизировал перед ударом. — Мы оба — всего лишь жертвы обстоятельств, не так ли?       Когда он оказался рядом, Гретхен с трудом смогла сделать вздох. Скрипка зазвучала медленнее. — Тесно общаешься с Разведкой? — Густав кивнул куда-то в толпу и, боясь повернуться, Гретхен предположила, что там Эрвин. — Как родитель, не могу сказать, что рад. О, дорогая, ты непростительно много хмуришься.       Не успела отшатнуться, он резко схватил её за подбородок и развернул к себе. Сердце сжалось от боли и страха. Скрипач, нахмурив чёрные брови, ритмично двигал смычком. — Ты только посмотри, — Густав улыбнулся и бережно взял прядь её волос. — Знаешь, если смешать красный и жёлтый, то получится вот такой — прекрасный оранжевый. У моей жены волосы удивительно золотистого оттенка. И вообще всё в ней удивительное.       У его жены.       Гретхен проглотила то, как легко он отодвинул её от матери — снова, на этот раз мимолётной фразой. Не в силах сдерживаться, Гретхен едва не застонала, когда он, уловив её мысли, наклонился к самому уху. — Не хочу играть в злодея, дорогая, или устраивать атракцион угроз, — она вздохнула через рот, ощущая, как становится жарко. — Просто знай, что если ты приблизишься к Кристине, я сдеру с тебя кожу, а потом скормлю собакам.       Гретхен скосила на него испуганный взгляд, пытаясь снова нормально дышать. Густав улыбнулся и легко ей подмигнул. Вскинул руку и щелчком подозвал слугу. — Налейте моей дочери вина, а то на неё жалко смотреть. — Лакей удивлённо кивнул. — И что с танцами? — Густав развернулся к музыкантам. — Господа, вы перешли на военные марши?       Гости, которые тоже заметили, как мощно играла музыка, рассмеялись. Смущённый трубач, красный от стараний, переглянулся со скрипачом, и через секунду зазвучал глубокий голос вальса. (В другой комнате Леви, застыв на месте, выпалил сухое: «Да блять»).       Густав вернулся к Гретхен и, указав рукой, на пары, что постепенно выходили танцевать, сказал: — Не буду ставить тебя в затруднительное положение и приглашать на вальс. Вдруг ты ужасно танцуешь и будешь выглядеть жалкой.       Эта реплика, звучащая так, словно остальная ситуация его устраивала, и вообще нет ничего странного, так разозлила Гретхен, что она тряхнула головой и усмехнулась. — Но всё-таки, — Густав аккуратно взял её за руки и раскрыл их будто для объятий. — Хочу ещё раз на тебя посмотреть. Знаешь, во время танца дамы прижимаются к кавалерам, чтобы прощупать полноту их кошельков. — Он притянул её к себе и без особого труда развернул. — Например, сейчас ты легко могла бы коснуться моего кармана и узнать, есть ли там что-то. — Наклонился, обнимая её за плечи. — Может, я тоже ношу револьвер? — Гретхен вздрогнула. — Но, впрочем, неважно. — Снова развернул её и немного оттолкнул от себя. — Стрелять ты не умеешь, иначе я бы уже лежал с пулей, не так ли? — тихо засмеялся, и Гретхен поняла, что он ужасно пьян, хоть держался отменно.       Они стояли совсем близко, и он смотрел ей в глаза. Гретхен слышала обрывки фраз, звук голоса, чувствовала, как его крепкие пальцы стискивали её руки. Гул гостей царил вокруг, смешиваясь со звоном посуды и музыкой. Кто-то басовито смеялся совсем рядом. Пары вальсировали вдоль зала, пружинисто обходя музыкантов и слуг.       Гретхен не могла ни о чём думать, только хлопала глазами, смотря на Густава. Её поглощал общий шум, смысл его реплик затухал, так и не достигнув цели. Всё стало слишком громким и давило со всех сторон. Гретхен поморщилась, чувствуя острую боль в сердце, и судорожно втянула воздух.       Мир неторопливо собирался по кускам, возвращая ей реальность. Она на приёме у королевы. Здесь Эрвин и Леви. А рядом с ней — Гретхен почувствовала нехватку кислорода, и перед глазами зарябило, — потому что в голове истошно пульсировало:       папа!       Это мой папа.