Свято место.

«Леви, начинать снова писать тебе так странно. Ведь казалось бы, прошлое письмо я оставляла под твоей дверью совсем недавно, но, оказывается, минуло уже достаточно времени, и как же много переменилось. Если бы я могла вернуться в прошлое и сказать себе той о тебе больше, то уверенна, моё письмо тебе было бы теплее. Знаю, как ты не любишь напрасно тратить время, поэтому торопливо перехожу к своей истории. Но замечу, что планирую заняться именно возвращением в прошлое. К сожалению, должна обозначить 2 вещи: 1. некоторые события я помню плохо и история выйдет сумбурной, 2. короткого рассказа, к нашему общему сожалению, не получится, потому что я бы хотела поделиться с тобой всем, и своими мыслями тоже. Это было около 10 лет назад. Чтобы ты понимал меня лучше, я опишу тебе свой мир — мир девочки-подростка, не умеющего ничего и ничего незнающего. Я жила в маленькой комнате. Иногда меня выводили на прогулку по всему зданию, говорили, что надо разминать ноги. Женщина, которая была там главной, кажется, учила меня сидеть за столом и пользоваться приборами. А девушки, которые были проститутками (это я уже понимаю сейчас), купали меня с заботой, словно я была их куклой, и учили то ли поклонам, то ли особым взглядам. Я не помню. Перебирая память, вижу только эту крошечную комнату и слышу звуки шагов на лестнице. Иногда к другим мальчикам и девочкам приходили, я знаю, что там был врач. Помню, как одна девочка кричала и царапала стены, когда к ней пришли, а потом её уже не видели. Тогда наверное думала о чудовище, что приходит за нами, но сейчас я знаю, что там было. Это был особый бордель. Кузница утеха. Найденных или украденных детей готовили для разных мест. Одних, едва они достигнут нужного возраста, отдавали в бордели, других продавали извращённым господам. Могу поклясться, что проститутки, которые заботились о том, не грязная ли я, тоже когда-то воспитывались в этом месте. Я не помню их лиц, Леви. Интересно, они были совсем молодыми? Пишу и понимаю, что вероятно, они были младше, чем я сейчас. Ох, Роза, уверенна, ты думаешь, что я, проведя какое-то время в таком месте, понахваталась всякого. Но к твоей радости или огорчению, мои воспоминания действительно очень странные и пустые. Помню ещё, как сбежала в первый раз, потому что панически боялась, что и за мной придут. Вообще не помню, как убегала, но помню, как меня поймали. У женщины были люди, которые нас ловили и возвращали. Они, конечно, нас били. Знаешь, я тогда думала, что это какое-то извращение — бить полотенцем, а сейчас понимаю. Но меня почти не трогали. Даже когда я сбегала, просто тащили назад, давали несколько оплеух и закрывали в комнате. Женщина чего-то боялась. Иногда она смотрела на меня так, словно хотела что-то спросить. Или мне просто так кажется?.. Я пытаюсь рассказывать быстро, ты уж прости, но некоторые вещи мне сложно удержать. Например, сейчас вспомнила, как меня тоже осматривал доктор. И между ним и женщиной случился спор. Я не знаю о чём. Но доктор тогда сказал: «для кого». Или «для чего». Я это помню! Почему он так сказал? Может, не понял, для кого меня там держали и готовили? Ведь я жила отдельно от других девочек и явно была в лучшем положении. Мне сейчас даже смешно, ведь он мог подумать, что меня готовят в любовницы кому-то очень важному. Меня не готовили ни к чему. Это я тоже поняла только годы спустя. Но тогда что я там делала? Думаю, пора перейти к тому дню, когда это место осталось в прошлом. Это было тёплое время года. Сейчас я рассуждаю логически: ведь осенью или зимой я бы вряд ли выжила на улице. В то утро меня разбудили близнецы. Пытаюсь вспомнить их лица и ничего путного. Почему-то назвала их близнецами, но в голове возникают образы совершенно разные. Это были девочки чуть старше меня, высокие и писклявые. Они пришли ко мне под утро, и с ними был Ролан»       Едва написала, как резко вскинула голову и уставилась в стенку, поражённая тем, что имя так легко пришло ей на карандаш. Ведь столько раз видела те хаотичные, пугающие сны, но ни разу утром не могла вспомнить его имя.       Приложив ладонь к груди, Гретхен ощутила, как ритмично стучит сердце. Неужели она вспомнит и больше, пока будет воссоздавать в письме картины прошлого, или это было лишь нечаянное совпадение? Ирония над несчастным сердцем? «поразительно! Леви! Так долго не помнила это имя, а вдруг написала. Я даже не задумалась, оно сразу возникло в моей голове. Если честно, я встречала его позже, уже когда была с Ванессой, мы даже были некоторое время вместе, но он тогда использовал ужасное прозвище, а я стеснялась спросить имя. Он наверное так и не узнал, что я его почти не помню»       Прикоснулась к губам, проведя по ним подушечками пальцев. Как жестоко думать о мужчине, когда пишешь тому, кто дорог тебе больше прочих. Но Гретхен, перебирая свою память, как горох, всё больше и больше погружалась и в те моменты, где она, ещё совсем подросток, впервые ощутила в груди сентиментальное тепло. «Это было так странно, что Ролан пришёл ко мне. Ему было шестнадцать, и он, как старший, был весьма снисходителен к девочкам. Я бы хотела, чтобы ты яснее представил картину того утра, потому что это очень важное для меня утро. Кажется, Ролан носил рубашки с длинными кружевными манжетами, а его белые, как пепел волосы, вились и напоминали пух. Возможно, я путаю его образ из далёкого прошлого с тем, что видела всего лишь несколько лет назад. Но мне кажется, Ролан походил на персонажа сказки. И я была всегда очень смущена, когда он обращал на меня внимание. Даже спустя годы точно это знаю. Когда Ролан тогда пришёл, то сказал, что «он идёт». Может, имелся в виду врач, но я подумала о чудовище. И до сих пор так думаю»       Отодвинув стул со скрипом, Гретхен подошла к кувшину и налила себе немного воды. Горло сдавливало от воспоминаний. Конечно, не станет писать, как Ролан не вышел, когда она переодевалась, насмешливо заметив, что смотреть не на что, и Гретхен понимала, что правда не на что, но тряслась, как птица на ветру, зная, что этот изящный принц совсем рядом. Тогда ей казалось, нет ничего странного в волнении, в том, как долго не вдевалась рука в рукав. Ведь даже спустя года мысли о чудовище, что шло за ней, заставляло Гретхен рыдать от ужаса. Но ещё, повзрослев, она поняла, что не только страх тревожил её в то утро.       Покрутив в руке гранёный стакан, на дне которого плескалась вода, Гретхен тяжко вздохнула. Ей нравился Ролан. И какое же это безумие. Маленькая, нелепая, загнанная в ловушку своими страхами она, волею природы, всё же не избежала этой участи и словила сердечный трепет из-за какого-то смазливого юноши. Гретхен усмехнулась, возвращаясь к столу. И всё же интересно, почему он, столь отчуждённый от неё и, как помнится, надменный, решил помочь? Прежде они пересекались редко, и Гретхен всегда казалось, что она для него не лучше клопа. А в то утро он немыслимо рисковал — за такое ведь его могли высечь. «Я отвлеклась. Подумала о том, что двигало тогда Роланом. Жаль, что когда встретила его, то не сообразила нормально спросить. Он говорил про «месть этой курице», имея в виду хозяйку. Но за что? И как? Что она ему сделала? Я знаю, что мальчики жили в очень плохих условиях, и у Ролана был всегда слабый и больной вид. Неужели она совершила что-то ужаснее того, что было? Леви, я словно вырвала то время из памяти, потому что мне оно было омерзительно и горестно. Но Ролан терпел дольше меня. И он ведь всё помнит. Я это знаю, потому что когда мы встретились, он что-то рассказывал, а я будто отключалась. Так сильно не хотела слышать. В общем, Ролан и близнецы, которые может и не близнецы, помогли мне сбежать. Меня вывели через кухню. Помню, потому что на прощание Ролан всунул мне ломоть хлеба и какой-то овощ. Мне кажется, это был помидор.»       Снова глотнула воды. Облизнула губы, чувствуя, как щёки покрывает лёгкий румянец. Помидором была, честное слово, она, когда несколько лет назад встретила Ролана на рынке.       Они не узнали сперва друг друга. Почувствовали, как зверята, что вдруг вспомнили родной запах. Он сопровождал какую-то статную даму, которая периодически, как болонку, гладила его по вьющимся волосам. Метнул на Гретхен взгляд, и на ум пришла очень странная мысль, что будто он видит сон о прошлом, а потом тряхнул головой, прогоняя морок. А Гретхен стояла то спиной, — и Ролан видел, как её рыжие волосы падают до самой талии, переливаясь драгоценной медью на солнце; то в профиль — и Ролан думал, что точно где-то уже видел это лицо, но никак не мог понять где. Потом кто-то её о чём-то спросил, и она быстро пошевелила рукой, показывая то на рот, то на горло, и Ролан понял. Он хорошо помнил рыжую девчонку из своего мрачного прошлого, что делала точно так же, говоря другим, что нема. А звали её как-то шершаво. Ролан никак не мог вспомнить.       Сказал своей спутнице, что на миг отойдёт, и, дождавшись позволения, рванул вслед за торопливо исчезающим прошлым. Еле догнал, схватил за руку, и Гретхен обернулась, свернув испуганным взглядом. — П-прости, — выдохнул он, почти замирая от того, что она оказалась красивее, чем он мог подумать, и даже представить, вспоминая ту чудаковатую девочку. — Я заметил тебя и сразу подумал, что мы знакомы. Ты… помнишь меня?       Она только качнула головой. — Я — Ролан, — назвался, а она прослушала, потому что лихорадочно пыталась вспомнить, понять, кто это, и почему его глаза так жадно её рассматривают. — Не вспомнила? Хозяйка звала меня Принцессой, — сказал, и Гретхен вздрогнула, заметив, как его кадык задрожал, будто незнакомец собрался плакать. — А тебя, наверное, звали тоже как-то мерзко? Да, — он кивнул сам себе, — точно. — Лизнул её взглядом светло-серых глаз. — Но теперь ты совсем другая, я еле тебя узнал.       Он будто задыхался от восторга, — даже не из-за неё, а просто от того, что встретил кого-то, кто знал, господи, мог помнить хотя бы кусочек его прошлого, подтвердить, что тот ужас не иллюзорен, но вот беда: Гретхен не могла ему ничем помочь.       Она пыталась до боли в голове вспомнить, но видела только странные образы. Иногда, правда, в них был прелестный мальчик с копной почти пепельных волос, но он казался ей выдуманным. — Мне надо бежать, а то она будет ругаться, — сказал Ролан, озираясь. — Но давай встретимся. Прошу тебя. — Он так сжимал ей руку, так смотрел, что Гретхен не смела ему отказывать, кивнула, искренне надеясь, что встречи не будет. — Спасибо! Спасибо, — засиял он, будто правда обрадовался тому, что может снова нырнуть в те ужасные воспоминания. Чудак.       …Они встретились снова через месяц.       Гретхен не знала, как он её нашёл. Спросить могла, не спросила. Испуганно шла рядом, торопливо перебирая шаг и рассматривая его чеканный профиль. Ей было семнадцать, а Ролан был столь приятной наружности, что другие женщины глядели на неё почти с завистью.       Что он говорил? Она даже не слушала. В голове всегда был монотонный гул, который мешал ей разобрать слова на смыслы. Ролан так много вспоминал. Постоянно упоминал хозяйку, прозвища, врача, что их осматривал, других ребят. А Гретхен кивала и только лишь глядела на него, широко распахнув глаза. Иногда будто вспоминала его прежнего, и сердце странно сжималось, — и было это так ново и дико, что пугало. Сколько бы он не говорил, её память никак не возвращалась, и каждая его речь, приправленная эмоциями, вызывала только вздох. Лишь раз Гретхен почувствовала, как память каменными плитами вываливается на неё: Ролан болтал о своей новой жизни, дразнился улыбкой, и вдруг сказал, что женщина, с которой он живёт, часто приглашает на ужин чудовище. И добавил легко: представляешь, это очень харизматичный и добрый человек, а мы-то боялись!       Гретхен издала какой-то гортанный звук и отскочила от скамьи. Уж чудовище-то она помнила. Да и до сих пор боялась больше всего на свете. Поэтому его ирония и эта снисходительность перед её страхом показалась Гретхен омерзительной. Она едва удержалась, чтобы по-детски не топнуть ножкой, и развернулась, желая немедленно уйти.       Он вернулся через неделю. Пришёл в магазин Ванессы с букетом. Нелепо мялся на пороге, сжимая трогательные лютики. Гретхен, чья жизнь последние пару лет была окружена цветами, даже не взглянула. Механически запихнула их в вазу и, захватив с крючка пальто, вышла на улицу.       Вначале они молчали, — оба! А потом улица как-то лихо закружилась, и небо вспыхнуло ослепительной синевой перед глазами, а на плотно сомкнутые губы легли чужие. Гретхен ахнула и сдалась почти сразу, опуская ладонь на лацкан его пиджака.       Спустя время она, конечно, поняла, что Ролан был намного опытнее, но в то же время бесконечно стеснялся. Сколько ему было лет, когда его отдали той женщине? Как давно они вместе? Гретхен боялась спрашивать, и, чувствуя, его жадные ладони на своей заднице, понимала, что никогда не спросит. Её лихорадило от желания этих прикосновений, и она прекрасно знала, что всё закончится, если она напомнит ему об его реальности.       Крепко закрыв глаза, Гретхен усилием воли погасила эти воспоминания. Сейчас они были совершенно ей не нужны. Глупые и напрасные, хоть и ни разу не вызвавшие сожаление.       Она взглянула на письмо. Несколько строчек посвятила тому, как бродила по пустым улицам, вздрагивая от каждого звука. Хотела бы написать больше, позволив Леви тоже увидеть эту картину, но одёрнула себя, прекрасно понимая, что он-то знает те улицы намного лучше её. «И тогда я услышала голоса. В проулке ругались мужчины. Один говорил что-то про товар и склад, а другой его упрекал за опоздание. (Ну или я уже сейчас всё придумала, хотя мне кажется, этот момент я помню отлично). Смотрела на них, как под гипнозом, потому что боялась драки и хотела её. А я была уверена, что они собираются драться. Один мужчина даже сделал что-то… может, достал оружие. А потом была фраза, которая тогда показалась мне магическим заклинанием. Человек, который стоял спиной, громко сказал: «Я — аккерман, а ты смеешь тут…» То ли рот раскрывать, то ли нападать. Меня задело это непонятное «аккерман». Я не знала что это, но мужики испугались. Они попятились, будто даже в поклоне и сбежали. Я тогда, наверное, подумала, что хорошо было бы тоже владеть такой магией. Знаешь, чудесное слово, которое мешает тебя обижать. Могла ли я тогда знать, что эту фамилию, это магическое слово будет носить человек, который станет мне бесконечно дорог? Конечно, я ни о чём таком не думала! Я была подростком, что ужасно устал и проголодался. Уверена, что я даже думать ни о чём не могла, только и мечтала съесть что-нибудь. Наверное, пошла за этим человеком, что назвался Аккерманом. До сих пор перед глазами его худой вытянутый силуэт в бежевом плаще. Он шёл, запихнув руки в карманы, немного сгорбив спину. Я видела его чёрные волосы, торчащие из-под шляпы. Не помню, был он молод или нет, курил или нет, как быстро шёл. Даже не могу сказать, как долго шла за ним, перебегая от одного дома к другому. Наверное, я выглядела очень смешно. Конечно, сейчас, когда пишу это, понимаю, что он заметил меня сразу. Но что тогда помешало ему обернуться? Почему он шёл дальше? Быть может, привык к несчастным детям, что хвостом вились за каждым взрослым? Я сейчас могу солгать, потому что плохо помню ту улицу, но, кажется, там почти не было людей и стояла какая-то старуха. Она чем-то торговала, и человек встал возле неё. Когда он отошёл, то сделал всего несколько шагов и резко обернулся. Леви, как же я испугалась, когда его высокая фигура оказалась рядом со мной, а жуткое лицо расплылось в опасной улыбке. Я подумала, что это кто-то из тех мужчин, что ловили меня! Человек из борделя! Я подумала, что он меня ударит! И когда он схватил меня за платье, стала брыкаться. Я не могла иначе. У меня даже сомнений нет: я точно пыталась вырваться и оттолкнуть его. Странно, что он меня не стукнул, и наверное, эта мысль и заставила меня успокоиться. Те, кто ловил меня прежде, несомненно бы влепили пару пощёчин. А человек дёрнул меня пару раз, словно успокаивая, а затем спросил, кто я и почему иду за ним. Ты понимаешь, что вопрос был задан несколько иначе. Вероятно, он спросил «какого хера». Что же я ему ответила? Ведь даже писать тогда не умела. А что он сказал? Помню только его худое лицо, рот — странно, но улыбался от так широко, словно зубов было больше нужного. Ты назвал его «Кенни Аккерман», и сейчас, вспоминая его лицо, я пытаюсь соотнести его с тобой. Помнится, ты говорил, что он воспитал тебя. Как же… как же ты сказал? «Долгое время не знал, что мой дядя — это мой дядя». Получается, Кенни близкий тебе родственник, но не могу найти вашего сходства. Цвет волос и глаз быть может. Но мало ли на свете черноволосых? Я плохо помню Кенни, но в нём была какая-то агрессивная сила и стать»       Она с ужасом посмотрела на бумагу и торопливо добавила: «Я сейчас не хотела сказать, что в тебе нет стати. Просто Кенни был словно по-настоящему взрослым. То есть, ты тоже»       В комнате раздался сокрушённый вздох. Гретхен уронила голову на ладони и застонала. «Забудь»       Может, из-за тех воспоминаний, где её целовал другой, а главное из-за того, что память заставила её ощутить трепет, она испытывала неловкость и вину?       Гретхен потёрла пальцами виски. Нет, это всё беспредельная глупость. Злясь на себя, она пару раз агрессивно ударила карандашом по столу. «Оглядываясь на тот день, я впервые задумалась о том, что же именно подтолкнуло Кенни к его доброму жесту. Почему он вдруг не прогнал меня? Это случилось около 10 лет назад. Интересно, как давно он не видел тебя? Ты старше меня ровно на 7 лет, а мне тогда было 13. Получается, вы разошлись уже несколько лет как. Интересно, как прошла его жизнь? Вспоминал ли он о тебе?»       Опустила карандаш. Немного подумала и зачеркнула написанное. Через ещё несколько секунд оторвала этот фрагмент бумаги. «Кенни проявил благодушие, не знаю по какой причине. Он привёл меня в какую-то забегаловку или трактир. Кажется, места было много и длинные столы стояли в ряд. Светлый пол. Точно помню. Шла, смотря себе под ноги. Наверное, Кенни и шёл сюда, но по какой-то причине милостиво взял меня с собой. Стулья высокие, на столе — приборы. Я никогда не ела так. Не знаю, это память или воображение, но, кажется, я долго рассматривала нож и вилку. Кенни о чём-то говорил с кем-то. Они громко смеялись. Женщина, от которой пахло мылом, и что наверняка работала там, принесла для Кенни выпивку, а для меня какую-то еду. То, что было дальше, не помню совсем, но уверена, что набросилась на еду, как голодный щенок. Может быть, усталая и наконец сытая, я блаженно откинулась на спинку стула. Тогда я смогла рассмотреть Кенни получше. Это был человек, которого все боялись. Я говорю это точно, потому что даже сейчас он кажется мне опасным. Он вёл себя расслабленно, шутил, громко чавкал, фыркал, но при этом я точно знала, что лучше не трогать нож, когда он рядом. У него сработает рефлекс. Не знаю, как додумалась до такого, но я, знаешь, была абсолютно дикой, а мы умеем такое видеть. Сейчас расскажу тебе, что было дальше. Пожалуйста, поверь мне: я помню это очень хорошо, и меня даже пугает то, как отчётливо я всё запомнила. Быть может, именно это воспоминание вымело прочие. Я пила что-то горячее, — принесла та женщина, хоть Кенни и не заказывал. А в руке крутила то ли сушку, то ли печенье. Или, погоди, это был сухарь? Помню, что-то не крупное, мучное, чуть-чуть сладкое. Потом мне стало скучно, — наверное, женщина попыталась меня приласкать, а я дёрнулась и снова захотела сбежать. Потому что меня пугало всё. (Как ты помнишь, я тебе говорила, что однажды меня забрали у человека, что был мне дорог. А позже женщины от ненависти или просто ради смеха так драли мои волосы, что я до сих пор содрогаюсь, вспоминая это. Поэтому, конечно, если женщина из трактира коснулась моих волос, желая погладить по голове, то я сжалась, как зверёк, и приготовилась к драке или к побегу. Святая Роза, как странно вспоминать это! Неужели это была я? Неужели то было со мной? Но вернусь к тому моменту, потому что он кажется мне теперь важным. Я сидела, от скуки подкидывала в руке сухарь. Кенни пил или курил, а может, всё вместе. Не замечал меня, видно, выполнив своё странное доброе дело и забыв о нём. Но вдруг он что-то сказал. Или ругнулся. Помню только эмоцию — очень сильное удивление. Кенни кликнул женщину, — а вот её имя я не вспомню, но оно напоминало будто бы конфеты. Как же это странно! Женщина подошла и (пожалуйста, не подумай, что я сумасшедшая с нелепой фантазией, клянусь тебе, так и было) Кенни сказал ей: — Смотри. Я кинула сухарь ещё раз, и ещё, и лицо женщины стало бледным, будто она увидела призрака, а Кенни странно покряхтел, как очень старый человек. — Ты видишь тоже, что и я? — спросил Кенни. И женщина сказала: — Да, но это невозможно. Прошу, развей это безумие и скажи, что они видели? Почему женщина смотрела на меня почти со страхом, словно не верила? А твой дядя был будто и рад и ошарашен? Я с трудом читала эмоции, а память многое исказило, но что же он тогда ощутил? И что увидел? Девочка что-то подкидывает и ловит. Снова и снова. Почему после этого Кенни вдруг заговорил со мной, но уже не как с оборванцем, что приклеился к нему? Он спрашивал, как меня зовут — пришлось брать бумажную салфетку и писать корявое «грета», потому что могла только так. Спрашивал как здесь оказалась, сколько мне лет, — я не отвечала, и Кенни понял, что я не могу писать. Тогда он вздохнул и спросил, где мои родители. Я снова не ответила, и женщина с конфетным именем принесла бумагу и чернила, чтобы я рисовала. Но Кенни отмахнулся, потому что, смотря на меня, будто понял, что я не стану этого делать. Он точно видел во мне намного больше, чем мог дать немой подросток. Когда Кенни встал, чтобы уйти, он произнёс фразу, которая врезалась в меня настолько крепко, что я, боясь её забыть, написала на форзаце блокнота. Кенни сказал: ну значит судьба. Дико было слышать от него такое. Он ещё сказал это почти с облегчением. Но почему? О чём он подумал тогда? Кенни ведь совсем не из тех, как кажется мне, людей, что вначале кормят приставучих детей, а затем говорят о судьбе. Он что-то увидел в самом начале. И пытался разубедить себя всё время, пока я была рядом, но не смог. Как же это странно. Я посидела в том трактире ещё немного. Женщина принесла мне снова горячее питьё. А я не ясно как, но наверное, кивками и взглядами спросила у неё, кем был этот человек. Она сказала: — Да это же Кенни Аккерман, каждая собака знает. И засмеялась, будто правда каждая собака знала. А я смотрела как дурочка и никак не могла понять, кем надо быть, чтобы быть «аккерманом». Ты сейчас считаешь меня тупой, да? Но у меня не было фамилии, я была безграмотна, глупа и никто со мной нормально не общался. Наверное, женщина поняла, что я практически отсталая, и написала на той бумаге, что принесла ранее мне для рисования: «его зовут Кенни Аккерман». Я умела читать, поэтому на тексте лучше поняла её прошлые слова. И, вероятно, кивнула, поэтому она отошла. А я взяла чернила и скопировала волшебное «аккерман» на ту бумажную салфетку, где писала Кенни своё имя. Моя рука дрожала. И даже сейчас помню, как почему-то хотелось плакать, но я продолжала срисовывать (странно это назвать письмом) букву за буквой. Для меня это не было фамилией, это было талисманом на удачу, ведь это слово отпугивало врагов Кенни, а сам Кенни не причинил мне зла. Значит, я могу доверять этому слову? Ох, Роза, как я была наивна и глупа! И ведь ничего не переменилось, Леви. Помнишь, нашу встречу в магазине, когда Астрид озвучила твою фамилию? Во мне словно что-то сломалось и заново собралось за мгновение. Я вспомнила, как сжимала ту салфетку в руках, когда пряталась, как какие-то хулиганы, увидев её, оставили меня в покое, наверняка, не желая связываться с Кенни. Сейчас понимаю, что, когда кто-то видел у меня бумажку с его фамилией, то они полагали, что я под защитой, но тогда всё время думала, что это волшебное слово меня бережёт. Больше месяца я жила в куполе света, прогоняющего от меня всё зло. И, знаешь, мне понравилось. И когда ты пришёл, ты — Аккерман, я сразу поняла, что мне повезло, и я могу снова вернуться под тот купол света. Только не сочти меня эгоисткой за то, что вот так играюсь и вижу в твоей фамилии то, чего отродясь там не было. Это просто фантазия одинокого ребёнка, которому было очень страшно и который ждал чудовище. Что ещё сказать? Та салфетка превратилась в труху, но хорошо, что её хватило до того момента, когда Ванесса спросила моё имя. Она забрала мой талисман, но дала свою фамилию, и, я никогда не жалела об этом обмене. Но, Леви, как же это смешно, что я в кармане таскала фамилию Аккерман рядом со своим именем, даже не зная, что она твоя. Как сказал Кенни: ну значит судьба.»