Свято место.

      До чего же странная у соседей дочь!       Плохо, конечно, за чужую оградку заглядывать и детей обсуждать, но, посмотри, у всех малышня одинаковая, а эта только сидит на земле и траву щиплет. Как коза, чесслово. Тощая, длинная, глаза огромные и круглые, как пуговки у игрушечного зайца. Нет, очень плохо судачить за чужих детей, грех большой, но как смолчать о том, что в прошлом году она, трёхлетка, ушла за реку и исчезла на два дня? Искали всей деревней, ныряли даже — только рыбу потревожили, а в итоге сама пришла. Босая, в волосах листья, лицо чумазое. Сказала, что пряталась в норке. Папаша с мамашей охали, обнимали, даже не смогли спросить, что она ела и как выжила. Два дня в лесу за рекой — а там, понимаешь, чаща, все деревья во мху и темно так, что ничего не видно. Охотники говорили, что в ту часть и волки могут зайти, а про диких кабанов и вспоминать не стоит. Вон, месяц назад один такой перетоптал нам все огороды. А мелкая выжила. Сама.       И с тех пор к ней стоило бы присмотреться.       Она снова ушла.       Соседская девчонка, кто ж ещё? Шесть лет, а мозгов как у курицы. А может, это потому что родители её дебилы. Как ещё назвать тех, кто никак не может присмотреть за ребёнком? Он-то один у них, могли бы как-то приспособиться. А нет. Снова пропала.       В деревне её поискали без особого рвения — так зима ж. Февраль. На улице без тулупа никак. А она, мамаша говорила, ушла в домашней сорочке. Тут не искать надо было, а гробик заказывать. Холода в то время были жуткие, правильные хозяйки для тепла в оконные рамы пихали тряпок и под дверь, чтобы не дуло. Дрова были дороже всего. Общим решением ещё по осени договорились, чтобы все поленья хранились вместе (сейчас-то ясное дело, что только Роза от пожара и смерти нас сберегла), и в ту ночь папаша-недоумок пошёл в сарай за дровами. А она там сидит. Красная от мороза, руки-ноги дрожат, губы синие. Но живая. Снова два дня прошло. Где была, не сказала. Ничего не сказала, только трогала землю вокруг себя, будто что-то искала.       …Два ужасных события приключилось. Не ясно даже с чего начинать. То ли с коровы, то ли с пожара. Но будем по порядку.       Доярка шла мимо оградки, — она сама рассказала, поэтому вот всё как было, слово в слово, — а от туда выглядывает соседская девчонка и говорит: — А ваша коровка сдохнет.       Вот мразь мелкая! Знала ведь, что вся деревня благодаря этой корове и кормится. У нас творог-то самый лучший был. За ним даже из Стохеса ездили, и помнится, хотели большой заказ сделать, и в деревне думали, может, ещё бычка прикупить… Но это уже всё — былое. Доярка её, конечно, не послушалась. Девчонка всегда была со своими чудесами в голове, да и после её тех исчезновений некоторые стали говорить, мол, странная и чураться. …А корова утром померла. Стояла вечером здоровая, крепкая, а утром — хоп, дверь раскрыли в хлев, а она лежит уже холодная, и муха надрывно жужжит.       Доярка была не дурой и потребовала собрать совет деревни и выяснить, откуда восьмилетка могла такое прознать. Хотели родителей вызвать. А оно вот как получилося.       В ночь случился пожар, и пока колокол прозвенел, пока по деревне слух разошёлся, пока донесли воды с реки, всё уже и отгорело. Весь дом их сосновый, и эта оградка, и даже яблоня, за которую мы часто спорили, потому что тень от неё мне огород закрывает. Всё сгорело. И папаша с мамашей. Когда завалы разгребали, то нашли их останки: чёрные кости, смирно лежащие рядом, будто бы проспавшие свою собственную смерть. А девчонка снова выжила и ни капли не пострадала.       Как?       Никогда такого не было — чтоб в деревню да с помпой въехал человек со столицы. Шестёрка лошадей! Колокольчик звенел во всю округу. Экипаж остановился у пепелища, из кареты вышел столь изящный человек, что нельзя было придумать кого-то настолько здесь лишнего. Толстый, как кабан, шея розовая и блестящая, на голове светлые прилизаные волосы. Одет был в бархатный наряд, похожий то ли на сутану, то ли на платье. Когда шёл, постоянно пальцами перебирал бусы и что-то шептал. Может, молился, а может, проклинал за грязь и бедность. Потом глава деревни сказал, кто это был, никто ничего не понял, но человек высокой должности и статуса.       Он оказался каким-то двоюродным дядюшкой девчонки. Ходил слух, что её мамаша была из приличной семьи, даже вроде аристократического роду, но влюбилась, бросила всё и убежала сюда к нам, в нищету. В общем, седьмая вода на киселе. Пятое колено. Очередная история про несчастных дурочек.       А он толковый оказался, не бросил же ребёнка. Тут уж чего говорить? Узнал, что родня померла и сразу же приехал.       Помнится — нет-нет, никто не подслушивал, только может самую малость — когда садились они в карету, спросил у неё про пожар. — Я так сказала, — ответила девочка и потрогала руками юбку, будто опять что-то искала по невидимым карманам.

***

      Когда глаза тебя с рождения предают, учишься выискивать выгоду с того, что есть. И серый мир Сидни порой был полнее и красочнее, чем любой цветной. Он легко различал оттенки, даже отмечая схожесть одних предметов и разницу других. Так например, солнце чуть светлее золотых серёжек Кристины, но темнее волос Лины, что по слухам были совсем-совсем белёсыми. Сидни сравнивал цвета, почти с художественным усердием, и поэтому, когда пятого сентября в полдень увидел на небе круглый предмет, сразу понял, что это не солнце.       На предмет смотрелось легко. Даже не щипало в глазах — ещё один пунктик, почему это не солнце. И цвет — цвет был совсем другой. Не золото, не волосы Лины — даже близко не то. Сидни всматривался до головной боли и всё никак не мог понять, на что это похоже, а круг словно пульсировал изнутри, иногда даже, казалось, расширялся и переставал кругом быть. Цвет напоминал красный — розы, но не все, кровь, иногда Густав; и одновременно оранжевый — листья осенью, огонь, крыша дома на холме (хотя Кристина упрямо исправляла «охра!»). Небесный круг был и красным, и оранжевым, но с какой-то странной периодичностью, будто нерешительная женщина, что никак не могла подобрать платье на выход. — Ты чего? — спросил Густав, который отошёл вроде бы на минутку, чтобы купить табак, и оставил Сидни сторожить лошадей. — Куда смотришь?       Сидни кивнул вверх, в небо, на огромный оранжево-красный-хрен-знает-какой шар, который и не шар вовсе, а Густав только нетерпеливо мотнул головой. — Если там не кишки Эллы Штраллер, то мне не интересно.       Такая нечеловеческая отрешённость почти злила. Сидни хотел было ткнуть пальцем в небо, как самый настоящий деревенский оболтус, но огляделся и понял, что вверх смотрел только он. На оживлённой улицы Гермины никому не было дела до происходящего над их головами. — Это вижу только я, — буркнул себе под нос Сидни, честно говоря, не особо и удивившись. Потому что сразу решил, что просто окончательно ебанулся. Глаза всегда были его врагами, а этот вечный стресс, нервы до добра довести не могли. — Только я… — и ещё раз посмотрел на то, как шар, переливаясь, стал красным. — Всё в порядке? — спросил Густав непривычно заботливо, даже голову склонил на бок. — Да, сэр, — выдавил Сидни, хватаясь за поводья, — просто я… — вот скажет про шар, а окажется, что на небе ничего и нет, как потом в глаза смотреть? Точнее в глаз, а? Поэтому Сидни мотнул головой и залез в седло. — Немного утомился после дороги. Не часто мы столько едем верхом. — А-а, — выдохнул Густав, как показалось Сидни, разочаровано. — Буду гонять тебя на лошади по периметру Стен, — бросил, усаживаясь в седле, — для своего возраста ты слишком быстро устаёшь. — С вами устанешь, — простонал Сидни, уже забыв про странность в небе, потому что задница вспомнила, как больно было скакать больше трёх часов на хорошей скорости из Троста в Гермину, а он категорически не любил верховую езду, предпочитая ходить на своих двоих или трястись в повозках. Бросил взгляд на Густава, позволяя себе сменить лёгкую обиду за то, что подняли до рассвета и потащили хрен знает куда, на почти сострадание. — Шеф, а вы как? — Решил проявить заботу? — через минуты тишины спросил Густав, смотря на Сидни. — Давай спроси меня про раны, уточни, не болит ли что. Разрешаю завершить этот доверительный диалог вопросом, легко ли управлять лошадью, когда видишь только половину дороги. Но тут мы с тобой почти товарищи, не так ли? Ты, кажется, не видишь нихуя. — Я всё вижу, — буркнул Сидни.       За Густава он волновался по-настоящему, как можно волноваться за человека, который только покинул своё добровольное уеденение, похудевший до опасной слабости, лохматый и молчаливый. Он ведь почти ничего не говорил всё это время. Только раз сказал, что пора в путь, и кивнул на дорогу, будто ни время, ни удобства его не волновали.       Сидни покорно скакал рядом, иногда с ужасом поглядывая на тонкую руку, что спокойно держала поводья. Он и прежде понимал, что его работа включает в себя и защиту Ву, но теперь, когда стало ясно, что Густав в его-то состоянии вряд ли способен что-то сделать сам, становилось тревожнее. А ещё они ехали неясно куда и зачем. Густав даже не сказал, брать ли оружие. И сам — Сидни легко прощупывал взглядом одежду — не взял ничего. Скакали по лесным дорогам, лишь раз остановившись по нужде, и только на въезде в Гермину Густав будто выдохнул и стал привычно разговорчив. Сидни так и не спросил — боялся — откуда взялась эта тишина и что же тревожило шефа всю дорогу. А может и дольше, потому что с тех пор, как они вышли из суда, он говорил удивительно мало. — Всё да не всё, — нараспев сказал Густав, усмехаясь. — Дома кто считать будет?       Ах да. Сидни едва не закатил глаза — благо, Густав едет впереди и не видит. Едва они въехали в город, как Густав велел искать восьмой дом на Мариштрасс. Только улица эта оказалась длинной, как шланг, что лежал от центра до дешёвых спальных хибарок. Они начали, увы, с конца и теперь медленно возвращались в начало. Двадцатый, восемнадцатый, четырнадцатый. Сидни замедлился — а, это магазин, но номерок висит, вон, «Мариштрасс, 10». Молча спешились, Сидни передал поводья Густаву — тоже не сговариваясь, чисто технический шаг. Пошёл быстро дальше — девять, семь, шесть (бабка высунулась из окна, когда он подошёл и зыркнула так мрачно, что он едва не споткнулся о бордюр), пять. Назад. Пять, шесть (тюль дёрнулся, но бабка не показалась), семь, девять. Да блять. Между пятым и шестым небольшая дорожка, а за ней арка и калитка — кривые деревянные доски, даже на вид скрипучие. Сидни присмотрелся: и одноэтажный розовый домик, сахарно-ватный, почти детский. Лине бы понравился. Мариштрасс, 8.       Сидни глянул на Густава, ожидая какой-то команды, но тот, зажав самокрутку губами, крепко привязал лошадей к дереву. Кивнул на дорожку. Идём. Вокруг никого. Только какие-то дети пинали мяч да с такой поразительной ленцой, что казалось, вот-вот заснут. Сидни огляделся — в окнах тоже никого. Да и день ведь, все, кто мог, на работе. Только дети и бабки дома. Калитка, правда, скрипнула, и Сидни испуганно глянул на Густава, — блять, проще было пройти с выстрелами и залпами. Но Густав только насмешливо дёрнул плечом.       На пороге розового дома два горшка с цветами. Густав осмотрел один, даже землю пощупал — влажная, только недавно поливали. Вскинул голову и кивнул на замок. — Давай. Чего ждёшь? — Шеф? — протянул недоверчиво Сидни. — День на дворе. — И что? — Взламывать жилой дом средь бела дня — так себе идея. — А ты постучись, — улыбнулся Густав с таким видом, словно у него где-то и гостевой тортик запрятан. — Слуги-то точно дома.       Сидни медленно моргнул, быстро соображая, что оружия у них нет, пришли днём — чем Роза не шутит, может быть, правда, в гости?       На стук сразу же вышла немолодая коренастая тётенька неясного возраста с туго затянутыми в пучок волосами. Сидни глянул быстро, отмечая коричневое форменное платье и аккуратный золотой значок на груди. Такие цепляли слуги, которых предоставляли в найм. Стоили они дорого, к хозяевам и дому не привязывались, зато молчали. Обычно таких слуг брали в дома, куда приводили любовниц, и, едва мысль возникла в голове, как Сидни нервно покосился на шефа. Да нет… глупости. А тётенька, нетерпеливо раздув розоватые ноздри, будто давая понять, что ей категорически не нравится, что незнакомцы, пахнущие дорóгой, тревожат её дневной покой, коротко спросила: — Вам назначено? — А это какое-то министерство и надо заранее договариваться? — живо поинтересовался Густав и совершенно нагло потрогал значок. — Флориш, верно? Будь добра проводи нас к хозяйке и не задавай вопросов. Мы устали с дороги, и твоё дело — принести нам вина. Хотя сомневаюсь, что здесь что-то найдётся. Эй, Сидни, может, стоило захватить по пути? А то, правда, странно вот так… с пустыми руками.       Сидни покачал головой. Воздух странно мерцал. И наверное, служанка тоже это ощутила, потому что ловко отступила, пропуская их в дом. И сразу же закрыла дверь, будто боялась, что за ними войдут ещё и другие. Дом внутри был прост, как и любой съёмный, — Сидни сразу понял, что это ничья собственность. Банк взял моду владеть десятком квартир и домов в разных регионах и под большие суммы сдавать их в аренду. Собственником по сути была корона, и деньги, чаще всего немаленькие, шли через банк в казну.       Зал был маленький с круглым столиком в центре, круглыми табуретками, круглой люстрой и круглыми цветочными горшками. Киноварный оттенок стен сочетался с бежевой скатертью, а тёмное дерево мебели с паркетом. На диване, удобно вытянув ноги, спиной к входу сидела женщина, и кремовая плетённая шаль ниспадала, оголяя её шею и плечи. — К вам посетители, — оповестила служанка, некрасиво кривя рот, будто слова кислились на языке. — Будь добра, принеси мне холодной воды, а им чего покрепче, — простонала женщина, не оборачиваясь, и по голосу её Сидни понял, что она ни капли не удивлена. — Вы же пьёте херес? А то, наверное, здесь есть только он. Знала бы о вашем визите, то позаботилась бы заранее. Впрочем, — она вскинула руку и погладила пальцами спинку дивана. — Это ваша оплошность, господа: о визите надо было предупреждать, — и Сидни ощутил тошноту, когда она потёрла три пальца о большой, словно на подушечках была невидимая грязь. — Элла, — выдохнул он, — так вот куда… — О, голубчик, — она наконец обернулась. — И я тоже рада тебя видеть. Прости, что не могу приветствовать стоя. Ужасно плохо себя чувствую. Флориш, поторопись, я очень хочу пить. — Элла, — выдавил Сидни увереннее и посмотрел на шефа, — вы могли бы сказать. — Не мог, — отрезал Густав, обходя диван.       Элла Штраллер подурнела. Она и прежде не отличалась красотой, но сейчас в ней было что-то по-настоящему страшное, будто, смазав с неё косметику и лоск жены богатого человека, в ней раскрыли нечто совершенно постное. Лицо в розовых пятнах и часть длинной шеи, нос, который на фоне общей отёчности, стал вдруг казаться ещё длиннее, водянистые жуткие, как у рыбы, глаза, непропорционально пополневшие ноги, которые она накрыла пледом. — Здравствуй, — прошелестела на выдохе и потянула руку к Густаву с такой нежностью, словно правда его ждала и была даже рада видеть.       Сидни замер, бросая взгляд то на эту руку, то на плед, угол которого лежал на животе Эллы, то на плотно сомкнутые губы Густава. Этого не может быть, не может, блять, нет-нет-нет. — Ты беременна, — сказал наконец Густав, и Сидни не выдержал — вскинул голову к потолку. — Да, — откликнулась Элла счастливо. — Срок совсем маленький, но я уже чувствую там маленькую жизнь. — Её ресницы затрепетали, и она посмотрела на Густава взглядом, полным нежности. — Хочешь коснуться? Это ведь твой ребёнок. — Да блять! — закричал Сидни, чувствуя, как в голове что-то с треском лопается. — Да блять, блять.       Как же дико они все смотрелись в глазах служанки, что вернулась с подносом. Элла, выглядевшая резко свежо и радостно, молчащий Густав, и Сидни, что мерил крупным шагом комнату и всё матерился и матерился, пока не выдохся. И под конец сел на кресло, впиваясь взглядом в бутылку хереса. — Отлично. Хоть бухло есть.       Служанка поставила поднос и торопливо вышла, верно решив не мешаться. Сидни взял бутылку, открыл и хлебнул с горла. От злости даже не подумал, что Густав, может, тоже захочет. Впрочем, да пошёл он.       Сидни глянул на совсем ещё незаметный живот Эллы.       Вот сука, а.       Ему захотелось снова кричать и ругаться, обвиняя Густава. Ведь говорил, что не помнит, сомневался и даже — чёрт — внушал доверие. А на деле, не только засунул член в мерзотнейшую женщину, но и не соизволил вовремя вытащить. — Ну, чего ждёшь? — улыбнулась Элла, и плед сполз вниз. — Врачи говорят, что я довольно слаба, поэтому заставляют соблюдать режим. Но мы-то знаем, что этот ребёнок будет очень сильным. — Ещё бы, — фыркнул Сидни.       А Густав всё так и стоял, молча смотря на живот, и в его взгляде не было ни радости, конечно, ни удивления, и лишь, когда он выдохнул, склонив голову, Сидни понял, о чём был этот взгляд. — Какая мерзость.       Бутылка ударилась о поднос. Элла дёрнула головой и резко подобралась, поправив шаль. — Мерзость? — её голос трогательно дрогнул. — Я, конечно, понимаю, что беременная женщина не эталон красоты, но ты бы мог быть чуть деликатнее.       Густав посмотрел на неё, склонив голову на бок, будто учёный, который пытался понять, с какой стороны лучше подойти к объекту довольно важного, но противного эксперимента, а потом выдохнул: — А пусть Флориш принесёт чаю. И с лимоном, пожалуйста.       Элла медленно моргнула. Шаль плавно скатилась, обнажая белую спину и плечи. Странно, но ей удавалось сохранять самообладание и выглядеть хозяйкой дома в интересном положении, что случайно попала в довольно необычную ситуацию, которую, впрочем, легко исправить парочкой фраз и десертом. Отправив Флориш за напитком, Элла расстерянно посмотрела на свой ещё совсем незаметный живот, будто до сих пор не верила и каждый раз удивлялась, а затем, хлопнув ресницами, обратилась к Густаву: — Мужчинам свойственно отрицание столь щекотливой ситуации. Мой брак… твой брак… Наши семьи у всех навиду, а слухи разлетаются быстро. К твоему счастью, дорогой, я проявила редкую для женщины смекалку и покинула город.       Сидни вздрогнул, чувствуя, как всё тело лихорадит. Он не понимал, почему эта женщина ведёт себя так, словно был какой-то сговор, не понимал, почему молчит Густав. Когда служанка принесла поднос, над которым клубился пар, Густав лишь кивнул в благодарность и самостоятельно расставил чашки. — Но, — продолжила Элла, опуская босые ноги на красный ковёр. — К моему счастью, ты оказался не так труслив, как можно было подумать, и явился сам. Хотя, быть может, ты надеялся, что эта благодать нас не коснулась, и я не ношу под сердцем твоего ребёнка. М, — она вскинула на него свои коричнево-зелёные глаза, — что скажешь? — Здесь воняет, воняет залетевшей самкой.       Элла дёрнулась назад, будто Густав её толкнул, и прижалась спиной к дивану. Её лицо словно трескалось на части, отделяя всё эмоции — добродушие, ласка, вежливость, мягкость отсекались, точно их срезали ножом. — Как грубо говорить это о матери твоего ребёнка. — Виктор знает? — спокойно спросил Густав, отрезая ножиком дольку лимона. — Он считает, что ребёнок его, — выдохнула Элла, прикрывая глаза. — Поэтому было легко уговорить отпустить меня сюда. Наплела про нужный отдых, — её губы дрогнули в улыбке. — Всё лучше, чем слушать его разговоры про бизнес. — Значит, не знает, — эхом откликнулся Густав, и долька плюхнулась в чай. — Угу, — он взял чашку и посмотрел на Сидни, что стоял, скрестив руки на груди, и буравил взглядом комнату. — Идиот её муж, конечно, полный, и мы в нём ошибались.       Сидни тряхнул головой, понимая, что обратились к нему, и несколько раз моргнул. — О чём вы? — тон его, звонкий и резкий, лучше прочего говорил о том, что он до сих пор зол, но Густав лишь примирительно улыбнулся. — В чём ошиблись? — Я-то думал, психанул мужик, как узнал, что баба его изменила. Решил устроить мне долгую увеселительную программу. — А, — кивнул Сидни, — вы думали, что это Виктор нанял тех полицейских, чтобы вас пытали? Но… — И даже я бываю глуп, — дёрнул плечом Густав и поставил чашку на столик. — А в последнее время — слеп. Это ты, — он сел на край дивана, скромно, словно посетитель госпиталя, опустил руки на бёдра. — Элла, это ведь ты, да? — она только открыла рот, как Густав качнул головой и почти с нежностью коснулся рукой её плеча. — Хочешь я расскажу всё, как было, а ты можешь просто кивнуть? — Я мо… — Тихо, — прошептал он, прижимаясь носом к её щеке, и Сидни заметил, что Элла словно перестала дышать. — Тебе не стоит тратить энергию на разговоры, вдруг этот стресс повредит малышу. Я всё сделаю сам. — Его правая рука легка на плечи Эллы, обнимая их, а левой он взял чашку. — Во-первых, тот псих на балу… его пустила ты. — Чего? — нахмурился Сидни. — Это так очевидно и так стыдно, что я не сообразил раньше. Я шёл в одну сторону, Элла шла в другую, мы встретились где-то посередине, — он усмехнулся, будто выдал хороший каламбур, — но я-то двигался от входа. Зачем ты выходила, Элла? Захотелось воздухом подышать? Я смутно вспоминаю твоё сверх меры откровенное бежевое платье, в котором ты казалась голой. Интересно, я тогда спутал тебя со шлюхой или моё тело настолько желало секса? — Твои попытки меня оскорбить звучат жалко, — мягко улыбнулась Элла. — Я не оскорбляю, сравнивая со шлюхой, — вскинул руки Густав. — В моих борделях работают лучшие женщины на свете. Но мы о другом. Мы ведь о тебе, да? — он снова приблизился к её лицу и коснулся губами мочки уха. — Скажи, тебе было хотя бы хорошо тогда? — Ты слишком быстро кончил, — Элла закрыла глаза. — Но тебе хватило, чтобы залететь? — засмеялся Густав, обнимая её сильнее. — Вы с Виктором, что, не хотели детей? Он как-то говорил мне, что ему нужен наследник, а жена это по сути инструмент. Согласен, унизительная глупость, но за него вышла ты. Так вот, мне любопытно, почему ты смогла понести после сумбурного секса в каком-то углу, но не в ваших идеальных спальнях с мужем, где всё, уверен, расставлено так, чтобы ты порадовала мир целой дюжиной малышей Штраллеров? Почему, Элла? — его ладонь опустилась ей на грудь. — Или твои грязные ручки умеют не только травить в шутку, как ты сделала на том обеде? Ты подмешиваешь что-то Виктору, верно? Или сама принимаешь перед вашим каждым разом? Когда именно? Когда он выходит в ванную? Когда развязывает галстук, стоя у зеркала? Скажи, Элла, я хочу знать. — К чему это? — она снова улыбнулась и повернула к нему голову. Их лица соприкоснулись. — Хочешь влезть в мой брак — не стоит. — Технически я уже в него влез, — хмыкнул Густав. — Но ты права, несчастного Виктора трогать не будем. Я ведь верно понимаю, что ты хотела забеременеть от меня? И тут я, право, теряюсь. Смотри, — он чуть отодвинулся и задумчиво погладил щетину. — Я человек богатый, но бездетный, и мать моего ребёнка по сути должна получать всякие средства. С этой стороны твоя цель была бы вполне логична, но зачем тогда устраивать цирк с пытками? — Густав откинулся на спинку дивана и, вскинув взгляд, обратился к Сидни: — Я много думал, и это было всегда на поверхности. Нужен был кто-то достаточно богатый, властный и отчаянный… до глупости отчаянный. Сперва я винил Виктора, но были небольшие сомнения, потому что он немного труслив. Такая месть за честь требует смелости и даже вероломства. У него не хватило бы яиц. Но ты, Элла, — он, улыбнувшись, снова коснулся кончиком носа её бледной щеки. — Радость моя, ты достаточно ебанутая для такого. Им не нужна была никакая информация, просто долгая пытка над тем, кто не может умереть. Ты хотела меня отравить, но не для того, чтобы убедиться в моём бессмертии, а чтобы посмотреть. Ох, Роза, — простонал Густав, зажмуриваясь, — ты — садистка. При чём утончённая и прекрасная, — подхватил её руку и прикоснулся губами к пальцам, заглядывая в глаза. — Только я одно не пойму, откуда ты знаешь о моём бессмертии.       Элла некоторое время смотрела на Густава, на свою тонкую руку в его руке, а затем, громко выдохнув, отодвинулась. — Достаточно. — Она встала, запахивая шаль, бахрома которой касалась пола. — Ты нашёл не ту аудиторию, Густав. Может, на суде такое сработало, но я уж точно не куплюсь на твои речи. — Так ты знаешь, — кивнул Густав. — Разумеется, — она пренебрежительно дёрнула плечом. — Ты ведь должен понять, как мне тут скучно и тоскливо, да к тому же, меня интересует судьба отца моего ребёнка. Неужели ты правда думал, что я могу быть столь жестока к малышу? Меня пугала даже мысль, что он тебя никогда не увидит, — Элла судорожно выдохнула, нежно касаясь живота. — Я рада, что всё обошлось, и ты нас посетил.       Густав немного помолчал. Его чай уже остыл, только порыжевший лимон покоился на дне чашки. — Ты пытала меня. Не своими руками, конечно, но… — Разве это важно? — резко обернулась Элла, сияя такой чудесной широкой улыбкой, что Густав вздрогнул. — Брось, мало ли какая глупость взбредёт в голову молодой женщине? И вообще-то, дорогой, это ты меня страшно разгневал! На том деловом обеде в ответ на мою шутку ты разродился такой тирадой, что Виктор целую неделю в наказание не покупал мне ничего. Да, я поступила глупо… дважды. Но к чему эта болтовня? У меня под сердцем твой ребёнок, и это должно быть важнее всего. Или я не права?       Сидни прикрыл глаза. На ощупь взял со стола бутылку и глотнул хереса. Поморщился, чувствуя, как потеплевший алкоголь ударяет в голову. Элла Штраллер пугала его. У неё не было ни вооружённых людей, ни пистолета, ничего, что могло бы вызвать опасение у парня, что привык к стычкам, но даже сейчас, ослабленная беременностью в домашнем наряде, она казалась чудовищным зверем. — Ясно, — выдохнул Густав, поднимаясь на ноги. — Я, кажется, снова недооценил женщину. Решил, что ты садистка, а ты — психопатка. И странно, что это говорю я, — он усмехнулся. — Плевать тебе на этого блядского ребёнка, Элла. Ты пыталась узнать обо мне у Лины, вероятно, у кого-то ещё. Ты знаешь так много, и я удивлюсь, если ты не знаешь… — Густав подошёл к ней и легко приобнял за плечи, — что меня трясёт от омерзения, когда я думаю о своём ребёнке.       Брови Эллы поползли вверх, а на губах заиграла блаженная улыбка. — Хотела бы тебя удивить. — Но нет? — Нет, — она обернулась к нему, и они оказались так близко, что со стороны правда могли напомнить любовников. — Я знаю о тебе всё.       Комната слабо качнулась, и Сидни подумал, что сглупил, выпил лишнего, а может, даже состарился в свои семнадцать, и от волнения и стресса шибануло давление. Но внимательно посмотрев на Эллу, он заметил, что она вся сжалась, как мышь под веником, и лицо её разом лишилось всех напускных эмоций. — Если я умру, Густав, — звонким голосом произнесла Элла, — то мой адвокат будет обязан раскрыть мою волю. Я оставила пару писем для своей же безопасности — адвокату и ещё человеку, и поверь, они настолько далеко от твоего круга и настолько независимы, что ты их не найдёшь, даже перерыв всю землю. — И что же в этих письмах? — Твой маленький секрет, — улыбнулась Элла, снова потерев пальцы. — И если я умру, этот секрет узнает твоя жена. — Боюсь, поздно, Кристина знает и так слишком много, — усмехнулся Густав, но Сидни видел, как помрачнело его лицо. — В разведке работает кто-то рыжий и голубоглазый, прям как ты. Будет так жестоко не сообщить Кристине об этом, зная, как долго она страдала по своему так странно умершему ребёнку.       Элла сделала шаг в сторону, и лицо её вновь сияло блаженной нежностью, как лампада в часовне. Вздох, склонённая голова, тёмно-русые волнистые волосы падают на плечи, пальцы двигаются едва уловимо, но Сидни передёргивает от отвращения. Он поджал губы и опустил руку на ремень. И в этот момент странные глаза Эллы Штраллер посмотрели прямо на него. — Что, мальчик, давно не видел мертвецов? — Ч-что?.. — вздрогнул Сидни, и тут же в голове возник образ его покойной сестры, что, как живая, была в его комнате. — Откуда ты знаешь, ведьма? — Уж ведьмой-то меня называть не стоит, — тихонько засмеялась Элла. — Я… — она снова потёрла пальцы, — всегда забываю это слово. Очень старое, древнее слово, оно словно ломается на языке. — Какое слово? — напряжённо спросил Сидни, не отводя взгляда от её рук. — Слово, которым меня назвал голос в лесу, — она вздохнула, словно разгневанная тем, что они про это не знали. — Мне было около трёх или четырёх лет, и я встретила голос, что позвал меня гулять по лесу. Мы шли очень долго, а я совсем не устала. И человек всё говорил и говорил, говорил и говорил, и когда мы вернулись в деревню, он сказал… А! Я вспомнила. Я — пророк. Вот это слово. И ведь правда, ломается на языке? Вы только послушайте!       Сидни не выдержал и в панике посмотрел на Густава, надеясь, что эмоции шефа хоть как-то помогут ему совладать с информацией, но Густав выглядел совершенно равнодушным. Он даже потянулся ко второй чашки чая, хоть и вода уже совершенно остыла. — Пророк, значит, — кивнул, отрезая лимон. — Что-то типа гадалки? — Столько лет прожил, а до сих пор не понимаешь, — поджала губы Элла. — Ты хоть раз спросил себя, откуда взялось то пророчество?       Густав замер, его рука сдавила чашку так, что побелели костяшки пальцев. — Ты и это знаешь. Кто бы сомневался… — Я его озвучила, — сообщила Элла, и Густав, сглотнув, внимательно посмотрел на неё. Как показалось Сидни, впервые вполне серьёзно. — Мир большой, Густав, но некоторые вещи всегда предрешены. Мне было не больше трёх лет, когда голос сказал мне о самом важном пророчестве. Но знаешь, ведь слова, не озвученные пророком, остаются ничем, но что могла понимать маленькая я? — она подошла, шлёпая босыми стопами по паркету, и сказала: «Всё, что ты задумал, свершится. Любая женщина будет твоей. Твой ребёнок тебя погубит». — Лицо Густава было совершенно пресным, но в глазах словно мелькнули искры старого костра. — Так странно понимать, что была бы я старше или умнее, всё случилось бы иначе. Вся эта история никогда бы не свершилась. Хотя к нашей общей радости, — взгляд опустился вниз, к ещё вполне плоскому животу, — всё случилось так, как надо. — Гнида, — выпалил Сидни. — Лучше уж сука. Хотя… — она положила ладони на грудь, — можно ли слуге оскорблять женщину хозяина? Мать его ребёнка? А как мы понимаем, я ещё долго буду жить и радовать вас своим трогательным положением. К слову, — она очаровательно улыбнулась, — скоро прибудет доктор, вы можете остаться и убедиться в моих словах. — Да, доктор, — задумчиво произнёс Густав. — Господин Рилар, я с ним недавно познакомился. Чудесный человек с отличной хваткой.       Сидни шумно выдохнул. Если бы Элла знала Густава по-настоящему. Не эти дурацкие слухи или пророчества. А его лично, то эта реплика бы её насторожила, но женщина, прогружённая в радость своей победы, не могла уловить сути. Она даже не удивилась, а может, и не заострила внимание на том, что Густав знаком с её врачом — никому не известным человечком с Гермины. — А ты знала, что Рилар раньше был неплохим хирургом, но потом понял, что дамы в положении контингент благодарнее?       Элла лишь пожала плечами. Совсем неинтересно. Снова не поняла. Упустила. — Он переквалифицировался за пару лет, но навыки-то никуда не делись. Зашивает отлично, режет ещё лучше.       Элла прикрыла рот ладонью, подавляя зевок, и глупо посмотрела на Густава. — Зашивает, что, милый? — Ножевые раны, — сказал Сидни и с грохотом закрыл входную дверь.       Бум — хлопнули створки.       Клац — щёлкнула чашка, ударившись о блюдце.       Элла резко повернулась к Густаву, но даже не смогла заметить, как он подхватил нож, которым резал лимон, и не успела увернуться, когда он приобнял её, загоняя лезвие вниз живота. Сидни поморщился, наблюдая за тем, как нож вошёл по самую рукоять. Элла дёрнулась всем телом, то ли в судороге, то ли пытаясь вырваться, но Густав обнял её крепче и зажал рот ладонью. — Умоляю, только не кричи. Ты же знаешь, что всем абсолютно плевать. Твоя Флориш и пальцем не пошевелит.       Густав двинул рукой, и нож вышел с противным чавкающим звуком. На красный ковёр брызнула бордовая струя крови. Элла ниспадала вслед за ней, но Густав поддерживал её, не давая упасть. В дверь постучались. — А вот и доктор, — улыбнулся Густав.       Сидни быстро выскочил из комнаты, не позволяя служанке заглянуть внутрь, а вернулся уже с низеньким человеком, лицо которого почти полностью скрывала густая чёрная борода и густые брови. — Д-доктор, — выдохнула Элла, когда Густав убрал руку от её лица, и снова дёрнулась. — Помогите мне! — Конечно-конечно, — суетно закивал врач, опуская коричневый саквояж на столик. — Ох, блять, не могли дождаться меня? — спросил он, смотря на рану, которую Элла отчаянно прикрывала рукой. — Немного выше и она бы умерла. — Оскорбляете, — закатил глаза Густав, — уж ножом пользоваться я умею. — Умеете? — фыркнул врач, и застёжка саквояжа хрустнула в его пальцах. — Да чего вы стоите? — он бросил взгляд сверкающих чёрных глаз на Сидни. — Положите её уже, а то бедняжка сейчас истечёт кровью.       Из саквояжа появились разные склянки, марлевые платочки, пара перчаток, свёртки, которые таили в себе длинные иглы и зажимы. Щёлкнула о запястье резинка перчаток, взгляд быстро прошёлся по ране. — Что ж, мои комплименты, сэр. Ставлю бутылку коньяка на то, что вы попали точно в матку. — Я, наверное, задел и другие органы, — признался Густав, наблюдая за тем, как лоб Эллы покрывают крупные капли пота, а сама она закатывает глаза, теряя сознание. — Вы сможете это исправить? Мне хочется, чтобы эта женщина выжила. — Непременно, — кивнул врач, опуская на лицо Эллы марлю, пропитанную хлороформом. — Для моих талантов и ваших денег нет ничего невозможного.

***

      Город вуалью накрывали сумерки.       Откуда-то с центра доносился колокольный звон, и Сидни, смотря на то, как клубился закат, как лучи, заходящего солнца мазали по каплям крови на асфальте, был готов немного помолиться. — Когда уже всё закончилось, сэр, — сказал он охрипшим голосом, — я замечу, что вы были довольно жестоки. Это же просто ребёнок.       Он нервно сглотнул, когда Густав обернулся и приблизился к нему. Зажмурился — ударит или не ударит. Нет. Тёплое дыхание опалило щеку. И Сидни вздрогнул, когда Густав опустил голову ему на плечо. — А то, что делали со мной, это не жестоко? — рыжие кудри щекотали кожу.       Сидни хотел раскрыть глаза, чтобы убедиться в том, что это правда происходит, но кровь капала с кулака Густава слишком громко. Он боялся увидеть бордовый сгусток слизи, которую вырезал доктор и отдал Густаву, точно сувенир. — Она ведь отомстит, — озвучил то, о чём оба думали. — Это будет сложно, — сказал Густав, и они пошли дальше. — Элла проворонила свой главный козырь, поэтому у неё сейчас нет ничего, чем она могла бы мне навредить. А если она разболтает мой секрет, то полностью развяжет нам руки.       Они шли по улочке, где не было никого. Только пару раз Сидни вздрогнул, услышав голоса, что тут же исчезли в проулке. Он не знал, куда они идут, и что ищет Густав, но думал только о том, что за ними остаётся далеко не метафорический кровавый след. — Это было так легко, — вдруг сказал Густав. — Я убил своего ребёнка, даже не задумываясь. Почему с ней так не вышло? — Шеф, у меня есть версия, — промямлил Сидни, доставая из нагрудного кармана портсигар. — А что если пророчество Эллы было о другом ребёнке? Вдруг жизнь так иронична, что имелся в виду её ребёнок от вас?       Густав остановился. Вскинул голову на небо и усмехнулся, как почудилось Сидни, немного облегчённо, но через секунду усмешка обратилась в скуку. — Чего ты хочешь? — утробно спросил Густав, опустив взгляд, — ничего изменить нельзя, разуй глаза, пока эти иллюзии тебя не убили. — А что я должен увидеть? — сердито спросил Сидни.       Из угла вышли три тощие собаки, обмахиваясь хвостами. Первая чуть хромала, но явно была вожаком. Густав задумчиво окинул её взглядом. — Моё бессмертие это уже не моя игрушка, слишком много людей об этом знает. С одной стороны у нас есть Штраллеры, хотя никак не могу понять, стоит ли серьёзно относиться к Виктору, но Элла опасна даже сейчас. С другой — разведка, где Эрвин Смит каким-то чудом остаётся одновременно бравым командором и лютой мразью, с которой мне было бы интересно иметь дело. — Эм, — осторожно начал Сидни. — А она относится к разведке? — Нет, — после паузы качнул головой Густав. — Но я и самостоятельной единицей её не считаю.       Собаки приблизились и теперь осторожно кружили рядом. Густав присел на корточки, и кровавый сгусток медленно сполз с его ладони. Хромая собака вначале недоверчиво принюхалась, а затем опасно клацнула зубами. — Девочка всего лишь часть заговора. — Она вас ненавидит. — Подумаешь, — улыбнулся Густав, наблюдая за тем, как пасть собаки становится розовой от крови, перемешанной со слюнями. — Для взрослой барышни понадобится пёс покрупнее.       Сидни, услышав это и усмешку в голосе, сжал пальцы в кулак. — Ты стал мягким, — сказал Густав, хоть был к нему спиной и заметить руки не мог. — Что-то случилось? И о каких мёртвых говорила Элла? — Я видел призрака, — неохотно ответил Сидни. — О как, — Густав встал и, отряхнув брюки, глянул на парня. — Может, это то, о чём говорила Августа. — Хм, — брови Сидни поползли вверх. — Она предупреждала вас о мертвецах? — Не совсем, — нахмурился Густав. — Болтала что-то про то, что мёртвые типа не уходят до конца, а кто-то и возвращается. Я особо не слушал. — Ещё бы, — цокнул Сидни, — вы никогда ничего не слушаете.       Они пошли дальше. Когда не слышишь звук капающей крови, идти проще, и Сидни расслабленно выдохнул. Улицы сменяли одна другую, и в какой-то момент он понял, что они делали круг. Вот снова Мариштрассе, одноэтажные домики, редкие деревья и лошади, что от скуки жевали листья. Сидни не спросил, зачем они так шли, и почему Густаву понадобился столь странный променад. Просто отвязал лошадей, стараясь не смотреть в ту сторону, где стоит дом под номером восемь.       Обратная дорога была медленнее. Сидни знал, что теперь Густав никуда не торопится, и, хоть Ву ничего не говорил, было ясно, что он ощущает себя хотя бы немного отомщённым. Лошади ехали по широким тропам, меж кучерявых кустарников, на которых оранжево горели ягоды, вдоль патиново-зелёного ручья. И вечернее небо было тяжёлым и фиолетовым, как свежий синяк, только полумесяц светлел вдали.       Сидни точно знал, что красно-оранжевый шар до сих пор там, горит и издевается над его глазами. Но боялся смотреть на небо, понимая, что ему известен и цвет, которым сейчас пылает неизвестный объект.       И как в самой драматичной истории, судьба, конечно, не нашла времени лучше: им навстречу выехала дребезжащая телега, на которой ехали мужчина и маленькая девочка. Кляча еле скакала, и казалось, шибутная девочка могла быстрее дойти сама, но сидела подле отца. Её золотистые волосы заплетены в тоненькие косички, а на коленях свежие ссадины. Отец управлял одной рукой телегу, а другой прижимал дочь к себе, поглаживая широкой ладонью по тёплой макушке. Мгновение, дежурные кивки и телега скрылась позади.       Сидни не выдержал — посмотрел пытливо на Густава: дрогнет, не дрогнет? дрогнет, не дрогнет?       Густав пришпорил коня и поскакал быстрее.       Точно.       Красный.