Свято место.

      Как страшно она упала.       Вскинула руку, пытаясь найти опору, и повалилась назад. Одна ступенька, вторая, третья, бах-бах. И отвратительный треск в конце, от которого у Леви сердце подпрыгнуло с такой силой, что он не выдержал и рванул к ней, прям через ступеньки, ни о чём не думая даже. Сел на корточки, хотел ощупать её, как ребёнка, на предмет ушибов, убедиться в том, что она цела, но Грета бросила на него испуганный взгляд и дёрнулась в сторону. Будто это он был виноват в том, что она упала с лестницы.       А он и виноват.

***

      День был хуёвый. Да и жизнь тоже. Спустя годы Леви осматривал событие того летнего вечера, словно листал фотокарточки в альбоме, и никак не мог понять, а был ли шанс поступить иначе? Была ли вероятность, хоть крошечная, что их линия не пройдёт этот участок? И каждый раз он с грустью понимал, что это было невозможно: и он, и Грета были обречены, как два грешника, на это жерло.       Но стоит начать по порядку, потому что день был абсолютно сумасшедший и в тоже время последний в череде спокойных. По крайней мере, все ещё были живы.       Её письмо, написанное лёгким почерком — Леви всегда казалось, что она едва касается листа, — лежало на его столе. Ни конверта, разумеется, ни штампа. Два дня с тех пор, как впервые увидел это письмо, и периодически снова возвращался к нему. Леви казалось, что это была какая-то шутка, ну, ирония судьбы: ведь вот оно как всё обернулось — мелким он встретил Густава, а Грета встретила Кенни. Был бы Леви человеком сентиментальным, то потратил бы время на размышления, не является ли это частью общей драмы и предопределённостью их судеб? Но Леви был, конечно, от этого далёк. Читая её письмо, он лишь запоминал сухие факты и мысленно отмечал про себя какие-то детали, хотя правда был этой историей удивлён. Он вспомнил, каким видел Кенни, будучи подростком, и сравнил с тем, как описала его Гретхен, — очень похоже. Усмехнулся. А потом обратил внимание на рассказ Гретхен про заведение, куда её привёл Кенни, — Леви смутно помнил то ли бар, то ли таверну, куда Жнец любил заходить. Может, это оно? Может, он тоже был там, только намного раньше?       Леви не знал, что ответить Грет на эту историю: рассказать что-то своё? Леви так себе рассказчик. Ответить эмоцией — какой? Он был взрослым человеком, но некоторые вещи до сих пор вызывали у него осознание полной беспомощности. Какой реакции могла ждать Гретхен, и вообще, ждёт ли чего-то?       Решив, что это всё житейские мелочи, Леви сделал вид, что никакого письма не было. Но прекрасно знал, что Гретхен, заходя к нему в кабинет, видела письмо на столе и сдержанно улыбалась.       Часы пробили семь, и надо идти на собрание, — на этот раз для солдат. Собирались отмучиться до восьми, и Леви очень надеялся, что никто не выдаст речь и не устроит дискуссионный клуб. Смешно, конечно, что в итоге он сам… В общем, всё сам. Выходя из комнаты, Леви заметил на тумбочке ещё один лист, но прошёл мимо, не придавая ему значения. Гретхен заходила утром — принесла завтрак, который он пропустил (честно говоря, просто не хотелось, но она так трогательно пыталась о нём заботиться, что Леви решил её не расстраивать). Он в тот момент стоял спиной к двери и что-то вычитывал торопливо — Эрвин превратился в сумасшедшую типографию и выдавал бумажку за бумажкой. Верный признак скорой страшной вылазки. И было совершенно некогда оборачиваться, что-то говорить. Просто сухо поблагодарил её и услышал, как закрылась дверь. Даже погружённый в чтение, Леви не смог не отметить, как она стала спокойна и покорна, ведь даже не потребовала внимания. Впрочем, последние два дня все ходили напряжёнными и готовились. У Гретхен тоже было полно работы — Эрвин впрягал её с девяти до девяти и даже несколько раз отправлял доставить документ на срочную подпись. Леви был привычен к этим будням Разведки, когда дела есть у всех, а в воздухе витает напряжение перед вылазкой. И то, что Гретхен вдруг стала частью этого и вполне дисциплинированно трудилась, немного грело его сердце. Что бы она не говорила про покорность и прочее, Леви большую часть жизни привык командовать.       Частые собрания могли означать только одно — Эрвин, этот хитрый лис, уже определил и дату вылазки и состав участников, но никак не хочет объявлять. У Леви руки почти чесались от желания тряхнуть друга и потребовать ответы, но годы их приятельско-командных отношений научили его терпению. Придёт время, и Эрвин даст больше, чем даже было нужно.       Чеканя шаг, Леви дошёл до учебного помещения, толкнул дверь, мимолётно замечая, что внутри как-то слишком шумно. Впрочем, весь офицерский состав, детишки 104-го, — Леви осмотрел быстро комнату, чуть задевая взглядом столы и тёмно-зелёную доску, — Гретхен. Сидела на краешке стула, непривычно зажатая. Крупный торс Эрвина почти загораживал её, и Леви бы даже не сразу заметил, если бы не взгляд. Она смотрела на него, не моргая, прямо и гипнотически. Леви быстро качнул головой, давая понять, что они поговорят потом, и сейчас вообще некогда. Она не отвернулась. Буквально на следующий день Леви поймёт, что вот тогда Гретхен всё и решила, и этот её взгляд — на самом деле такой смелый и сильный, — сказал ему всё. Должен был сказать.

***

      Он не прочитал второе письмо.       Она поняла это, даже не спросив. По одному лишь взгляду — привычно равнодушному и усталому, но в этом тумане Гретхен уже научилась видеть переливы чувств. Она не дурочка и понимала реальность — её второе письмо вряд ли бы оставило его спокойным. А Леви, который вошёл в кабинет для собраний, казался немного измотанным работой, но в целом, вполне обычным. Никакого желания впиться ей в глотку.       А жаль.       Пока Эрвин, беззвучно барабаня пальцами по ноге, рассказывал о будущей тактике, а Ханджи рисовала на доске схемы использования громовых копий, Гретхен только механически кивала — будто это вообще как-то её касалось. Потом Эрвин попросил передать какой-то бланк, чтобы сформировать отряды, и она, даже не смотря, нашла бумажку. Руки делали работу сами. Никаких мыслей о происходящем.       Интересно, почему он не прочитал?       Не заметил?       Она хотела поговорить с ним с утра, но Леви был так занят, даже его спина выглядела деловой. Гретхен просто не осмелилась потревожить. Была уверенна, что любопытство окажется сильнее дисциплины, и он, проходя мимо тумбочки, заметит второе письмо и прочтёт.       Микаса уточнила про копья — правда ли, что надо использовать сразу несколько ударов? Ответ Ханджи Гретхен не услышала, — уж слишком громкими были собственные мысли.       Если Леви не прочитал второе письмо, значит, он не готов. Стоит ли?..       Гретхен бросила взгляд на капрала, чувствуя, как болезненно отозвалось сердце. Если не сейчас, то когда? Утром, едва распахнув глаза, Гретхен уставилась на мягкую спинку Луи, что предпочитал дрыхнуть у неё на груди, и вместо умиления ощутила только холод. Точно такой же, как был в тот день, когда она решила подсыпать яд в крупу.       Один в один.       Быть может, она поняла всё, когда рассказала про встречу с Кенни? Но тянула эти два дня, наслаждаясь покоем. Леви ведь ничего не сказал на письмо, но Гретхен была уверена, что между ними стало словно бы теплее. И неважно, было это правдой или воображением влюблённой девицы, её всё устраивало.       Вчера Гретхен гуляла после рабочего дня, а Леви тренировал солдат: до конца его рабочего дня — вся жизнь. Она тихонько наблюдала за ним со стороны. Как он ходит — подтянутый и бесшумный, как двигается — ничего лишнего, будто у него есть определённый запас жестов и он их интуитивно отмеряет, как говорит — ни единого крика, даже голос не повышает, а солдаты напряжены. И Гретхен вдруг поняла, что не наблюдает, — любуется. И сама не заметила, как ладони поднесла к груди, к гулко стучащему сердцу.       Мой, подумала она и беззвучно рассмеялась.       Леви, разумеется, не услышал, но резко обернулся. Нахмурился. Будто тяжёлые удары её сердца и жадные взгляды его отвлекали. Гретхен отвернулась — конечно, она может рассматривать его сколько душе угодно, но ему лучше об этом не знать.       После тренировки Леви подошёл к ней и сел рядом. Длинная лавка под широким дубом. Тёмно-зелёная крона звенела листвой. У Гретхен не было с собой блокнота, и руки она опустила рядом с бёдрами. Леви вытянул ноги и вполне довольно посмотрел на то, как призрачная луна засияла на сером небе. День окончен.       Гретхен знала, что он не испытывает неловкости, находясь с ней, и его не раздражает это вынужденное молчание, ну или то, что говорить придётся ему. Слушая шелест листьев и далёкие голоса солдат — ребята шли на поздний ужин, — и Гретхен, и Леви чувствовали себя спокойно в этом молчании.       Гретхен со слов Эрвина знала, что скоро вылазка, и, всматриваясь в профиль Леви, вдруг ощутила тоску. Будто он уже ушёл. Она придвинулась ближе. Коснулась пальцем тыльной стороны его ладони. Чёрные ресницы дрогнули. Леви ничего не сказал, и Гретхен приняла это за разрешение. Палец двинулся дальше, лаская косточку у ладони. Леви тихо выдохнул и перевернул руку. Нежное движение пальца пронеслось по голубому ручейку вен. Гретхен застыла, и её рука опустилась на его руку. Пальцы мигом переплелись. Смущённая этим непривычным трогательным жестом, она издала звук, напоминающий хмыканье, и резко уткнулась макушкой ему в грудь. Леви вздохнул немного раздражённо, потому что её волосы лезли ему в лицо, но ничего не сказал. Они так сидели не больше минуты. Гретхен слушала его дыхание, а Леви держал её руку. Потом он поднялся и встал перед Гретхен, их руки ещё мгновение были соединены. — Доброй ночи, — сказал Леви, как говорил всегда, когда они расставались перед сном.       Это дежурное выражение из его уст звучало всегда по-разному, и если вначале Гретхен слышала, что он пытается так от неё избавиться, то в последнее время эти слова были действительно пожеланием. Она улыбнулась. Леви наклонился, но не поцеловал, лишь коснулся ладонью её щеки. Ресницы дрогнули, закрываясь от приступа нежности, а когда Гретхен распахнула глаза, Леви уже не было рядом.       Какой чудесный вечер. Она сохранила его в сердце, как и каждый миг, что подарил ей Леви. Жаль, что в итоге Гретхен проснулась и поняла, что счастье привело к ней в гости совесть.       Она больше не могла скрывать от него правду. Историю своей жизни выдавала ему порциями, как кухарка в столовой, но главную ложь берегла на десерт.

***

      Эрен зашумел. Взбудораженный тем, что Разведка наконец-то пойдёт до Шиганшины, он даже привстал, желая то ли задать вопрос, то ли что-то сообщить. Никто так и не узнал. Леви одёрнул его, напоминая, что время комментариев ещё не пришло, и на миг отвлёкся от доски. А спустя мгновение по кабинету пронёсся шорох. Леви не понял. Всё ещё говорил Эрену ждать, переводил взгляд с одного солдата на другого, искал источник шума. — Какого хуя? — спросил раздражённо Жан. Встал и вышел.       Леви бросил взгляд на дверь, и она захлопнулась, совсем его не испугавшись. — Что происхо… — начал Эрен и посмотрел на доску, ахнул.       Было странное чувство, что Леви лучше не смотреть. А он не верил в такие игры интуиции и вообще мнительным не был. Но ведь дёргалось что-то внутри, когда он поднимал голову. (А что было бы, если бы он не прочитал? Так бы и остался дураком?)

«Несколько месяцев назад я отравила вашу крупу. Извините»

что

чточточточточто

что ты сказала? написала

безумная.

      Гретхен стояла у доски, в руках мел, в глазах — слёзы. Леви прочитал ещё раз. И ещё раз. Вспомнил ту закупку крупы, вспомнил, как солдаты отравились, как… посмотрел на Гретхен. Она не встретилась с ним взглядом, будто боялась, что он сметёт все столы одним движением руки и просто убьёт её. — Ты сейчас серьёзно? — очень мягко спросил Армин, и Леви даже позавидовал тому, что у кого-то нашлись цензурные слова.       Кивок.       Скрип мебели. Конни встал, посмотрел на Гретхен как на что-то очень мелкое и противное, вышел вон. Она даже не пошевелилась.       Эрвин же, чью реакцию Леви ждал даже больше своей, лишь методично раскладывал бумаги. Ни дать ни взять рядовая сотрудница бухгалтерии — какая-нибудь Клаудия Смит. И только голубые глаза были сосредоточенны на происходящем в кабинете. Эрвин не удивлён. Просто наблюдает. И ему немного даже всё равно.       Леви почувствовал, как в груди стало тяжело. — Ты знал, — сказал, и всё разом утихло. — Знал, — пожал плечами Эрвин, — кто-нибудь сходите за ушедшими, собрание ещё не окончено. — Ты знал и ничего не сказал мне, — с нажимом произнёс Леви и встал, ощущая, как постепенно до него начинает доходить. Возможно, все уже поняли, а он, кретин, всё отвергал реальность. — Да, — холодно отозвался Эрвин, — я позволил себе эту роскошь и сохранил информацию. Желаешь оспорить моё право на собственное мнение, капрал? — Но, сэр… — вмешалась Саша. — Я верно понимаю, что Гретхен отравила нашу еду? А это не про тот случай… — карие глаза чуть расширились. — Это ведь, когда Жан и Конни болели?! — Да, про тот, — кивнул Леви. — Если она ещё чего не сделала…       Гретхен мотнула головой, растрёпанные кудри упали на лоб. — Сэр, вы знали про отравление? — настойчиво спросил Армин, вставая. Сбоку от него шумели деревья в распахнутом окне.       Эрвин откинулся на спинку стула и посмотрел на рядового так, что Арлерт невольно вжал голову в плечи. — Вероятно, дурной пример заразителен. И вы вдруг решили, что решения командора должны обсуждаться. — Эрвин кивнул в сторону двери. — Сходи-ка, Армин, приведи их, и я, так и быть, расскажу вам всё.       Гретхен странно дёрнулась. Сквозняк из-за раскрытых окон и двери прохладно касался её бордовой юбки, перебирая ткань, и голых рук. Стоя у доски, с глазами, полными слёз, Грета напоминала ученицу, которой пришлось отвечать, не выучив параграф. Леви не ощущал ни жалости, ни трепета.       Конни и Жан вернулись через пару минут, — Армин еле их нашёл во дворе. От Жана пахло табаком, но Леви был так взбешён, что на замечание его просто не хватило. — Значит так, — начал Эрвин, поднимаясь. Он вдруг показался Леви каким-то резко постаревшим, совсем усталым. — Напомните-ка мне, это на втором или третьем году обучения в кадетском вас учили стратегии? — Втором, — подсказал Армин. — Точно, — слегка улыбнулся Эрвин. — И вам наверняка с тех лекций известно, что цель порой оправдывает всякие средства. — Леви хмыкнул, неужели Эрвин надумал читать здесь сомнительные морали? — Порой пути к цели могут вызывать сомнения или даже негодования, но некоторые цели, на мой взгляд… — Она могла убить нас! — воскликнул Жан, снова поднявшись на ноги. — Командор, о какой, блять, цели вы говорите? — Я сохраню этот секрет, — спокойно сказал Эрвин.       Леви вздохнул. Он узнал этот тон: Эрвин лгал. Вероятно, он сам мало что знал. — У меня есть соглашение с Альбур, — продолжил Эрвин. — Вам… да, даже вам, — он указал кивком на Конни и Жана, — знать о деталях не обязательно. Я просто скажу, что вашей жизни ничего не угрожало… если будет желание и силы, вы можете обсудить это с Гретхен. Уверен, она всё объяснит вам куда лучше, чем я, только наберитесь терпения. А во-вторых, — он посмотрел на Гретхен. — Мы договорились, и она будет наказана. Но позже. — Как? — спросил насмешливо Жан. — Как и положено, — просто ответил Эрвин и обратился к Ханджи. — Давай вернёмся к собранию, у нас вылазка через три дня, я не хочу тратить время на болтовню. — Позвольте, сэр, — начал Конни, смотря в пространство перед собой. — Мне тогда было очень плохо, честно говоря, я думал, что помру. Три дня какая-то желчь, простите, выходила… А теперь я узнаю, что в этом виновата девушка, которая работает на вас? Да и вообще… на Разведку. В смысле, мы видим её каждый день, здороваемся, обедаем вместе. Она ведь и дальше будет здесь? И мы просто забьём на то, что она сделала? Да-да, — Конни склонил голову на бок. — Вы сказали что-то про наказание, но это очень размыто. И мне вообще интересно, чем можно оправдать то, что она сделала. — Ничем, — сказал Леви, прежде чем Эрвин раскрыл рот. — Рядовой Спрингер, — всё же заговорил Смит. — Вы мне доверяете? — Э… Конечно, сэр. — Тогда предлагаю просто поверить мне. Гретхен будет наказана. Тебе достаточно моего слова командора?       После долгой паузы Конни кивнул. Эрвин довольно провёл ладонью по лицу, собираясь вернуться к собранию. Даже Гретхен закончила свою минуту позора и села на место. Только Леви продолжал стоять, стоять и смотреть на доску. Извините. Я отравила извините. [«я могу пожить немного в Штабе?» «просто неделю и вы больше не увидите меня»]       Она же с самого начала хотела попасть сюда. Её ведь только это и волновало. Как он мог забыть? Почему так легко выкинул из памяти начало их знакомства, когда она напрашивалась сюда? Зачем ей это было нужно? Неужели, получив от него отказ, она…       Леви прошёл мимо столов, наклонился к Эрвину и тихо сказал, смотря на Гретхен: — Ты же понимаешь, что именно она наделала? — Да, — глухо ответил Эрвин.       Они немного помолчали. Ханджи громче нужного вещала про оружие и план атаки на Бронированного, солдаты пытались честно её слушать, но пока на доске была та надпись, все мысли возвращались к истории отравления. — Может, это она убила того банкира, о котором писали газеты? — вдруг осенило Сашу. — Нет, — громко ответил Эрвин, одним словом перерезания нити дальнейших размышлений. — Нет, — выдохнул Леви, смотря на Гретхен.       Поразительно, но даже сейчас он был уверен, что она не могла быть убийцей. Это была такая наивная вера, что Леви сам усмехнулся. Как же он туп. Жертва сантиментов. Гретхен смотрела на него немного боязливо, но Леви больше не замечал стыда. И, вглядываясь в её голубые глаза, он, как в воде, вдруг всё увидел.       Гретхен была в магазине, когда он делал заказ товара. Услышала его разговор с продавцом и всё решила. Вероломный план, в котором было так много риска, что Леви даже подумал: Эрвин мог бы восхититься. Она подсыпала яд в крупу, а потом сама от этого яда и вылечила. Феерическая мразь.       А он был…       Втянул воздух в лёгкие. Облизнул сухие губы и отвернулся к доске. Скрипел противно мел — Ханджи говорила про план «Б», если с копьями не выйдет. Собрание шло дальше, как и хотел командор, солдаты что-то уточняли, записывали, вглядывались в схемы, нового и трудного, построения. В целом всё шло дальше. Только Леви застрял в той точке, где нет ещё её чёртового признания на доске. — Один раз солгавший более доверия не заслуживает, — раздался в памяти голос матери, и Леви вздрогнул, потому что прохладный шёпот её звучал будто рядом с ним. — Кто будет верить в волков, если мальчик обманывал прежде?       Осознание всё накатывалось на него, как ледяные волны на каменный берег. Гретхен (его, блять, Гретхен!) отравила его солдат. Мальчишек, что были младше её. Рискнула жизнями ребят, с которыми Леви вместе сражался. А потом, как правильно говорил Конни, жила и спала рядом с ними. Леви практически задохнулся то ли от удивления, то ли от ужаса — какая же она феноменальная сука.       Когда собрание закончилось, все поспешили на выход. Явно уж не план построения обсуждать. Эрвин посмотрел в глаза Леви и мотнул головой, будто тоже думал, что капрал может сделать глупость. Поздно. Все глупости свои Леви уже сделал.       Не к месту ему вспомнилось нравоучение Кенни, что бить женщин можно только, если она сама на тебя напала. Ну или если кто-то заплатил за то, чтобы её хорошенько попинать. И Леви, проходя мимо Гретхен, честно не думал её трогать. Просто вспомнил слова Кенни, просто вот пришло на ум. Ничего более.       У самой двери развернулся и схватил Гретхен за плечи, притягивая к себе. Никого в кабинете больше нет. Секунда, она вскинула испуганный взгляд и посмотрела на Леви так, словно правда ждала удара. — Почему ты не говорила мне? Почему? — спрашивал, больно сжимая ей плечи, и сам понимал, что был похож на юродивого, что ходит с протянутой рукой. Почему ты не сказала? Почему ты не была со мной честна? Почему ты так со мной поступила? Почему ты меня предала? Почему? Гретхен, почему?       Она даже ответить не могла, только слабо улыбнулась уголками губ, будто была приговорена к казни, а он тут пристал к ней с распросами о погоде. И в этой её улыбке, в мягком взгляде, в том, как она поддатлива, было столько обречённости, что Леви разжал руки. Голубые глаза, полные слёз, посмотрели на него с тоской, а потом Гретхен шумно втянула в себя воздух. — Уходи, — сказал он еле слышно, смотря в пол. Деревянные доски были тёмно-коричневого цвета, почти как носки сапог. — Видеть тебя не желаю.       И тут она — дура, дура, — опомнилась, в панике протянула к нему руки. Леви развернулся, зашагал прочь из кабинета, прочь от неё, прочь от невыносимо тяжёлого сердца, прочь от того, что делало его счастливым. А Грета побежала за ним, испуганная, что если он сейчас уйдёт, то это навсегда, точно-точно навсегда.       Возле лестницы она схватила его за ткань форменной куртки, и Леви даже не специально — чисто рефлекс, рефлекс и ярость, — отмахнулся от неё. Не рассчитал силы. Грёбанные аккермановские силы.       И вот тогда она и упала.

***

      Гретхен заслужила всё.       И это падение, и порванную юбку, и косые взгляды, полные осуждения, и даже боль в левой руке, на которую так опасно приземлилась. Только вот этот взор, полный ненависти и презрения, она, как ей верилось, не заслужила.       Леви вначале подлетел к ней испуганный, напрочь забыв о том, что она наделала. Гретхен только подняла голову и сразу увидела, как темнеют его глаза. Мгновение, в котором он снова беспокоился о ней, прошло. Серые глаза смотрели зверем. И для Гретхен этот взгляд был совершенно чужой. И этот яростный Леви тоже. Она даже не встала, отползла, прижимая левую руку к груди. Всё время смотрела на Леви, когда ползла, и когда кое-как вставала, шла бочком, отступая от него.       Может, Леви что-то хотел ей сказать ещё, — ну какая она дрянь, и что он действительно больше знать её не хочет, но Гретхен об этом никогда не узнает.

***

      Гретхен шла, переваливаясь с ноги на ногу, как будто резко превратившись в старуху, скрюченная и злая, и Леви, смотря ей в след, точно знал, что она плачет. Это было видно даже с его поста — третий этаж, закрытое окно, поволока обиды перед глазами. Дошла до ворот, ни разу не обернувшись и даже не остановившись. И Леви, сжимая зубы, лгал себе, что ему этого совершенно не хотелось. Он ведь был во всём прав.       Она — дрянь и лгунья. Вероломная женщина, которая не знает, где ей остановиться. Даже, как оказалось, опасная в своём упрямстве. И Леви всегда чуть-чуть сомневался, сыпал холодом из решета недоверия, до сих пор держа её на расстоянии. Она — как же он оказался прав, господи! — не заслужила ничего. Гадкая лживая дура, которая вызывала только жжение в груди и желание срочно помыть руки.       Пошла она на хер.       Леви сжал губы так сильно, что стало немного больно. Послушаешь голос разума, и всё получилось так, как и должно: он, вопреки всему, поверил какой-то торговке, дал ей больше, чем кому-либо на своей памяти, а в итоге судьба круто впечатала ему апперкотом по башке. Логично, да, получи и распиши, Аккерман, за свою дурость.       И вроде всё было так, как должно, всё совершенно нормально, и в этой логической цепочки нет ни одного изъяна: Леви, как наивный юнец, совершил несколько ошибок, а сейчас несёт за это ответственность. Да, всё правильно. Но почему тогда так сильно стучит сердце? — Ничего, — мотнул головой. Силуэт Греты уже скрылся из виду. — И это пройдёт.       Сам не заметил, как чашка треснула в его руке.

***

      Пирожок был с яйцом и зеленью. Томился в свёртке, как младенец, обёрнутый в несколько слоёв, чтобы маслом не измазать пальцы. Золотистый, с хрустящими вздутыми пузырями. Бабушка-торговка, как узнала, что Саша из разведки, запихнула в пакет ещё и пухлую лакомую сдобу, которую Блаус, правда, быстренько съела. До штаба идти минут двадцать, и просто грешно дать сдобе остыть.       Свой выходной, что случился на день после собрания, Саша провела чудесно. По крайней мере она считала именно так. Утром спала до блаженных одиннадцати, потом ещё долго валялась в кровати, прокручивая в воздухе ступнёй. Встала только к обеду, уже чувствуя, как обученный желудок заурчал синхронно с раздачей блюд в столовой. В три у неё была запись к цирюльнику, а в пять закрывалась любимая пекарня, в которую Саша заглядывала каждый выходной. Но туда Саша из-за заминки у цирюльника не успела, поэтому от досады купила пирожок у сидящей прямо на бордюре бабуси. Этим поворотом судьбы Саша, впрочем, была довольна. На жалование солдата не разгуляешься, а в пекарне за какой-то крендель просили пять монет. (Жаренная сосиска в прянном масле стоила три, и для Саши выбор был вполне очевиден).       Поправив укороченную у цирюльника чёлку, Саша бросила взгляд на закат, что уже ютился меж домов. Утром была гроза, и кое-где до сих пор виднелись лужи. Облака, что отражались в них, казались воздушными меренгами, а кружащие по водной глади жёлтые цветы боярышника ложились на них ярко-цитрусовой присыпкой. Саша, как и многие девушки, только-только вышедшие от мастера, ещё раз коснулась волос — отрезала всего пару сантиметров; и перепрыгнула через лужу, хоть вокруг было много сухого места. Но настроение хорошее, светлое, и ей было очень легко.       И только лужа оказалась за спиной, как из угла дома выехала карета, да так быстро, что Саша даже с её тренированной реакцией смогла только рвануть вперёд, расставив для равновесия руки и впиваясь пальцами в мяготь драгоценного пирожка. Пришла в себя мгновенно. Оглянулась, сверкая гневно карими глазами, и встретилась взглядом с извозчиком. — Ты куда прёшь? — прохрипел он, приподнимаясь.       Натянул поводья, и карета остановилась чуть дальше. Лошади — черногривая двойка — досадливо топтали копытами брусчатку. — Я прусь? — закипала Саша, быстрым шагом подходя к извозчику. — Да это ты чуть меня не раздавил. А если бы я не успела отойти?! — И поделом, — скрестил руки на груди мужчина, хоть и было видно по его порозовевшему лицу, что он напуган и весьма смущён. — Уж не знаю, в каких облаках ты летала, но странно, что карету не услышала. — А ничего, что этих ваших карет вокруг куча? — возмутилась Саша, окидывая взглядом тёмно-синий глянцевый экипаж. — И я, конечно, слышала, даже видела, как ты ехал, но знаешь, что? — упёрла кулаки в бока и упрямо глянула на мужчину. — Скорость надо сбавлять, когда мимо людей едешь, или в колокольчик сигналить. — Да что я?! — выпучил глаза мужик. — Это ты, егоза, выбежала прям перед носом! — Хорош на меня вину скидывать, — нахмурилась Саша. — И вообще…       Не договорила, потому что мужик вдруг бросил взгляд на карету и как-то нервно облизнулся. Она обернулась вслед за его взглядом и увидела, как в окне возникла рука, обтянутая коричневой кожаной перчаткой. Извозчик, посмотрев на Сашу с такой ненавистью, что она невольно отодвинулась, спрыгнул и подошёл к окну. Пару секунд что-то слушал, кивал, а потом, как поняла Саша, рассказал, что случилось, и всё время на неё тыкал пальцем. Она уже хотела вмешаться, шагнула, но вдруг дверь кареты распахнулась, оттолкнув извозчика, и раздался спокойный голос: — Как я понимаю, этот осёл чуть не сбил вас.       Саша хотела согласиться, но перевела взгляд на испуганного извозчика и, вздохнув, сказала: — Да. Но у всех бывают плохие дни. — Если бы он вас всё-таки сбил, стал бы его плохой день этому оправданием?       Извозчик снова облизнул губы, и Саше показалось, что он дрожит. — Вы немного утрируете, — она неловко усмехнулась. — Я совсем не пострадала, просто мне не нравится, что карета неслась так, что пришлось от неё уворачиваться. — У вас, похоже, хорошая реакция. Как мне к вам обращаться? — спросил он после короткой паузы. — Знаете, — натянув улыбку, произнесла Саша. — Я не привыкла общаться вот так. Ведь я даже не вижу вашего лица. И мне надо идти, я и так потратила много времени. В общем, берегите себя, пока!       Она махнула извозчику, желая показать, что их конфликт исчерпан, развернулась, чтобы уйти, но тихий голос прозвучал так звонко и ясно, словно был у неё в голове. — Оно вам не понравится. — Что? — Саша медленно обернулась. — Моё лицо.       Это было странное чувство, похожее на то, что случалось с ней, когда они с отцом ходили на охоту. С одной стороны с ней было оружие, опыт и даже статус, а с другой, кроме жертв, всегда было что-то незримое, вызывающее трепет, будто даже с ружьём наперевес надо бояться тайны, скрытой в темноте. — Впрочем, мы можем проверить, — внезапно оживился голос. — Хотите, я вас довезу до дома? Или куда вы шли? — О, боюсь отнимать ваше время, — отчеканила Саша, всё же позволив себе полюбоваться каретой, — да и я бы хотела немного прогуляться. — Вы ни капли не потратите моё время, — быстро отозвался невидимый собеседник. — Напротив, для меня общение — это лучшее, чем можно заполнить минуты. А что касается, вашего желания прогуляться… — он будто задумался на пару секунд. — Клянусь, мы высадим вас в любом месте. Вот в какую сторону вам надо? — Штаб Разведки, — сказала Саша, даже не заметив, что уже совсем не хочет спорить.       Снова пауза. Извозчик уселся на козлы и взялся за поводья так, будто вот-вот экипаж должен тронуться. — Мне как раз в ту сторону, — наконец был ответ, и Саша ощутила в голосе улыбку. Дверь кареты приглашающе распахнулась. — Считайте это моим извинением за неудобства. Прошу, садитесь.       Что-то дёрнулось острой болью в районе шеи, будто кто-то потянул за волосок, и Саша, чувствуя всем сердцем, что лучше настоять на своём и пойти пешком, всё же сделала пару шагов вперёд. Она терялась между простым желанием проехаться на явно новенькой карете, любопытством, и чутьём, что звало её отступить. Но в конце концов, подаренный отцом нож был пристёгнут к поясу, а если бы она всегда слушала интуицию, то даже в разведку бы вряд ли вступила. Усмехнувшись уголками губ, Саша поднялась внутрь кареты.       Села на мягкое обитое голубым велюром сидение. Внутри было так много места, что можно было спокойно распрямить спину и удобно расставить ноги. Штор не оказалось, и салон наполнился жемчужно-розовым закатным светом. Как и полагала Саша, здесь было непривычно уютно и богато, — экипажи, в которых ей удовалось ездить прежде, этим похвастаться не могли.       И, рассмотрев обстановку, Саша наконец удостоила взглядом незнакомца. На нём были брюки и белая рубашка, на плечи накинут зелёный сюртук. Саша не была знатоком моды или цены мужских вещей, но одет человек был очевидно дорого, хоть и относился к вещам явно с лёгкой небрежностью. И она убедилась в этом, когда сюртук сполз на сидение, а мужчина смял его рукой и не заметил. Чуть пододвинулся вперёд и протянул ей другую руку. — Вы так и не представились. — Саша, — быстро ответила она, уверенно пожимая его руку. Хотела тут же отпустить, но он перехватил её пальцы и, наклонившись, мимолётно прикоснулся тёплыми губами к тыльной стороне ладони. — Ох, ну что вы!.. — Ну, — он усмехнулся, — мне не занимать старомодности.       Саша смущённо хмыкнула, несколько польщённая этим старинным жестом, и наконец посмотрела ему в глаза. Точнее в один, потому что другой закрывала повязка, — угольно-чёрный, окружённый густой щёткой ресниц. И в тот момент, когда Саша заглянула в этот глаз и поймала в нём своё отражение, ощутила, как тело её становится мягким и слабым, будто она была игрушкой, из которой вытащили вату. Рука, ведомая инстинктом, резко дёрнулась к оружию, но человек напротив как-то странно качнул головой, и Саша тут же забыла о том, что хотела сделать. Она всегда хорошо запоминала лица и запахи, выученная распознавать дичь. Но сейчас, если бы кто-то отвлёк её на мгновение и попросил описать незнакомца, Саша бы сказала только:       уродливо красивый. — Вы очень бледны, надеюсь, вас не укачало, — засмеялся он. — И да, с моей стороны было не вежливо вынуждать даму представляться первой. Густав, — и Саша снова ощутила, как его руки касаются её кисти.       Она слабо кивнула, не понимая, что с ней. Тело было тяжёлым и неповоротливым, как при сильном ознобе, а мысли путались. Саша боялась, что он разглядит её слабость, но с другой стороны не понимала, почему он так пугал её и одновременно с этим вызывал абсурдное чувство полного доверия. А ещё, наблюдая за ним, за тем, как он медленно стучит пальцами по колену, Саша чётко понимала, что перед ней не человек.