Свято место.

      От холода слезились глаза. Саша жмурилась, чувствуя, как покалывает морозец нежную кожу век. Пальцы её преобрели слегка фиолетовый оттенок, а сами ладони покраснели. Саша шмыгала носом, вытирала рукой влагу, и краешком рассудка всё же пыталась понять, почему при таком жутком холоде, она, в рубашке, ещё может двигаться, да и чувствовать себя вполне нормально. Мёрзла, конечно, ужасно, но организм работал, ноги не подкашивались, сонливость не одолевала. С другой стороны Саше даже не приходил на ум простой вопрос: откуда мороз, если на дворе август? Она натягивала рукава до середины ладоней, впиваясь ноготками в ткань, тыкалась носом воротник, пытаясь согреться, но всё зря. Мурашки поднимались от простых белых носков до самых волос, ехидно дуя в чуб. Саша складывала руки на груди, смотрела исподлобья на мир вокруг, и мир отвечал ей только блеском инея.       Ей хотелось куда-то идти. Нет, не так: ей было нужно куда-то идти, но Саша всё хмурила брови и не понимала куда. Чтобы куда-то пойти, надо иметь место откуда идти, но вокруг было сплошное нигде.       Саша вскинула голову и ощутила приступ тяжести в груди, как при тошноте. Вверху длинный каменный тоннель, не видно ни неба, ни края. А внизу — много, много лестниц, и никакого дна. На перилах лежал иней. Саша провела рукой, оставляя борозду, и вздрогнула, когда через секунду та исчезла. Всё вокруг было серым, как гранит, да и столь же из-за инея сверкающим. Саша медленно пошла к лестнице и вдруг подумала, что вот мороз есть, иней есть, даже руки мёрзнут, а пар изо рта не идёт. Первая ступенька, вторая. Саша почувствовала, как сердце больно ударилось о грудь. Третья, четвёртая. Мазнула взглядом по лестнице — сколько ступенек дальше, не сосчитать.       И тут раздался пришглушённой звук, то ли хлопок, ли ли стук, — Саша так и не поняла, но рванула к перилам и повисла, вглядываясь вниз. Тёмное пятно мелькнуло и исчезло. Саша поджала губы и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Сердце билось так сильно, что ничего, кроме его ударов, она не слышала. Первый пролёт, второй — не знала, сколько их впереди, и лестницы никак не заканчивались. После восьмого, она почувствовала, что в груди становится тяжело, и пришлось замедлиться, чтобы восстановить дыхание. Встала, выдохнув, провела рукой по лбу. Наконец-то, не холодно. Стоило расслабиться, как рядом что-то проплыло чёрным дымом и исчезло. Саша медленно моргнула. Когда снова раскрыла глаза, то на перилах сидел ребёнок. Хотя это слово было столь не подходящим для него, как, например, «леди» для самой Блаус. У ребёнка не было возраста — эта мысль пришла Саше сразу и почему-то не испугала. Волосы, собранные в две косички, были такими длинными, что спадали до самого пола, голубая ткань платья казалась слишком тонкой, и широкие рукава просвечивали. Глаза — круглые и навыкате, как у щенка, — смотрели, не скрывая злости. Саша поёжилась уже не от холода. — Ты чужая, — вынес вердикт ребёнок, и выражение глаз изменилось на вполне дружелюбное. — Как тебя зовут?       Голос был удивительно звонким и весёлым, будто ни мороз, ни странное место не пугали ребёнка. Саша подошла ближе, рефлекторно высчитывая результаты драки, если ребёнок на неё нападёт, и как легко она сможет скинуть его вниз. Подумала и застыла на месте. Это просто девочка, откуда такие мысли? — Саша, — тихо сказала, нервно пытаясь понять, почему её сознание так яростно ищет угрозу. — Саша? — повторил ребёнок задумчиво. — Я не знала Саш до тебя и больше не узнаю. Это хорошо, я люблю всё новое. — Улыбка, и Блаус ощутила, как холод пробрался до самых костей — у девочки не было половины зубов. — А меня зовут…       Шум в голове. Саша поморщилась, прижимая ладони к ушам. — Как? Прости, я не расслышала. — Говорю, меня зовут Дороти, — сказала девочка и снова улыбнулась почти беззубым ртом.       Саша вначале просто кивнула, а потом сердце, словно рухнуло в пропасть, и Блаус вцепилась рукой в перила. Дороти?.. Неужели это и есть та самая Дороти Доурт — девочка из детской песенки, исчезнувшая дочь Эшли Доурт?! Но с тех пор прошло почти десять лет, почему она не стала девушкой? Или хотя бы не повзрослела? Ведь сейчас, если подсчитать, Дороте Доурт должно быть примерно двадцать три года. А девочке — Саша снова осмотрела её — никак не дашь и шестнадцати. А если это правда Дороти Доурт, то что она делает здесь? И главное — где это здесь?       Пока Саша взволнованно размышляла, девочка без всякого стеснения пялилась на неё, и они обе не заметили, как на лестничной площадке появился ещё один человек. Впрочем, Саша была бы плохим охотником, если бы не раслышала шаги практически сразу. Оглянулась. Молодая женщина в откровенном платье — даже Саша, хоть и девушка, но испытала жуткую неловкость, смотря на выпирающую из декольте внушительную грудь. И, наверное, это было даже везение, что взгляд вначале зацепился за вырез, потому что через мгновение Саша вздрогнула от омерзения: лицо женщины было словно изкажено. Его правая часть казалась смятой, губы изогнулись почти до самого подборотка, вместо носа кусок розового влажного мяса, а глаз размяк и тянулся вниз, к щеке, как тёплый пластелин. Но женщину, казалось, ничто в её образе не смущало. Она подошла к перилам, кивнула Дороти и совершенно беззаботно вздохнула, — ощущение было такое, словно она пришла на светский ужин, а любимые эклеры уже закончились.       Наконец, мысли в голове успокоились, и Саша на выдохе смогла задать вопрос, который был с ней всё это время: — Я, что, умерла?       К её удивлению незнакомая молодая женщина вдруг переменилась в лице — на его нормальной части появилось что-то вроде утрированного удивления; и посмотрела на Сашу как на невозможную идиотку. — Умереть не так уж и просто! — воскликнула она, уперев кулаки в бока. — Ты, что, думаешь, это как пойти посрать? Раз и умерла?! Ах, — стала отчаянно обмахивать себя ладонью, словно держала невидимый веер, — Дороти, дорогая, почему даже здесь мне приходится встречать остолопов?.. — Я не понимаю, — поморщилась Саша. — Если я не умерла, то что это за место? — А хрен знает, — внезапно успокоилась женщина. — Я сама тут недавно и мало что понимаю, но тут очень тихо — мне, конечно, такое нравится, никто не мешает. Вообще, вместо того, чтобы спрашивать, лучше скажи, как сама сюда попала.       Саша почесала макушку. — Честно говоря, я и не помню. — Ничегошеньки? — нахмурила брови Дороти. — Есть какие-то странные обрывки, — задумалась Саша. — Словно перед глазами вспыхивают цвета, но нет чётких образов. А когда пытаюсь вспомнить, то в голове словно всё пульсирует красным. — А-а, — выдохнула женщина с изуродованным лицом. — Я почти забыла этот красный цвет, и как я могла?..       В голосе звучала грусть от потери, будто она жалела не о том, что мертва, не о своём уродстве и даже не о пребывании в странном месте, а о своих воспоминаниях о красном цвете. — Что это значит? — прищурилась Саша, — почему ты…       Не договорила, потому что женщина широко улыбнулась и беззаботно схватила её под локоть. — А мои стихи опубликовали? — вдруг спросила она, внимательно смотря на Сашу. — Какие стихи?.. — Чёрт, Мэл, хватит уже думать об этом, — простонала Дороти, закатив глаза. — Мы все знаем, что ты была посредственным поэтом. — Любой поэт заслуживает посмертной публикации — Погоди. — Саша уставилась на незнакомку. — Ты… Мэл Солер? Девушка, которая исчезла зимой?! Так ты… — Мертва? — презрительно вскинула бровь Мэл, словно этот вопрос её возмутил. — В отличии от некоторых — да, я смогла. — Но, если ты мертва, то как я могу с тобой говорить? Я точно жива? — Жизнь понятие сложное, — вздохнула Мэл, и её нормальная часть лица резко погрустнела. — О, уверенна, у тебя есть на этот счёт стих, — хохотнула Дороти. — Разумеется. И век бесстрастный пройдя, Мы лишь загляним за края Того поля, что жизнью зовётся. — И потом она удивляется, почему её не издали, — прошептала Дороти, склонившись к самому уху Саши. — Но это из её старого, сейчас она сочиняет чуть лучше. Эй, Солер, прочти про темноту.       И Мэл продекларировала, не задумываясь: — Я в глаза смотрел, Глаза мне отвечали. Я искал в них свет, Ибо были глаза зеркалами. Но ответом была темнота — Теперь внутри вместо крови она. — Ну-у, — начала Саша, на которую смотрели явно с ожиданием восторженной реакции. — Я не любитель поэзии, да и вообще читаю мало, поэтому… — Ясно, — смилостивилась Мэл. — Очередной человек, лишённый эстетики в жизни. — Зато не лишённый жизни, — подмигнула Дороти.       Саша хлопнула ртом, как выброшенная на сушу рыба, но не смогла сказать ничего толкового. Её даже не пугали собеседницы, скорее удивляли своей нереальностью. Их переживания, фразы, эта беседа… всё казалось неправильным. Если это мир мёртвых, то почему они так веселы?.. Почему переживают о таких глупостях, как неизданные стихи? Саша не понимала. — Скажи, — Мэл опустила взгляд, и Саша к своему довольству заметила в её голосе волнение. — Ты видела его? — Его?.. — Бога. — Монстра. — Дороти спрыгнула с перил и начала ходить вокруг, как караульный. — Она спрашивает, видела ли ты ублюдка, что убил нас? — Я не понимаю… — Саша нахмурилась. — В голове такая каша. Трост мелкает в квадрате окна. Нечеловек в зелёном сюртуке легко касается её руки. Долгая дорога. Скрип ворот.       Саша покачнулась, и образы в голове потухли. Она медленно моргнула, приходя в себя. Не ясно, сколько прошло времени, пока вспоминала, но Мэл уже сидела на каменном полу и смахивала с подола платья сор. — Как ты сюда попала? — спросила Саша, опускаясь на корточки перед Мэл. — Это случилось после твоей… пропажи? — Ох, эти живые, — умильно ахнула Дороти, невесомой рукой хлопая Сашу по плечу. — Такие деликатные. Как трогательно ты обозвала смерть пропажей. — Я помню, как меня тащили через лес, — начала Мэл, смотря на участок пола перед собой, — как несколько дней я сидела в какой-то хижине, но не могла ни кричать, ни бороться. Моё сознание словно было не со мной. А потом меня убили, но, честно, я уже так устала… Это странно, да и сейчас мне сложно объяснить, но тогда я ещё не умерла, но жизнь будто покинула меня. — Это потому что ты знала, что умрёшь, — твёрдо сказала Дороти. — Я тебе уже говорила это. — Да но… каждый раз думая об этом, я всё равно не понимаю, почему даже не пыталась сбежать. — Это не имеет смысла, — дёрнула плечом Дороти, — ты полностью мертва. — Но не по-настоящему, — фыркнула Мэл. — Только не начинай. — Что? — непонимающе завертела головой Саша. — Что это значит? — Ни-че-го, — сказала Дороти, опуская руку на спину Саши, — пожалуйста, не спрашивай то, что выше твоего понимания, иначе у меня разболится голова. — У тебя не может болеть голова! — закричала Мэл. — Ты даже не существуешь! — Существую, — нахмурилась Дороти, и Саша ощутила, как напряглась её рука. — Ты… — Мэл поджала губы, пытаясь подобрать нужное слово. — Ты просто персонаж детской песни, тебя не может существовать, мы это все знаем! — Я существую! — воскликнула девочка и, отойдя от Саши, вдруг вцепилась руками в плечи Солер. — Я существую даже больше, чем ты, ничтожная поэтесска, потому что ты умерла, а я до сих пор жива.       Мэл подскочила и, шумно дыша, уставилась на Дороти. Её лицо исказилось ещё сильнее, а руки тряслись. Она метнула взгляд на Сашу, грозно двинула ногой, словно пнула несуществующий мяч, и исчезла чёрной дымкой. — Обиделась на поэтесску, — хмыкнула Дороти, смотря наверх. — Не хотела, чтобы вы ругались. — Хах, не бери в голову. Я и эта дура видимся редко и практически не разговариваем. Она слишком завистлива, хотя… — Дороти села на то место, где только что была Мэл Солер, — зависть это нормально для мёртвых. — Ты сказала, что жива, а она, что умерла не по-настоящему, — напомнила Саша. — Угу, есть такое. — И? — А тебе оно надо? — вскинула голову Дороти. — Ты-то жива и здорова, свалишь отсюда совсем скоро. — Мне интересно. — О, любопытство, как много жизней ты погубило, — улыбнулась Дороти. — Вначале скажи, что ты тут видишь?       Саша удивлённо осмотрелась. Мир вокруг был скучнее некуда: сплошной серый камень, покрытый инеем. Только вверху нависала густая словно бы бархатная мгла. — Лестницы, иней, камни… И всё. — Ну и меня с Мэл, верно? Ниже есть ещё несколько человек, но они занудны и малообщительны. А вверх я шла очень долго, до конца не добралась, но, признаюсь, что никого не встретила. И знаешь, что это значит? Нас тут очень мало. Я не особо умна, да и в арифметике не сильна, но два и два сложу: если здесь обитают те, кто умер, разве нас не должно быть больше? — Ты права. — Отсюда два вывода. Первый: мы умерли как-то неправильно. Второй: есть место, где обитают те, кто умер правильно. — Но ты сказала, что жива, — мягко напомнила Саша. — Да. А ты посмотри на это, — она подтянула ближе свою невозможно длинную косу. — Ногти я сгрызаю, а волосы всё растут и растут. Я в отличии от других меняюсь. Иногда мне даже кажется, что я слышу голоса, и даже чувствую вкус еды на языке. — Твои зубы?.. — Ещё один минус этого места, — усмехнулась Дороти. — Ты не умер, ты не жив, но то, кем ты являешься, рушится. Мама часто заставляла меня гулять, чтобы я дольше была на солнце, и мои кости стали крепче. О, — Дороти провела рукой по лицу, будто пытаясь ощупать его. — Я давно не вспоминала маму. Спасибо тебе.       Саша облизнула губы. — Я… — Что? — Я видела твою мать. Эшли Доурт. — А-а. — Без взякого интереса. — Она работает в ателье, хорошо шьёт, и кажется, обожает своё занятие. Но она очень тоскует по тебе. — Я знаю, — кивнула Дороти. — Только я вот уже ничего не чувствую к ней. Помню, как пахло от неё дрожжевым тестом и парным молоком, помню, как её руки обнимали меня, а лицо стёрлось из памяти. Я здесь так долго, что та жизни стала сном.       Саша уселась рядом, игнорируя холод, и уже было раскрыла рот, чтобы рассказать про Эшли, про ателье, про всё, что знает сама, но в голове снова вспыхнула мучительная вспышка. Боль в шее от иголки, боль в руках от верёвок. Высокий потолок — вверху деревянные балки. Свет проникает под углом, но окон нигде не видно. Взгляд никак не может сфокусироваться. Только видны на стене отсветы красного. И нечеловек напротив неё…       Саша ощутила резкий приступ тошноты. Нечеловек сидит у неё в ногах. Внешне он ничем не пугает, но Саша испытывает омерзение и пытается даже сквозь странный морок отодвинуться. Будто рядом с ней щёлкает хитиновым покровом огромное членистоногое насекомое.

***

      Эрвин был в хорошем настроении. Все подготовки к вылазке завершены, новые добровольцы заселились в штаб накануне и теперь разучивали построение. Разведка была на пике своей популярности и впервые могла похвастаться нормальным к себе отношением в обществе. Эрвина приглашали на обеды, присылали трогательные открытки с пожеланием удачи и всячески поддерживали будущую операцию. Он даже не мог вспомнить, было ли хоть одно осуждение.       Но жизнь не могла обойтись без дёгтя, и две вещи не давали Эрвину расслабиться. Первая — рядовая Блаус не вернулась после отгула, и Смит очень надеелся, что это не дезертирство. А вторая… сидела напротив, закинув ногу на ногу, и давила Эрвина тяжёлым взглядом. — Знаешь, — выдохнул наконец Смит, изобразив хилое подобие улыбки. — Мать на меня так смотрела, когда я забывал помыть посуду.       Леви, вскинув тонкие брови, цокнул. — Она тоже так делала, — не глядя, сказал Эрвин. — И вот знаешь, никогда первая не начинала, всегда ждала, когда я сам извинюсь. Надеюсь, ты выбрал иную тактику? — Ты придуриваешься? — холодно спросил Леви.       Эрвин на мгновение закрыл глаза. — Для начала измени тон, а во-вторых, не думал, что моё хорошее настроение так тебя напряжёт. — Понимаешь, — Леви повернулся к нему корпусом и опустил руки на стол. — Я всё время думаю и никак не могу нормально сформулировать вопрос, чтобы он звучал цензурно. И мне вроде как похуй, но ты же улизнёшь от ответа. Поэтому давай прямо, Эрвин: ты знал, что она натворила? И какого хрена молчал? — Она?.. — Смит внимательно посмотрел на капрала. — Перестань. — Леви, ты когда в последний раз был в театре?       Привычно суровое лицо вдруг оттаивает, и появляется совершешно расстерянное выражение. — Не уходи от темы. — Знаешь, иногда актёр забывает слова, но продолжает игру, делая вид, что всё под контролем. Это мастерство дано далеко не всем.       Леви пару раз медленно моргнул. — Хочешь сказать, что её сообщение об отравлении было шоком и для тебя?       Эрвин откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. — В какой-то мере. — В какой, Эрвин? — Я не ждал, что она подаст это именно так. Думал, ей хватит такта поговорить с Жаном и Конни отдельно. Послушай, — Эрвин встал, налил себе из графина немного воды. — У меня с ней договор. Она должна была рано или поздно признаться. — Подняв глаза от стакана, Эрвин глянул на Леви. — Скажи, а этот твой взгляд не травит воду? — Ты знал, что она отравила моих солдат, и молчал? — мрачно уточнил Леви, игнорируя шутку. — Твоих солдат? — Это мой отряд. Мои солдаты. И я несу за них ответственность. — Хочешь обсудить наши полномочия? — спросил Эрвин и разом осушил стакан. — Идёт. Пока я командор, я решаю, что здесь можно делать, а что нельзя, и решение, которое я принял по поводу Альбур, не тебе оспаривать. — Я просто хочу понять, почему. — Леви… — предостерегающе начал Эрвин, смотря равнодушно перед собой. — Ладно, — флегматично начал капрал, — она — девица с улицы. Это я сглупил… а ты? Что она дала тебе взамен молчанию? Чем убедила? — А я просто человек впечатлительный, — пожал плечами Эрвин. — Гретхен пришла, сказала, что дочка Густава и что отравила крупу, чтобы попасть к нам. Я тогда подумал: какое удивительное равнодушие ко всему вокруг! Ты вообще замечал эту её черту? Гретхен очень заботлива к бумагам, к книгам, кормит птиц, вон притащила цветы в горшке, теперь ухаживает за ними… но она совершенно равнодушна к людям. Помнишь вылазку? Ту, на которой была Грет?.. В больнице с ней было что-то вроде приступа, и я видел это мгновение отчаяния. Она очень переживала за тех, кто погиб рядом с ней. Но это была секунда. Сколько времени прошло? Гретхен ни разу не спросила меня о тех солдатах, что погибли в тот день. А то, что у неё нет друзей… ты замечал, Леви? Она ведь ни с кем в штабе не общается. У нас куча молодых людей, девочки и старше и младше её, — дружи сколько угодно. А она даже не пытается. — Эрвин сделал паузу, словно что-то прикидывая. — Не думай, что я за ней прям слежу. Я вообще за всеми тут наблюдаю, должность у меня такая. И может, я плохо понимаю девушек, но вот есть Саша, например… Кстати, она не вернулась? Ясно, завтра, если что, начнём поиски. На чём я остановился? Да, есть Саша, или любая другая девушка, и что мешает Гретхен начать с ними общение? Я, конечно, рассуждаю, как зрелый мужчина и пусть меня осудят. — Эрвин налил в стакан ещё воды. — Я веду к тому, что твоя женщина, Леви, очень далека от всего человеческого. — Она не… — Разумеется, — кивнул Эрвин, резко перебивая друга. — Скажи, ты знаешь, есть ли у неё друзья?       Леви хотел ответить, что это не относится к теме, но сразу же понял, что действительно, ни о ком, кроме Астрид, не знает, да и может быть старуха другом для двадцатитрёхлетней девушки? — Нет. — А что случилось с её приёмной матерью? — Гретхен пришлось отравить мать, потому что та тяжело болела, — сказал Леви и замолчал, расстерянно смотря в пространство перед собой. Он помнил эту историю из её письма, но озвученная она казалась по-настоящему жуткой.       Они оба немного помолчали. Эрвин, склонив голову чуть на бок, наслаждался тишиной. А Леви, как взбудораженный полицейский, которому наконец-то попалась нужная улика, напряжённо собирал полную картину преступления. Он сидел с виду абсолютно спокойный, даже взгляд остался отрешённым, но стоило обратить внимание на побелевшие костяшки пальцев и понять, что внутри него всё снова и снова, как будто под шквальным ветром, переворачивается. — Я говорил с доктором насчёт отравления, — наконец заговорил Эрвин, прекрасно понимая, что Леви способен уйти в себя слишком уж глубоко, — и Штерн подвердил, что опасности для жизни не было. Значит, умереть парни не могли. Гретхен очень точно подобрала яд и была готова оказать помощь. Весьма циничный план. — Но тебе нравится? — тихо спросил Леви, поднимаясь из своего мрака.       Эрвин махнул рукой. — Люблю подобную смелость, сам знаешь. Но я пока ещё в здравом уме, и не мог принять одни лишь извинения. Гретхен получит наказание, но позже. — Когда? — Извини, но это часть нашего договора. Можешь, конечно, сомневаться, но я знаю, что в нужный момент она всё исполнит. — Допустим, — кивнул Леви, хотя правда не верил. — И я так и не понял, какой тебе с этого толк? Зачем ты в это влез, Эрвин? — Я видел отчаяние, — выдохнул Смит, тяжело опускаясь к кресло. — И мной руководила не жалость, а опасение. Я не хотел знать, куда она могла зайти дальше. Странная незнакомая девушка, что легко отравила солдат. Что она сделает дальше? Зарежет меня ночью? — И ты позволил ей быть рядом? — мрачно усмехнулся Леви. — Заметил сумасшедшую девицу и притащил к себе в кабинет? Логичное решение, Эрвин, не доебёшься. — Позволил себе риск — эка невидаль, — беззаботно двинул рукой Эрвин, — сам знаешь, что этим наша жизнь и полна, а я всего лишь взял то, что могло обернуться проблемой, под личный контроль. — Ты мог просто сообщить Полиции. — К сожалению, она ещё и дочь Густава. Я не мог отдать им такой рычаг. Знаешь, держи друзей близко, врагов ещё ближе, а ненормальных женщин пригласи в свой кабинет, чтобы глаз с них не спускать, — на губах Смита появилась тонкая улыбка. — Хорошо, — медленно произнёс Леви, раздумывая над словами Эрвина. — Я понял. Ты пошёл ей навстречу, чтобы взять под контроль. Но почему не сказал мне?       «Ты же видел, во что я вляпался», — добавил мысленно, надеясь, что Эрвин и так всё поймёт. — Мне казалось, ты всем доволен, — простодушно ответил Эрвин. — Я ничего не знал. — А она знает обо всём, что ты делал? Ты ей рассказывал, как убивал в Подземном городе? — Смит чуть наклонился вперёд. — Ты рассказал ей, как попал в Разведку, что изначально желал прибить меня? Кстати, знаешь, у вас есть что-то общее. — Эрвин, — шумно выдохнул Леви. — Ты словно не понимаешь, что она сделала. Почему мы вообще это обсуждаем, а не сдаём её Доуку? — Отравление, — Эрвин двумя пальцами почесал переносицу. — Умысел… правда, без убийства и тяжёлых последствий. Это три-четыре года заключения. Леви, — голубые глаза, не мигая, смотрели на капрала, — ты сможешь пойти в Полицию и всё рассказать, зная, что Гретхен ждёт тюрьма? — Я пойду прямо сейчас. — Иди, — улыбнулся Эрвин.       Леви продолжил сидеть. — Поторопись, — командор щёлкнул пальцами по выпуклому стеклу часов, — «единороги» не любят, когда к ним заявляются поздно вечером. — Перестань играть со мной. — Перестань вести себя как обиженный юнец, — воскликнул Эрвин. — Да, ты не знал, но ты же понимаешь, что я рассказываю тебе далеко не всё? Она отравила… это ужасно, но я принял решение. Тяжёлое решение и прошу тебя не сомневаться в нём. — А Ханджи? — приосанился Леви, даже ощущая себя мальчишкой, что цепляется за каждую мелочь. — Что за хрень была с ней? — М, это я ей сказал, чтобы она держала себя в руках. — То есть, очкастой ты всё рассказал? — он старался говорить ровно, но Эрвин снова улыбнулся, уловив в голосе флёр обиды. — С чего вдруг? — У нас был разговор, — Эрвин на секунду словно замялся. — Так, небольшая беседа о будущем. И уж поверь, ей потребовались усилия, чтобы сдержаться: видел бы ты, как она пыталась проверить меня на токсины и признаки отравления прям на этом столе… — Это идиотизм, — после паузы выдохнул Леви и встал. — У меня больше нет слов.       Он почти подошёл к двери, когда сзади раздался голос: — Будешь проходить мимо оружейной, спроси, готов ли мой клинок. — Думаю, там сейчас заняты оружием тех, кто пойдёт на вылазку, — хмыкнул Леви.       Тишина. Слишком уж говорящая тишина. Леви медленно обернулся и уставился на командора. — Блять, не смей даже думать. — А я не думаю, я уже всё решил. — Эрвин, — острое предостережение в голосе, — скажи-ка мне, ты же не собираешься участвовать в вылазке? — Собираюсь, — прямой ответ, прямой взгляд. — Ты же был на собрании: всё выстроено, учитывая моё там присутствие, никто другой не справится. — Ханджи? — Леви шагнул к командору, быстро облизнув губы. — Передай это дело ей. И вообще, ты, безрукий солдат, зачем тебе лезть в пекло? Сиди тут, жди нас. Ты же понимаешь, что твои мозги будут куда полезнее после вылазки, когда мы вернём Марию, чем в пасти титана?       Эрвин рефлекторно провёл ладонью по пустому рукаву и качнул головой. — Леви, послушай. Я уже всё продумал. — Нет, погоди, — мотнул головой капрал, — твоё время выпендриваться ещё придёт, и лучше просто подождать.       Леви чувствовал, как что-то в голове больно пульсирует, а от лица словно отхлынула кровь. Хорош же он был сейчас: бледный, с широко распахнутыми глазами, почти испуганный. — Может, мне и ноги тебе сломать, чтобы ты научился усидчивости? — Ха, — прикрыл глаза Эрвин, — ты бываешь пугающе жесток. — Я буду куда мягче титана, что твои ноги пережуёт и выплюнет. — При любом другом раскладе ты был бы прав, — усмехаясь, сказал Эрвин. — Да я и сам бы запер раненного солдата в штабе, но сейчас не тот случай. Леви, я должен пойти. — Нет.       Голубые глаза на миг закрылись. — Твоя вредность… Леви, это детский сад. — Ты готов рискнуть своей жизнью и будущем человечества, но ради чего? Эрвин, это безумие — переться за Стену с одной рукой, хотя мы оба прекрасно знаем, что больше пользы ты бы принёс, оставшись здесь. — Как будет обидно сидеть в стороне, зная, что другие приблизились к твоей мечте, — заметил Смит, и улыбка на его лице стала такой печальной, что Леви вздрогнул. — Я не могу себе такое позволить. Слишком долго ждал, чтобы в итоге… вот так!..       Леви чувствовал себя мышонком, которого дети, играясь, посадили на бумажный кораблик и отправили в дальнее плавание вниз по ручью. Его шатало, привычный мир, который и прежде был хлипок, менялся на глазах. На днях лишился Гретхен — она сама выдрала себя с корнем, а теперь и Эрвин нахраписто планировал свою вероятную гибель. А Леви никто не спросил. Поставили перед фактом. И, закрыв дверь, он даже покачнулся, как будто при лихорадке, потому что слишком много груза для одного смертного. Поморщился, вскинул взгляд и — блять — она. Шла к кабинету Эрвина, сутулая и будто скошенная на бок, словно что-то на неё постоянно сверху давит. Леви, только моргнув, понял, что Гретхен просто хромала. — Эрвин свихнулся, — сказал, отчаянно цепляясь за хоть какую-то возможность, даже на языке ощущая горечь унижения. — Он удумал с одной рукой идти на титанов.       Гретхен застыла, прислушиваясь, а потом слабо кивнула. Он не произнёс, но она-то услышала: «убеди Смита не поступать так». Шагнула к двери, и на Леви, как на скалистый берег обрушилась волна, пахнущая горечью трав, цедрой, яблоками, что уже покрылись коричневыми пятнами и трескались не в силах сдержать сок; капрал упрямо сжал губы, и волна разбилась о скалы. Секунда. Гретхен повернула голову. Взгляд всё ещё блуждал внизу, Леви хмыкнул — сказать совершенно нечего, и ушёл. Только ноги двигались нарочито медленно, время тянулось, как густой мёд, и всё хотелось оглянуться.       Лестница вниз.       Первая ступень. Вторая.       Грет всё ещё стояла у двери. Ждала.       Третья. Четвёртая.       В кабинете Эрвин, и Леви почувствовал жжение в груди, потому что вдруг подумал, господи, просто подумал…       Пятая.       Шестая.       …может, он в последний раз раговаривал с Эрвином в этом кабинете.

***

      Саша провела ладонью по лицу. Спать не хотелось и даже — удивительно! — есть. К холоду она так и не привыкла, но он смущал её меньше, чем раньше. Саша подумала, что беседа с Дороти и Мэл отвлекла её. Но это ведь временная панацея, и Блаус, совершенно не разделяя спокойствие своих новых знакомых, планировала выбраться из этого странного места.       Она прошла ещё ниже по лестнице — никого. Только доносился свист Дороти: девочка, заскучав, начала заливисто изображать какую-то мелодию. Саша подумала, что, может, стоит пойти вверх, и Дороти, словно услышав эти мысли, затихла. Тишина стояла не долго. — Вверху нечего делать, — громко сказала Дороти. — Но выход же должен быть, — крикнула Саша, вскинув голову. Темнота над ней казалась не бесконечной и воздушной, как небо, а твёрдой и глянцево гладкой. — Почему обязательно вверху? Может выход, как и вход, появляется в случайном месте? Вот прям там, где ты стоишь. — Я не собираюсь ждать, — заупрямилась Саша. — Извини, но у меня нет никакого желания сидеть здесь годами. — Она, переступая через ступени, поднялась на площадку, где была Дороти. — Ты ведь знаешь, что торчишь тут уже несколько лет? — Сколько? — тихо спросила Дороти. — Думаю, десять. Может, чуть меньше.       Что-то в глазах Дороти изменилось, Саша заметила странный отблеск, будто к лицу девочки поднесли свечу. Может, это была наконец грусть от осознания бессмысленности существования, или же Дороти поняла, как много потеряла и испытала жалость к себе. Саша не могла определить точно. — Если ты всё ещё жива, то значит, тоже можешь вернуться?       Дороти медленно подняла голову. — Выйти, — поправилась Саша. — Мы не знаем, можно ли вернуться, но ведь если есть вход, должен быть и выход. Почему ты не хочешь отсюда свалить? — Потому что, — Дороти закусила нижнюю губу, — я…       Она что-то сказала, что-то, смазанное шумом в голове, и Саша зажмурилась, пытаясь избавиться от него, но он всё рос и рос, и в конце концов словно треснул внутри неё. Щёки обожгло от удара. Саша распахнула глаза, одновременно делая судорожный вдох.       Рядом с ней, наклонившись, стоял белобрысый парень, от которого ужасно воняло табаком. Увидев, что Саша очнулась, он криво усмехнулся, пытаясь за этим скрыть явное облегчение.

***

      Астрид шла осторожно, боясь разлись суп, что покачивался внутри железной миски. Одна ступенька, вторая. Лёгкий сквозняк теребил подол старушечьего платья. Астрид поёжилась, свободной рукой поправила шерстяную накидку. Уже холодает, вот вчера суставы ныли — явный признак скорой непогоды. Надо, пока не поздно, сходить в лес и нарвать последних цветов, чтобы делать зимой отвары для костей и примочки. А ещё выторговать на базаре себе шарф по плотнее и носки с ворсом, но у той злюки, что это продаёт, хрен скидку получишь.       С такими мыслями Астрид звенела связкой ключей, всё сослепу никак не найдя нужный. А когда нашла, облегчённо вздохнула и толкнула низкую дверь.       В подвале было тепло. Она заботливо заткнула тряпками все щели и иногда оставляла согретые на солнце камни. Это была напрасная забота, но что-то внутри Астрид всё ещё хранило человечность и не желало, чтобы чудище на цепях мёрзло. Зайдя внутрь, Астрид как всегда огляделась. Надо бы принести ещё немного сена, и обмазать углы уксусом — не дай Сина, мыши заведутся. Когда с осмотром подвала было покончено, Астрид поставила миску с супом подле чудища и даже улыбнулась, словно кормила злую, но любимую собаку. — Это с лапшой, мне кажется, тебе такой нравится. И прости, что прихожу редко… ты даже не представляешь, сколько всего там, вверху, происходит. За всем и не уследишь. Тебе даже повезло, что ты остаёшься тут, но, как не посмотри, это временно… вообще всё сейчас временно, таков уж мир.       Чудище впервые ответило ей беззубой улыбкой.