Свято место.

      Леви разбудила жопа. Не метафорическая, конечно, а самая настоящая. Кошачья. По правде говоря, Леви проснулся за минуты до, потому что учуял кого-то в комнате, но слишком уж тихого — явно не человека, — чтобы доставать из-под подушки револьвер и размахивать им. Когда понял, что правда не один, было поздно играть роль хозяина положения, — пушистая жопа уже устроилась на груди. Леви раскрыл глаза, наивно надеясь, что это затяжной сон, а снилось ему ветхозаветное безумие: старые песчаные города, чёрные копошащиеся тучи мошкары, кровь на дверях и бесконечный плач. Нет, даже не плач, — вой. И Леви всё время казалось, что по руке ползёт насекомое. Он даже просыпался, смотрел. Светил лампадой на кресло, встряхивал одеяло. Чисто, чисто, — другого он от себя и не ожидал. Только постоянно что-то его трогало, стрекотало в ухо, прыгало. И проснулся он во второй раз из-за кота. Ничего особенного — серый с белой грудкой, словно в насмешку над шейным платком, — но, господи, какого хрена? Леви поморщился. Кот вроде чистый, и… пальцы осторожно прощупали шерсть, — вроде не блохастый.       Леви ругнулся, отталкивая кота, встал. Босые ступни прошлёпали по полу до умывальника. Полилась вода. Леви опустил лицо и плеснул на себя, на лицо и на шею, целую горсть. Встряхнулся, чувствуя, как неприятно капли скатываются по спине. Вытираться не стал, только провёл тыльной стороной ладони по лбу и огляделся рассеянным взором.       Письмо от неё — от самой лживой женщины на земле — сиротливо лежало на тумбе. Леви пробежался по сложенному листу взглядом, отпихивая от себя кота. Пшёл прочь. Дверь распахнулась, и кот, недовольно глянув в коридор, повернул голову к Леви. Судя по всему, коридор его не впечатлил. — Иди, — кивнул капрал, прекрасно понимая, что не может перестать смотреть на письмо. Что она там написала? Или в её случае сказала?       Он не хотел знать. Это было необходимо как пища или сон, даже самый хуёвый, но он этого не желал. Сколько бы не перебирал в голове их беседы, всегда насмехался над собственной наивностью. Ну не был счастлив, не хрен было и пробовать. И самое обидное — собственная интуиция, которая бурчала всегда старой бабкой, оказалась совершенно права. — Ладно, — больше себе, чем коту. Хотя на самом-то деле больше ей.       Закрыл дверь. Взял письмо. Мягкое и тёплое юркнуло между лодыжек, он даже не обратил внимания. Здравствуй, моя радость!       Плюхнулся в кресло, задержав во рту вздох. Она его никогда так не называла, Леви мог бы поклясться — даже в мыслях, — зачем сейчас так? Какая бессмысленная жестокость, точный почти кондитерский расчёт ингредиентов, чтобы снова щёлкнуть наивного олуха по носу. Я представляла этот момент иначе, но теперь смотря на то как стали мы близки, я не вижу причин больше тянуть. Ты готов.       Леви хотел бы читать дальше, но внутри застрекотал тоненький смех. Готов. Всегда готов. Глупый человек, которого жизнь очень любила возить мордой по мостовой. Возможно там, на суде, когда я смотрела то на тебя, то на него, я впервые поняла что хочу рассказать всю правду. Ты казался мне таким уверенным. Представляешь, Леви, других ты впечатляешь на коне или на троссе, сражаясь с титанами, а меня впечатлил в гражданской?       Хмыкнул. Он прекрасно уже знал её и чуял эти поползновения во флирт. Нашла же время. Я решила тогда, что ты точно меня поймёшь, потому что увидел, как опасен этот человек. Вернее сказать: не человек. Он чудовище! Ты ведь это понимаешь?       Леви сдался и закатил глаза, усаживаясь удобнее. Очередной пунктик в списке его проёбов. Он всегда знал, как она помешана на отце, но делал вид, что это не столь важно. Ведь были вещи важнее. Всегда между ними находилось что-то, весомее её беды. Леви быстро оглядел комнату, и везде вспыхивала она мягким рыжим огоньком. Забиралась на кресло с ногами, таскала книги с полок, всюду оставляла свои записки, следы. Булькающий ужасный смех. Он никогда не забудет, как она впервые рассмеялась, и как было неприятно это видеть. Хорошенькая девушка, а звук был похож на сломанный бурлящий механизм, даже скрипел не смазанными шарнирами. Леви только сейчас понял, что это просто гадкое чудовище просилось наружу, запертое в её теле. Или вся она была чудовищем.       Стояла напротив него, прямо у стола, раскинув руки. Он видел её шрамы, но так нормально и не спросил, не поговорил как человек. Она писала, что мечтает о детях и доме, о спокойной жизни, говорила это, прекрасно зная, что некоторое время назад отравила совсем юнцов. Леви, даже вспоминая и пытаясь увидеть ложь, не мог. Взгляд всё цеплялся за гриву её медных кудрей, за светлые глаза, за горловину платья, и уплывал всё время куда-то дальше: туда, к прохладной коже, розовой мочке, к пульсирующей точке на шее… Когда он прикасался к ней губами, чувствуя, как ускоряется пульс, Гретхен сжималась вся, дёргалась, пыталась ускользнуть и хихикала совсем как обычная женщина. Леви думал, что это — правда, это — единственное, зачем им всё сентиментальное полотно и нужно. Нет. Они оба так думали. И существовали друг для друга только в эти моменты, когда были всего лишь живыми людьми.       Может, это было человеческое желание счастья? И Леви, как невнимательный новичок, просто не видел сигнальных ракет. Я была совсем юна, когда мне сказали, кем является мой отец. Но тогда я ничего не чувствовала, потому что даже слово такое «отец» казалось мне совершенно чужим. Папы есть у других, у счастливых.       Кот мяукнул и уселся на полу у кресла. Леви бросил взгляд в распахнутое окно — мог ли кот влезть сюда по дереву? (и так ли это важно?). Однажды к нему в кабинет влетела ворона и порвала парочку важных документов, которые он по молодости-глупости оставил на столе. Леви мысленно усмехнулся, не к месту вспомнив, как Изабель забыла закрыть дверь, хотя это вообще одно из главных правил выживания, но им повезло — враг не пришёл, только вбежала жирная крыса и сожрала драгоценный хлеб. Фарлан тогда говорил, что это — не крыса, а важный сановник, раз такая толстая, и в шутку предлагал её зажарить.       Так, письмо… Я не знаю, где твой отец, но думаю ты можешь понять ощущение такого ребёнка, как я.       Леви прикрыл глаза. Какие блять ощущения, Гретхен? Сколько вас/нас таких? Перемолотых созданий, что росли без мам и пап? Почему твоя история должна быть особенной?       Он пропустил целый абзац, — так сильно разозлился. И как ты уже понял, мой отец никогда не был обычным человеком, что просто выбрал не верный путь. Увы, моя судьба пересекалась с его, и не смотря на плохую память, хорошо знаю, каков он. Угрозы, шантаж, насилие, торговля людьми, сутенёрство, убийство. Поверь, список этот долог. Но я бы могла простить всё, потому что никто не дал мне право судить. И потому что я никогда не была самым честным человеком.       Леви склонил голову набок. Интересно, а она скажет потом, кто блять дал ей право травить людей? Но я всегда хотела отомстить ему за себя. Разве моя жизнь не стоит того, чтобы я за неё билась? Даже с тем, кто к моей величайшей обиде, причастен к моему созданию? Иногда, пытаясь не быть эгоистичной, я винила отца за все его грехи, пыталась быть правильной, хотела ненавидеть его за то зло, что он делает другим. О, Леви, я была так отчаяна! Но в итоге я не смогла вынести только свою боль. Я ненавижу его за то, что у меня не было семьи. Ненавижу за то, что он сделал со мной. Ненавижу свои провалы в памяти, ненавижу свой страх, ненавижу свои кошмары, ненавижу то, что жизнь моя посвящена ему. Ты никогда не поймёшь тот ужас, что я испытала, когда увидела его в замке. Когда он подошёл, весь мир для меня исчез, и я стала такой маленькой и жалкой, словно жук. Отец бы меня раздавил, если бы захотел. Ненавижу его за то, что вся моя жизнь, мои мечты и стремления зависят от его каприза. Вот тебе моя правда, Леви. Я так боюсь его и так завишу от него, что иногда хочу содрать с себя кожу. С каждым годом я всё больше похожа на отца, и в зеркале вижу призрак его лица. За что святые меня карают? Может, кровь его во мне — это причина для наказания? Послушай, пожалуйста, я не думаю, что самая несчастная на всём свете, и вообще с тех пор, как встретила тебя, искренне считаю себя счастливой. Но сколько бы я не убеждала себя в том, что кому-то в этом мире пришлось хуже, мне лишь становится больнее. Имеет ли монстр право жалеть себя? Вот о чём ты думаешь, да, радость моя?       Да.       Да.       Перевернул лист, опустил взгляд — кот вылизывал переднюю лапу. — Умеешь мышей ловить или бесполезный? — флегматично поинтересовался Леви, уже прикидывая, что будет выгоднее: выкинуть животное прочь или привлечь к полезному делу. А то недавно кухарка жаловалась, что в подвале мешки все прогрызли.       Ответ капрал, конечно, не ждал, но отвлечься от мыслей очень хотелось. Надо было заниматься простыми вещами, нести всякую чепуху, касаться непривычного — ну вот, например, серой мягкой шерсти. Только бы снова не думать о том, как оно всё блять вышло. И ушло. План придумала не я. Вернее я, но меня многое к нему толкало, и в итоге вышло так, что план кажется моим. Ты понимаешь? Прости за то, что так путано пишу, мне страшно, Леви, страшно, что ты не поймёшь меня. Ванесса всё время рассказывала мне о доме на холме. О том, когда его построили, кто купил. И рассказывала мне о Даудрихе. Ты знал, что это самый известный архитектор? Видел мост, который ведёт к королевскому дворцу? Это одна из его работ. При чём одна из первых. Сомневаюсь, что ты этим интересовался, но башня вашего штаба тоже его работа. Замечал, что она сделана из камня чуть темнее? На ней будто всегда словно лежит тень. Говорят, что когда здание было достроено, тот глава разведки решил, что нужна ещё и башня (на манер пожарной вышки). Но ему отказали в финансировании. Прости, Леви, что говорю тебе все эти скучные подробности, но они важны. В общем, так бы штаб и был без башни, если бы сам Рауль Даудрих не предложил на собственные деньги построить её. Скажи мне, зачем? Что за прихоть? Но если ты посмотришь в окно башне, то сразу поймёшь. От сюда открывается чудесный вид на дом на холме. Говорят, он после некоторое время жил тут, убедив всех, что на высоте лучше воздух для творческого ума. Башня — последний труд Даудриха, а потом его убили у ворот его же дома. Это было примерно 20 лет назад.       Леви кивнул, отворачиваясь от письма. Если она не врёт, то картина складывалась достойная детектива. Старик выдаёт дочь за Густава, на свои средства строит башню, чтобы, очевидно, наблюдать за домом на холме, а потом его убивают. Сомнительно, что архитектор кому-то перешёл дорогу и его решили убрать. Ограбление было бы куда логичнее. Предчувствовал ли он свою смерть или это было лишь странным стечением обстоятельств? Сейчас ответов не было ни у кого. Ванесса считала, что Рауль Даудрих понял: Густав опасен. Но не мог ничего с этим поделать. Он был слишком стар, болен, слаб. Он пытался оградить дочь своим методом, но увы мы уже не поймём каким. Одно ясно точно: мой дедушка наблюдал за домом. И это было нужно мне. Иногда засыпая, я смотрю в потолок и думаю о том, что дедушка тоже был здесь и тоже смотрел на этот потолок. Что он придумал? Может, он представлял себя охотником, высматривающем добычу? Знаешь, Леви, все месяцы, пока я тут, я постоянно искала ответ. А его просто нет. Мы все строим иллюзию борьбы, но на самом деле просто сбегаем. Даже если бы дом был через дорогу, а дедушка был самым метким стрелком, он бы никогда не выстрелил. Роза, он ведь мог бы отравить еду Густава, выстрелить ему в лицо во время завтрака, или скинуть на голову кирпич — уверена, никто бы не осудил. Но Рауль предпочёл уйти из дома и наблюдать со стороны. Я делаю тоже самое, Леви. Мы все только смотрим. Всегда думала, что дело в нашей трусости. Рауль вряд ли убивал кого-то. И я, чтобы ты обо мне не думал, тоже. Ты вообще был прав, Леви, я — не убийца. И мне казалось, этот страх перед убийством, страх взять на себя слишком много мешал нам. И сколько бы Ванесса не убеждала меня, что то правильно, как много часов мне бы не говорили, что это судьба моя, я никак не могу к ней привыкнуть. Я должна убить Густава, и быть может, я для этого и рождена, но даже моя вера в это не помогает мне. Потому что, ДА, я поняла, почему Рауль не смог его убить. Я поняла это тоже на суде. Когда увидела их. Маму и Густава. Хотя…       Леви втянул в лёгкие воздух. Тут было тёмное пятно, и бумага стала немного прозрачной. …кто так говорит? маму и папу. Да. Я видела маму и папу. И подумала, что…       Снова пятно. …вижу самую прекрасную женщину на свете, самую счастливую. И надо быть трижды чудовищем, чтобы сделать ей больно. А он ведь делал! Но, смотря на них, я поняла, что вся эта боль не сравнится с тем, что будет с ней, если исчезнет он. Какая эта мука для меня, для её ребёнка, понимать такое!       Леви откинул голову назад. Мог сколько угодно говорить себе, что это больше не играет роли, а все сантименты остались в прошлом, но как подумал, что она рыдала над этими строками, хмурилась, как всегда, злилась на слабость, так заныло в области сердца. — Это неважно, — выдохнул он.       В жизни вообще ничего неважно.       И не купили же его эти слезливые исповеди. Просто… просто… Леви тряхнул головой. Как же это нихуя не просто. Я знала, что оказавшись в Разведке, получу комнату в башне. Ванесса долго общалась с доктором Штерном, и он ей рассказал, что вы почти всегда селите людей со стороны туда.       Ого. Леви сел в кресле ровнее. Мы считали, что надо наблюдать за домом также, как это делал Рауль, и ещё нужно, как говорила Ванесса, алиби. Скажи мне, кто бы подумал на девушку, что гостит в разведке? Кем бы я вообще была в этой истории? Торговка травами. Ванесса, которая учила меня всему, не учла одного: между мной и Густавом есть связь, и мы узнаём друг друга, даже не видя прежде. Я хотела быть в разведке, следить за домом, найти нужный момент и убить его. Но мне всегда мешал ты. — Неужели? — хмыкнул Леви, закидывая ногу на ногу. — Чо ещё скажешь?       Я видела в твоём появлении, в твоей фамилии знак, а ты всё время мне отказывал. Я предлагала свои напитки, услуги, что угодно за жильё в штабе, а ты говорил мне нет, нет, снова и снова.       Так. Леви встал, чуть не толкнув кота ногой, и стал мерить шагами комнату. Почему всё это звучит так, словно эта безумная пытается обвинить его в своих грехах? Я взвесила все риски. Вы обязательно бы пригласили меня. Ребята бы точно выжили. Даже больше: никто бы серьёзно не пострадал. Я приготовила противоядие, в котором была уверена. План был настолько точный, что я готова всё повторить с закрытыми глазами.       Письмо рухнуло на стол. Леви отвернулся с лёгким отпечатком брезгливости на лице. — Ты ебанутая.       Господи, он с трудом, но мог принять ошибку, если бы она каялась, понимала, что виновата и не права. А она ведь гордилась. Для неё отравить ребят было всего лишь пунктом плана, большого и прекрасного. Самонадеянно пошла на это, рискнула чужим здоровьем, просто потому что.       И никакие письма не могли её оправдать. Леви был в этом уверен.       Брать кота на руки, прислонять шерстяной бок к одежде не хотелось. Пока застёгивал рубашку, решил, что кота… (или кошку? Леви этот факт интересовал мало) можно оставить во дворе при штабе; вдруг, правда, поможет с мышами? Год назад, когда грызун пробежался перед сапогами Эрвина прямо во время собрания с такой деловитой уверенностью, что казалось, это по меньшей мере генералиссимус, уже думали поискать кота. Но это была лишняя морока, отрава выходила дешевле, да и некому было этим заниматься. А тут доброволец сам пришёл.       Леви толкнул дверь, пропуская кота, и под серой мягкой лапкой хрустнуло еле слышно. Капрал цокнул и наклонился, чтобы поднять с пола записку. Он знал, даже не раскрывая, от кого она, и такая щемящая злость накинулась на него, что воздух застыл колом в горле. Развернулся, на ходу разрывая бумагу. Его не ин-те-ре-су-ет ни-че-го. Он уз-нал всё, ч-то на-до. Клочья плавно падали в мусорное ведро, кружась в воздухе, как снег.       прости я люблю тебя прости я люблю тебя прости я люблю тебя прости я люблютебя прости я люблю тебя прости я люблютебя прости я люблю тебя простиялюблютебя       Вот что было в этой записке.       Надрывно, смело, прямо. Как она умела.       Гретхен никогда ему об этом не скажет. Леви никогда об этом не узнает.

***

      Работы у Эрвина не было, и в свой выходной Гретхен всё равно проснулась рано. Луи вечером не пришёл под окна, не мяукнул, требуя пищи. Теперь Гретхен наспех собиралась, всё время роняя предметы. Пальцы тряслись, как у старой, и она, пытаясь сохранить лицо, делала вид, что ничего страшного. Уронила хлопковую сорочку, звякнула ремнём, чуть не споткнулась, пока натягивала белые плотные чулки. И привычное чёрное платье с высоким воротом показалось нескончаемым тоннелем, в котором было бы так сладко задохнуться. Затянула талию поясом, крутанулась на месте в поисках обуви. Ногу кольнуло от острой боли. Вздо-о-ох. Ничего, терпимо.       Даже полезно. Пока неприятные ощущения в ноге отвлекали от тяжести в груди, Гретхен была довольна. Если будет вариант вообще никогда не почувствовать эту вязкую боль, что кружилась у сердца, то Грет готова хоть все пальцы себе переломать.       Спустилась, прихрамывая на каждой ступеньке. Дверь на улицу и блаженный свежий воздух показались настоящим избавлением. Гретхен сделала шаг по траве и вздрогнула, — в нише у первого этажа стояли солдаты. — …Доктор говорит, что мне дали наркотик, но точно не морфий, — Саша говорила громко, даже не пытаясь скрыть возбуждение. — Может, кодероин. — Я слышал, что он популярен сейчас в Митре, — заметил Армин, подпирая спиной стену. — Одно не могу понять, как ты его приняла? — Будто я помню, — возмутилась Саша. — В памяти какая-то каша. И почему-то много думаю про Сидни. — Придурка этого? — закатил глаза Жан. — Много чести. Жаль ты не видела его в доме Ву, он стал настоящим самонадеянным уёбком. — Странно, — Саша почесала лоб, — кодероин… Сидни… я будто что-то забыла. Но ладно, — было слышно, что на её губах появилась улыбка. — Меня вроде как починили, и к вылазке я буду здоровей здорового. А вооб…       Гретхен не надо было даже смотреть, она по длинной паузе поняла, что её заметили. Дёрнула плечом, не зная, как себя вести. Но в итоге повернула голову, кивнула. Ребята несколько секунд молча смотрели на неё. Тишина, в которую можно опустить руки. Гретхен поджала губы, понимая, что потребуется много времени, чтобы вернуть нормальное отношение к себе, и она готова за это бороться. В голубых глазах Армина возникло что-то похожее на понимание, и он в ответ кивнул головой. Саша и Жан не шевелились. Отвернувшись, Гретхен чувствовала, как их взгляды входят ей в спину свёрлами.       Она улыбнулась. Ничего, каждый взгляд заслужен. И равнодушие было бы страшнее, с ненавистью она как-то справится. Пошла, пересекая двор, в сторону конюшни. Иногда Луи игрался там. Ночью был небольшой дождь, и туфли снимали с травы прохладные капельки. Утреннее солнце было ещё мягким, розовато-дымчатым, лучи стелились по ажурной зелени крон. Гретхен запустила руки в волосы, чтобы перехлестнуть пряди, и увидела тёмный силуэт на лавке у дерева.       Леви сидел, вытянув ноги в коричневых сапогах. Рядом с ним лежала белая салфетка, а на ней разобранный револьвер. Иногда Леви брал в руки деталь и внимательно её рассматривал. А под лавкой спал кот. И Гретхен застыла с поднятыми руками, потому что не игнорирование ребят, не их ненависть её ранили, а вот это маленькое пушистое предательство.       И что делать-то? Она чуть двинулась вперёд. Надо сообщить, что это её кот и вообще… Хуже ведь уже не будет.       Леви отвёл взгляд от барабана для размещения патронов и посмотрел на неё.       Какие сломанные пальцы? Какая хромота? Что сравнится с острой болью, которую она испытала, не увидев в гранитно-сером отблеске его глаз ничего? И как легко она бы сейчас под серый гранит бы и легла, да навсегда.       Он смотрел, словно Гретхен что-то собой закрывала. И кот Луи, которого она нашла в снегу на базаре, мыла и кормила всё это время, мурчал под его ногами. Они точно предали её оба. Одновременно. Рассудком Гретхен понимала, как нелепа эта мысль, но картина, которую она видела, иглой входила под кожу.       Леви хмыкнул и вернулся к чистке револьвера. В этой утренней тишине, в картине, что могла бы быть при всяком другом раскладе счастливой, Гретхен вдруг увидела своё будущее. Он её до самой смерти не простит, а проживёт она, как и всякая мразь, очень долго. Мир навалился на неё разом со всех сторон, вспыхивая и потрескивая, то ярко-красным, то ослепительно-белым. Шаг на ватных ногах. Только бы не оттолкнул, только бы не…       Леви закрыл глаза и опустил голову на грудь. Ветер ласково коснулся его волос. Гретхен остановилась. Всё время думала, что он будет злиться, скажет, какая она тварь, и может, даже ударит. А он перебрал всё это, наверное, и выкинул, потому что как умный и зрелый человек выбрал совсем другой метод.       Леви наказывал молчанием.       Её.       Немую.       От осознания этого Гретхен раскрыла рот, шумно втягивая воздух. Моргнула, чувствуя слёзы, и пошла прочь от него. Двор сиял вокруг белым, нестерпимым светом, летней яркой зеленью, обещая к полудню зной. Только дверь в штаб была тёмной холодной, и от этого контраста Гретхен захныкала, как ребёнок, который знает, что всем детям дозволено играть допоздна, а её гонят домой. Снова лестница. Нога пульсировала от боли каждый ёбанный раз. Ступенька, ступенька. Будь проклят человек, который решил построить эту чёртову башню. И весь род его. Встала, облокотившись о шершавую стену. Грудь сотрясали рыдания и, булькая в горле, они всё никак не выходили наружу. Гретхен застонала, стукнув кулаком по грудной клетке. Проклятая жизнь, проклятая семья.       В комнате желание плакать исчезло. Гретхен заперла дверь, скинула туфли. Подошла к окну и забралась с ногами на кресло, стоящее у подоконника. В раме, точно фотокарточка, был Трост. Ступенчатые фасады, терракотово-красные крыши, узкие петли улиц и пёстрые фигуры горожан. Смотря на то, как жители города неспешно бродят по своим делам, Гретхен затосковала по тому, чего у него никогда и не было.       Наверняка, думала она, у каждого в городе кто-то есть. И стало ей так горько от собственного одиночества, от бессилия перед всем этим гигантским миром и судьбой, что Гретхен сжала плотно губы, словно боялась, выплеснуть эту отраву.       Дом на холме смотрел на неё своим немигающим стеклянным взором. Прекрасный и полувековой. Бледно-розовый камень его чуть стёрся, а окна казались чёрными дырами. Но Гретхен знала, что там внутри царит жизнь. Что за закрытыми дверьми всегда есть разговор, а на званных приёмах гостей балуют обедом из трёх блюд. Что в погребе отменные вина, в библиотеке редкие книги, в гардеробе лучшие наряды. Что там живут люди, живут и даже любят друг друга. И что ей там никогда не будет места.       «Даже его кто-то любит, а меня — нет», — подумала Гретхен. Встала на кресло, утопая ступнями в мягком сидении, и беззвучно закричала в раскрытое окно.

***

      Кристина громко ахнула, прижав ладонь к груди, и раскрытая книга упала к ней на колени. Сердце, которое вопреки всему, всегда радовало крепким здоровьем, резко кольнуло, да так, что дышать стало тяжело. Кристина повела головой, взглядом ища помощи. Ничего. Была в спальне одна. Сидела, удобно закинув ноги на мягкий пуфик, читала очередной второсортный романчик. На столе — бокал вина и початая бутылка. Может, не надо было пить до обеда? Но кто в её годы, при её-то деньгах следит за часами? Кристина усмехнулась.       Осторожно надавила пальцами на рёбра. Да глупость это — чтобы у неё, у здоровой и ещё вполне себе молодой, вот так резко заболело сердце. Захотела окликнуть прислугу, но передумала, зажмурилась. Боль была странной. Словно из сердца, растекаясь по артериям, двигалось что-то тёмное, тяжёлое, и в конце концов, плотной вуалью покрыло грудь. Кристина в панике вскочила на ноги, растерянно осмотрелась снова, словно что-то потеряла, потеряла и никак не могла вспомнить что.       Двумя руками распахнула двери и пошла торопливо по коридору, придерживая многослойный подол. Малиновые розы на кремовой ткани переливались атласным блеском, а рюши — дивные рюши, над которыми месяц корпела портниха из Митры, — некрасиво топорщились при каждом шаге. Как же Кристине было всё равно. Только сердце колотилось, а перед глазами почему-то всё время был папа. Папочка. Вспомнила вдруг, как он подарил ей канарейку, а Кристина маленькая была, дурная, не уследила. Канарейка улетела в раскрытое окно и не вернулась. Папа сразу понял всё, пришёл, даже не постучавшись, хотя обычно, верный этикету, никогда не входил в покои дочери; пришёл, кинулся к ней, зарёванной, стал целовал ручки, плечики, голову, успокаивал до зари. Говорил, что почуял, как ей страшно, как больно, и прибежал. Сердце, милая, подсказало.       Сердце.       Кристина остановилась. Малочисленные подруги, которые вначале были ей в радость, а потом — как родили — сразу в печаль, хвалились, что чуют своих детей на расстоянии. Ничтожные деревенские дуры! Как это они могли, а она, Кристина, даже смерть своего ребёнка не ощутила?       Но папочка, правда, её чувствовал, хоть и не рожал ведь. Значит, действительно, между ребёнком и родителем его есть какая-то связь и… Кристина, нахмурив брови, глянула вперёд. Пусть это глупости и бредни, пусть папа ей всё время врал, хоть и честнее его она человека не знала. Господи, пусть! Но откуда-то ведь взялась эта мука сердечная?       Вдруг раздался грохот. Кристина вздрогнула, улыбнулась. Он, может, тоже что-то ощутил? Почти побежала по коридорам, забыв о приличиях. Одна комната, другая, крошечная лестница, проклятые ступеньки, об которые так легко споткнуться. Раз это просто в теории — в теории, Мария! — может быть правдой, то ведь он тоже может что-то чувствовать? Нет… обязан! Пожалуйста. Кристина ощутила, как в глазах защипало от слёз. Пусть он хоть что-то чувствует.       Створки веранды распахнулись, и на мгновение Кристину ослепил белый солнечный свет, проникающий сквозь широкое окно. Качнул в углу зелёным листом фикус. Из нутра веранды, из белых и зелёных пятен, вырисовывались понемногу блики на пустых бутылках, стеклянные бокалы, серый табачный дым и розовые страшные смеющиеся рты. Вцепилась руками в стенку, дабы не упасть, и тут рядом сильно пахнуло куревом, и Кристину схватили за плечи. — Ч-что с вами?!       Повернула голову, сонная, отчего-то смертельно усталая, и улыбнулась растерянно, смотря в испуганное лицо Сидни. Шутка, над которой все только что смеялись, ещё блестела в его глазах. — Что-то мне из-за этой жары нехорошо. Принеси стул мне. И воды. — Воды? — насмешливо уточнил, стоящий в стороне Густав. — Бежала сюда, чтобы попросить воды?       Она застыла на миг, боясь смотреть на него. Облизнула губы и подумала: да не может же он быть настолько чужим нам всем, всем, живым? Неужели в нём ничего никогда не вздрагивает и не колется?       Кристина подняла голову и встретилась с Густавом взглядом. Он держал в руке револьвер, за спиной его виднелись расставленные как мишени тарелки. Густав был улыбчив, кажется, вохмеле, и вообще продолжал жить так, словно ничего и не было, потому что, у него, правда, ничего не было: ни боли, ни тоски, ни сердца. И Кристина рассмеялась, испугав этим Сидни, что всё ещё держал её. Рассмеялась хорошо и звонко, прижав костяшки пальцев к губам. — Ты пьяна? — Густав подошёл к ней, отогнал кивком головы Сидни, помог сесть на стул. — Или перегрелась?       Она только сглатывала смех, который уже походил на истерику. Подумала, поверила, на секунду поверила. Снова глянула на мужа — да, он несомненно выпил, и ничего не чувствует; она сама всё придумала и поверила. Какая дура! — Нет, милый, всё хорошо. Я очень устала, да и эта жара…       Но не могло ведь её сердце просто болеть? Да и так странно. Не могли же воспоминания об отце придти к ней без всякого смысла?       Кристина схватила Густава за руку и потянула к себе. Посмотрела, умоляя. — Ты только не суди меня и не думай, что я обезумела. Хорошо? — говорила торопливо, пытаясь не сбиться, но всё отвлекалась то на его пустую глазницу, то на Лину, что стояла рядом, взволнованно кусая розовые губы. — У меня было чувство, словно… да как же сказать, а? Вот знаешь, когда ты что-то забыл, и понимаешь, что забыл, но не можешь понять что именно. А может, и ничего не забыл… просто сердцу твоему тревожно. — Кристина понимала, конечно, что несёт околесицу, но сказать нормально не могла, только путалась, срывалась на стон, еле-еле сдерживала рыдания. — Ты ничего не подумай только. Я не пила много и не сошла с ума. Но на миг вдруг подумала, что… — Что? — Что наш ребёнок жив.       Кристина зажмурилась, только бы не видеть ничьего лица. Услышала глубокий вздох Сидни и скрип под туфельками Лины. Когда раскрыла глаза, увидела Густава перед собой на корточках. — Наш ребёнок мёртв, — произнёс он совершенно серьёзно. И эта фраза так точно в её памяти пересеклась с той, сказанной двадцать три года назад, что Кристина коротко взвыла. — И мы его похоронили. — А если бы это было не так? — вдруг начала она, удерживая его пальцы. — Если бы этого не случилось, ты бы сказал мне? — О чём ты, Кристина? — он чуть склонил голову, и его глаз на миг, как ей показалось, стал темнее. — Если бы наш ребёнок не умер, ты бы сказал мне? Пожалуйста, только не ври.       Он опустил взгляд в землю. Сколько Густав так сидел, сколько она ждала? Секунду? Или вечность? А может, всю жизнь? И, когда он поднял глаза, она всё поняла, не дожидаясь ответа. — Я бы сказал.       Кристина сморгнула слёзы и улыбнулась. — Да, да, конечно. — Снова облизнула губы, уже приходя в себя. — А чем это вы тут занимаетесь?       Сидни как-то странно кашлянул и неловко покачнулся с пятки на носок. — Стреляем. Шеф сказал, что сможет попасть в цель даже с одним глазом. — О, да? Ты же и с двумя отвратительно стрелял, — бросила Кристина, смотря на мужа. — И с каких пор ты вообще используешь оружие? — Мне было скучно, — повёл плечами он. — Да и неплохо было бы больше времени уделять собственной безопасности. — Что ж, — она улыбнулась, — и снова мне интересно с каких пор… — С тех самых, как мне прострелили голову, — выпалил Густав, вставая. Помолчал немного. — И да, извини, что было шумно. — Я услышала выстрел только по пути сюда, — задумчиво произнесла Кристина, пригладив пальцами причёску. — Почему вы не выехали в лес, зачем понадобилось брать… — перевела взгляд на тарелки, вдохнула шумно воздух, наконец, понимая. — Роза, святая Роза, Густав, это мой сервиз! Ты совсем спятил?       Качнулось рядом что-то полупрозрачное розовое, и Лина заговорила так быстро, что слова цеплялись друг за друга. — Я им говорила! Говорила! Они разбили вазу с оленем, что мне так нравилась! А Сидни сказал, что в прошлый раз они разбили ту чашечку с цветочком, помните? Ну ту, которая ещё с солнышком была?.. Мне она очень нравилась!       Кристина посмотрела на Лину, замечая слёзы в синих глазах. Кажется, девочка уже много времени и сил потратила, моля их остановиться. — Ясно всё с вами, — вздохнула Кристина, поднимаясь. — Даже обсуждать это не буду. Сидни, — подол платья зацепился за край стула, она дёрнула его раз, второй, — Сидни! — только на третий платье отцепилось. — Не забудь здесь всё потом убрать, и смотри, чтобы пуля не попала в окно. А ты, — глянула на Густава, сверкнув зелёными глазами. — Купишь мне новый сервиз. Точно такой же. А Лине эту вазу и чашку. Понял? — Да. Я всё понял. Не волнуйся, дорогая. — Эти тарелки покупал мой отец, Густав, и стояли они очень дорого, поэтому волноваться надо тебе. — Мазнула его взглядом, не скрывая почти животной ненависти, и кивнула головой на дверь. — Лина! — Новак вздрогнула, испуганно заметалась взглядом, не понимая, что делать. — Идём. Пусть они стреляют, сколько угодно, раз нормальных занятий не нашлось.       Сидни присвистнул, но скромненько потупил взор, подвинулся. Стул со скрипом отъехал в сторону, сдвинутый ногой Кристины, и женщина покинула веранду, даже не желая знать, как смотрит на неё муж. А Лина немного потопталась на месте, точно ждала приказа остаться, но Густав всё смотрел на ровную спину Кристины, на золотисто-кремовую шнуровку, которую стоило бы несомненно потянуть, чтобы, словно подарок, достать горячее обожаемое тело, и лёгкая улыбка бродила по его губам. — Какой кошмар, — негодовала Кристина, пересекая коридор. — Мужчине больше сорока лет, а мозгов нет и не было! А второй… ещё хуже! — Да, да, — кивала Лина, еле-еле поспевая следом. Дурацкий бант на платье сзади вздрагивал как хвостик у болонки. — Это ведь так опасно. — Я сколько раз просила не трогать вещи, которые остались мне от отца. Нет! И какая муха его укусила?! — Он просто немного выпил…       Кристина словно только увидела рядом Лину. Сбавила шаг. — Я тоже немного выпила. Но я же не устраиваю стрельбище на веранде. Ох, Роза, это не мужчина, а чудовище! Лучше бы это у меня не было сердца.       Лина ничего не ответила. Но впервые за всё время эти женщины были друг с другом согласны.