Свято место.

и будут [два] одна плоть. (с.)

      В столовой подавали пышный ужин. Пахло на весь штаб так вкусно, что фантазия тут же рисовала бульон в глубоких мисках, тушёные овощи со специями и даже блюдо с сочным окороком… Тяжко вздохнув, Гретхен покосилась на стопку бумаг перед собой.       В кабинете в тон её угрюмому настроению мрачно, и свет зажжённой лампы растекался белым пятном по письменному столу. Иногда, давая глазам отдохнуть от мелкого почерка Эрвина, Гретхен смотрела на этот свет и каждый раз чувствовала, что проваливается в него, словно в глубокий сон. — Не устала? — поинтересовался Смит, перелистывая документ. — Хм, карта 55-й экспедиции у тебя?       Грет осмотрелась. Стол был завален бумагами. Подняла пару листов, переставила увесистую чернильницу. — У меня тут отчёт по ней, — Эрвин поправил прямоугольные очки, что носил с некоторых пор во время работы с документами, — и я вижу нестыковки. Ещё где-то под твоим стулом валяются записи Ханджи по копьям. Подними и передай мне.       Он, погружённый в работу, даже не смотрел. И Гретхен разрешила себе немного зависнуть, устало всматриваясь в командора. С самого утра Смит неразговорчив. Сидел, уткнувшись в бумаги, иногда что-то быстро помечал карандашом. Пару раз выходил из кабинета и возвращался ещё более погружённый в мысли. Без стука вбегали периодически офицеры и докладывали ему так кратко, что Гретхен даже не пыталась понять. Она, не слушая, разгребала бумаги, которых было непривычно много. А ещё иногда Эрвин вдруг вспоминал какую-то абсолютную древность, — как карту 55-й. — Благодарю. Если можешь, зажги вторую лампу, а то уже темно.       Гретхен бросила взгляд на настенные часы — половина девятого, скоро уж время лампы гасить, а не зажигать. — Хм-м, а этого я прежде не замечал, — Эрвин наклонился к ящику стола. — Ошибка, конечно, небольшая, но… — замер в странной позе, будто зафиксировав корпус под углом, — а, всё, я разобрался, — захлопнул ящик, выпрямился.       Гретхен вздохнула, понимая, что ему не нужны даже письменные ответы, и Эрвин наконец поднял на неё взгляд. — Ты голодна?       От вопроса Гретхен растерянно нахмурилась. Может, он только учуял запах еды и захотел отправить её в столовую за порцией? Но Эрвин как-никак командор, и ему ужин должны приносить по одному движению густых бровей. Если стол здесь до сих пор не накрыт, значит, Эрвин не изъявил такого желания.       Грет покачала головой. Вообще, есть хотелось, но признаться в этом было неудобно. — Я сам здесь закончу, — смилостивился Смит, слегка улыбнувшись. — Осталось-то всего ничего.       Гретхен качнулась с пятки на носок. Очень хотелось спросить, а зачем они вообще сегодня так много работали. — Иди, — она снова мотнула головой, и Эрвин двумя пальцами аккуратно снял с носа очки. — Я попросил кухарку занести мне ужин позже, так что, не волнуйся, я тоже поем.       Перед ним лёг раскрытый блокнот. — «я не хочу идти в столовую, Эрвин».       Он немного помолчал, прижимая дужку очков к тонким губам, а затем кивнул. — Я бы мог догадаться. Ну что ж, прикажу принести порцию и тебе. А вообще, сходи на кухню и скажи им, что ты отужинаешь у себя. Уверен, они в курсе, как много мы сегодня работали, и против не будут. — Глаза Эрвина тепло сверкнули. — Но это один раз. Ты должна обедать в столовой, как и все остальные. Тебе нельзя избегать их взглядов. — «меня все ненавидят» — Будет тебе уроком, — было сказано мягким тоном, но Гретхен пошатнулась, как от удара. — Расчётливость порой играет с нами в опасные игры. — «Я верила, что это того стоит» — О да, — Эрвин шумно вздохнул. — Мне ли не знать. Ладно, — он опустил ладонь на бедро. — Иди. Картотеку ты закончила, эти бумажки я как-то сам разгребу. Отдыхай.       Гретхен закусила нижнюю губу. Она не знала, что ещё написать, но ощущала острое желание задержаться ещё. Вопрос пришёл сам и был таким невыносимо неловким, что, когда писала, покрылась красными пятнами. — «Леви говорил с тобой обо мне?»       Эрвин снова вздохнул, и в этом вздохе Гретхен уловила нечто, очень похожее на «бля-я-ять», и сразу же с перепугу схватила карандаш. — «Я не имею в виду ничего такого просто» — Да, говорил. — «что», — она застыла, наклонившись над блокнотом, и внимательно посмотрела в лицо командора. — Полагаешь, что сейчас отодвину эти документы, забуду о том, что мне вообще-то пора бы тоже отдохнуть, и начну пересказывать тебе конфиденциальную беседу с капралом?       Гретхен никогда не думала, что можно так покраснеть. Она чувствовала, как кожа горит без огня. — «простите», — блокнот соскользнул со стола ей в руки.       Быстро, не желая смотреть в голубые глаза, привела в порядок рабочее место. — Леви, — начал Эрвин, и Гретхен, боясь, что он передумает, превратилась в соляной столб, — злится не потому, что ты отравила солдат, а потому что ты подвела его доверие. В некотором смысле он зол и на себя тоже. — Она непонимающе посмотрела на него. — Он мой друг, — наклонил голову Эрвин, — и я могу понять его терзания. А с другой стороны… — Смит посмотрел ей в глаза. — Тебя тоже.       Гретхен кивнула после минутной паузы. — «Если хотите, я ещё немного побуду здесь». — Как сиделка у постели умирающего? — «Я же совсем не это имела в виду». — Грета, — домашнее имя тепло коснулось её сердца, — ты знаешь, что мы делаем завтра? Мы едем в Шиганшину, в то место, где всё началось, и пытаемся отвоевать у титанов нашу землю. Пока ты будешь наслаждаться выходным, мы — я и солдаты — вступим в бой, который станет для многих последним. И ты не наивная дурочка, ты знаешь, у кого в этой партии худшие карты.       Она опять кивнула. — Полагаю, Леви донёс до тебя мысль, что он против моего участия. Но это даже не обсуждается. Я участвую в завтрашней вылазке. — Эрвин сжал пальцы в кулак. — Даже если она будет для меня последней. — «Даже если вы будете об этом знать?» — Глупый вопрос для моего секретаря, — усмехнулся Эрвин.       Гретхен перевела взгляд на окно. Несмотря на позднее время, небо ещё хранило в себе свет. — «Почему ты не в столовой со всеми? Ребята были бы рады» — Пусть расслабятся. Присутствие начальства ни к чему. — «А тебе не нужен отдых? Может, принести вина, или ты не пьёшь перед вылазкой?» — Пью, но сейчас не в том настроении. Гретхен, серьёзно, ты можешь идти. Возьми еды, пойди к себе наверх… я не знаю, почитай что-нибудь. Не нужно сидеть со мной.       На тёмно-сером небе белел ноготок месяца. Грифель карандаша стучал в такт стрекоту сверчков. — «я волнуюсь». — Ты тянешь время, и, чёрт, я даже не могу тебя осудить. Раньше перед вылазками собирал здесь офицеров, и мы неплохо проводили время, но с каждым разом на следующий день их становилось всё меньше. В итоге такие посиделки стали напоминать поминки. Ты хочешь остаться, потому что думаешь, что возможно, это наш последний рабочий день. Я прав? — «Прав.» — Это время всё равно закончится. Я могу завтра погибнуть, а могу вернуться целым. Давай не устраивать преждевременный траур. — Эрвин откинулся на спинку глубокого кресла. — Мне будет проще, если всё будет как обычно. Доброй ночи, Гретхен.       Она понимала, что плакать нельзя. Это Эрвин завтра ведёт солдат на смертный бой, и её эмоции сейчас будут эгоистичны. Но, когда он неожиданно встал, чтобы с ней попрощаться, такой высокий и уже родной, Гретхен ощутила прилив нежности в груди. Мгновение она думала обнять его, но это показалось ей слишком пылким. Смотря в его спокойное лицо, на котором словно тени на белой стене отражались твёрдость характера и воля к жизни, Гретхен поняла, что должна сделать. Очень старую и уже выходящую из моды вещь. Она наклонилась и прижалась губами к костяшкам его пальцев. Когда подняла голову, то впервые увидела Эрвина удивлённым. — М-м, — он медленно моргнул. — Полагаю, это «я была рада с тобой поработать?»       Энергичный кивок. Оранжево-рыжие пряди упали на лицо. — Славно. А теперь иди спать.

***

      Леви чувствовал жар от кружки в руке и холод от кирпичной стены сзади. В столовой, услышав, что обедать капрал не будет, кухарка налила ему хмельной сбитень. С солдатами сидеть было невозможно. Необычайно шумные сегодня. Леви, разняв зарождающуюся драку, хотел бы отправить всех спать, но Эрвин велел особо не влезать. Дать повеселиться.       И лучше бы они веселись. А то устроили какие-то совершенно лиричные диалоги. Леви хмыкнул, прижимаясь макушкой к стене. На улице Армин азартно расписывал прелести мира за Стеной: ледяные земли и песчаные равнины… в общем, то, что мало волновало Леви. Но голос Армина, полный надежды и страсти, навёл на капрала тоску. Он подумал, что давно уже не слышал такого воодушевления, но тут же вспомнил Эрвина и шумно вздохнул.       Под смех ребят — кажется, они о чём-то спорили, — Леви распрямился, побрёл в сторону кабинета. Не было привычного спокойствия и концентрации. Он чувствовал щемящую тоску в груди, будто точно понимал, что завтра особенная вылазка. Оставил кружку на столике у лестницы. Обернулся, услышав шаги.       Грет.       Ну конечно.       Стояла, удивлённо распахнув глаза. Леви бросил взгляд в темноту коридора; кажется, она шла на кухню. Неужели Эрвин так поздно отпустил?       Да какая разница?       Отмахнулся.       Пересёк переднюю. В груди всё ещё было так тоскливо, что ноги стали необычайно тяжелы, и тело двигалось как против течения.       Гретхен позвала его, — Леви оглянулся, уж только через миг подумал, что она никак не могла. Взглянул в серебристо-голубые глаза и ощутил, как откуда-то снизу, сверху, со всех сторон наваливается что-то тяжёлое и большое. Гретхен тоже это ощутила, потому что тут же глубоко вздохнула.       Леви решился сразу, словно прыгнул вниз со скалы в ледяную воду. Потянулся к ней сначала руками, а потом всем телом, дёрнул за локоть. Гретхен ахнула, выгнулась в пояснице, как раз он там её и подхватил. Прижал к себе, всё ещё не думая, не понимая. Уткнулся носом в ключицу, громко втягивая запах женского тела, смешанный с ароматом мыла. Повёл ладонями по спине, спускаясь ниже, сжал пальцы, собирая подол платья в кулак. Гретхен выдохнула ему в шею, и Леви вздрогнул — щекотно. Он вскинул взгляд. Она смотрела на него без страха. Только странно щурилась, будто пыталась найти подвох. Губы чуть приоткрыты, точно на языке сладким леденцом ворочался вопрос.       Леви распрямился, вздохнул, оправляя рубашку. Но с места не сдвинулся и стоял так близко, что при дыхании их тела соприкасались. Взгляд метнулся к лестнице, мол, давай-давай, иди. Но Гретхен не заметила или заметила, но решила мудро проигнорировать, и Леви было этого уже достаточно. Он снова притянул её к себе, обняв за талию, и склонился к вмиг порозовевшему лицу.       Хотел сказать, что это ничего не значит, но подумал: «какая глупость!» Как жалко прозвучит любая фраза, брошенная им сейчас. Ведь все его тревоги, злость на эту девушку, стремление показать прежде всего самому себе, что это правда ничего не значит, говорили об обратном.       Роза знает, что вообще будет завтра, и останется ли он в живых. Может, судьба наконец покажет своё уродливое лицо, и Леви поймёт, что ничем перед ней не лучше других. Такой же камушек, что легко запульнуть в сторону. Он завтра умрёт в пасти титана, и имя его будет высечено на похоронном обелиске, а нашивку никто срéзать не додумается. Да и какая нашивка? Там будет бойня.       Или случится страшное — потому что смерть свою Леви рассматривал как событие не особо праздничное, но всё же вполне тривиальное; — умрёт кто-то, кого он впустил в своё сердце. И мысли эти тоже были опасно эгоистичны. Ведь чем эти люди от прочих отличались? Своей связью с везучим ним? Неужели, когда смерть с косой будет проходить по полю, то именно их не тронет? И Леви хрипло усмехался, вспоминая покадрово свою биографию: его-то близких первых обычно и забирали.       Завтра такой страшный, ужасно страшный день. А Леви так хотелось просто нырнуть в холодную воду, чтобы забыться хоть на мгновение.       И вода поняла. Ответила. Отозвалась ему, протянула руки, обвивая его шею.       Леви толкнул Гретхен к стене, прижался к вискам, чувствуя губами жёсткие волосы. Она попыталась вдруг оттолкнуть его, будто что-то вспомнила, а он тут же перехватил ей руку и, сжав запястье, удержал внизу. Посмотрели друг другу в глаза. Леви, чувствуя, как колотится сердце, не поднял ресниц. Так и смотрел на неё через мутную чёрную решётку. Гретхен облизнулась, и нижняя её губа стала ярко-розовой, блестящей как барбариска. Леви свободной рукой провёл по девичьей талии, даже сквозь ткань чувствуя тепло тела. Ладонь замерла в районе груди, и он, медленно моргнув, глянул на Гретхен уже вполне серьёзно. Она не ответила. Наклонила голову и ткнулась носом ему в щёку. Как же невозможно глупо, а. Леви криво усмехнулся, дёрнул пальцами за воротник платья.       Не таким должен был быть поцелуй. После нескольких дней отвращения и злости, Леви ждал… нет, нет, он ничего не ждал. Он проклинал все прошлые разы, обзывая себя слабаком. Но если бы он мог что-то ожидать или даже представить, то вообразил бы несомненно что-то больное, колючее, опасное. Не поцелуй, а болезненный укус, который бы сожрал их точно костёр, что уничтожает ветки. И воображение рисовало бы ему практически драку: она бы несомненно упиралась, а он мучился, чувствуя и вину, и презрение к себе, и желание уйти.       Вышло всё по-другому. Очень неловко. Как будто им было пятнадцать, и оба впервые поцеловались в тайне от взрослых.       Леви всё никак не мог понять, куда девать руки. Хотелось бесцеремонно лапать её, но почему-то разум говорил, что это сейчас никому не нужно. Только гладил её шею, то и дело запутываясь пальцами в кудрях, как в паутине. Всё это было таким нелепым: и их поза у стены, и стоны, которые специально запирали в груди, чтобы никто не застукал, не увидел. Какой кошмар, господи. Они даже не целовались. Сосались, как подростки, не зная, куда деть части тела. Леви почему-то казалось, что язык у него опух, стал необычайно чувствительным. И когда Гретхен вбирала его в горячий рот, у Леви кружилась голова.       Они оторвались друг от друга, только когда стало совершенно невозможно дышать. Леви беглым взором осмотрел губы Гретхен и, сжав зубы, тряхнул головой. — Что я, блять, делаю?       Коснулся рукой её шеи. — Я не… — запнулся, сглотнул взволнованно. — Не хочу так. Не могу.       Он не мог даже себе самому объяснить это. Но казалось, что всё происходящее сейчас было одновременно самой правильной и неправильной вещью на свете.

***

      Эрвин стоял у распахнутого окна и наблюдал, как закрываются сонные глаза города. Ночь опускалась неторопливо, но вот уже почти все улицы погружены во тьму. А ему спать совсем не хотелось. Да и знал, что сегодня не сможет сомкнуть глаз. Он обернулся на книжный стеллаж, но тут же поморщился. Вряд ли в мире существует книга, способная отвлечь его перед завтрашней вылазкой.       Но дела все закончены, мысли перетёрты в труху, и надо было чем-то себя занять, чтобы не сойти с ума. Может, правда, сходить к солдатам в столовую? Судя по шуму, веселье там ещё не окончено. Эрвин потянулся к куртке, но тут же опустил руку. Ведь ему не хотелось туда идти.       Он вздохнул раздражённо. Что же его так мотает, словно листья в ураган? Прежде в канун экспедиций более собран и спокоен. А сегодня с самого утра, словно сам не свой, и все мысли будто бы чужие.       Может, погулять? К ночи стало свежо на улице, и прохладный воздух приведёт в чувства. Мелькнула идея, что стоит навестить кого-то из старых приятелей, но кого? Найл — человек семейный, и уже, наверняка, собирается спать. Да и не хотелось встречать Мари. Уж больно мелодраматичный вышел бы момент. Эрвин усмехнулся. Жаль, что Зоэ наоборот старалась хорошенько выспаться перед вылазкой, иначе он бы с удовольствием посидел бы с ней.       А про прогулку — идея замечательная. Так он и поступит. Эрвин достал из шкафа тонкий бежевый пиджак и, набросив его на плечи, вышел в ночь.       Улица блестела после недавнего дождя. Носки сапог пару раз зачерпнули из лужи. Эрвин морщился, замечая, как некрасивые серые капли остаются на коже. И тут же забывал об этом, потому что вскидывал голову, видел над собой прекрасное синее небо, усыпанное брызгами звёзд. Иногда они были так близко друг к другу, что казались пролитой водой. Золотая луна, зацепившись за дерево, висела совсем низко. Она была сегодня такой яркой, что Эрвин без труда видел дорогу.       Шёл, куда глаза смотрят. Хотя пока пересекал двор штаба, ещё пару раз подумал, а нет ли места, куда хотелось бы сейчас сходить. Но желания так ужасно не состыковались с возможностями, что Эрвин отмахнулся от этих размышлений, позволяя себе просто расслабиться.       Редкие прохожие, узнавая его, кивали. Пара мужчин, занятых вечерним променадом, даже вежливо приподняли шляпы. Эрвин обернулся им вслед. В него помидоры, конечно, особо не кидали, но такое уважение доставалось редко. Разведка никогда в сливках не купалась, но сейчас чувствовалось каждому, что хорошее отношение к себе, наконец-то, выгрызла.       От этих наблюдений на душе у Эрвина стало тепло. Он всегда был человеком, которого мало заботило чужое мнение, но, оказалось, куда проще дышится, если никто не хочет плюнуть тебе в спину.       Улицы то сужались, ведя в спальные районы через переулки и закрытые на ночь магазинчики, то расширялись, будто веера, заманивая в сияющий бледно-голубыми кристаллами центр. Хотя это просто казалось. Глаз слишком привык к тому, что города всегда мрачны и отталкивающе закрыты по ночам. Сейчас-то у казенных домов установили кристаллы для освещения, да и по некоторым улицам можно пройти, не боясь каждого шороха.       Эрвин ощутил странную гордость. Это ведь и его заслуга. Этот свет, эти крохи безопасности, даже этот сквер. Они всё сделали правильно тогда с революцией. Даже не политически, — человечески правильно.       Эрвин проходил мимо трёхэтажного здания, примечательного тем, что фасад его был выкрашен частично в ярко-розовый, а на балконах висели бумажные фиолетовые цветы. Смит видел такое в Митре, а в Тросте — впервые. Многие окна — очевидно простые спальни, вон даже шторы висят. А первый этаж и несколько комнат на втором принадлежали какому-то заведению. Ни развлечения, ни еда Эрвина сейчас не волновали, поэтому он пошёл дальше. Но удивительно скромная для этой розовой яркости дверь остановила его, внезапно распахнувшись. На улицу вывалился мужчина в жилетке и пьяно посмотрел на командора. Дверь никто не думал закрывать, и Эрвин услышал неплохую мелодию. Точно угадать название не вышло. Эрвин соприкасался с музыкой, только в детстве, когда мать пыталась научить его нотной грамоте, а сейчас ему редко попадалось что-то, заслуживающее внимания. Но весёлый мотивчик, что доносился изнутри, понравился. Сперва он показался лёгким, но с каждым аккордом, будто бы наполнялся силой и становился всё притягательнее. Эрвин глянул в узкий коридорчик. Красный ковролин, пустая вешалка, восковые свечи на двух одинаковых тумбах. Выглядело место вполне приятно. Два шага, и Эрвин оказался внутри. Пахло здесь к его удивлению даже сносно. Похоже, тканевые обои спрыснуты ароматной эссенцией. Он прошёл по коридору и толкнул белую высокую дверь, очень похожую на одну из тех, что были во дворце, даже позолота на ручках похожа. В нос к его разочарованию ударил запах перегара, мешанины из духов, и — ох, Сина — ссанины. Но Эрвин не блаженный и был в местах позловоннее, поэтому лишь двинул еле заметно подбородком. Огляделся.       Огромный зал — похоже объединили сразу несколько комнат, множество круглых столиков, накрытых белыми скатертями, стены — тут Эрвин удивлённо поджал губы — затемнены чёрной тканью. Обычно, чтобы увеличить зрительно помещения, их наоборот старались осветлить. Кованая люстра, украшенная сотней хрустальных медальонов повисла в центре зала. А напротив двери — сцена. Чёрное дерево, нежно-розовые кулисы. В углу, скрытый тенью, сидел брюнет с густыми бакенбардами и играл на виоле. Он был один. Никакой певички или танцующих пар. Только немолодой мужчина и его виола. Эрвин засмотрелся и не сразу заметил, как к нему подбежала официантка. Поклонилась идеально — даже ножку отставила. Эрвин улыбнулся одними губами. — Сэр? — она посмотрела на него блестящими глазами. — Чем могу быть полезна? — Я, честно говоря, здесь впервые. И у меня не заказан столик, — он бросил взгляд в зал. Было много пустых мест, но не хотелось сидеть одному за столом. — У вас есть уголок поскромнее? — снова посмотрел на девушку, одаривая её вежливой улыбкой. — Хм, — официантка слегка качнулась. — Следуйте за мной, сэр.       Справа оказался небольшой бар. Стеллаж с алкоголем, стойка из красного дерева, четыре высоких стула. Три были пусты. На одном дремала пышнотелая женщина с крошечной шляпкой на каштановой голове. Заказав стакан вишнёвого компота и стопку холодной водки, Эрвин занял место. К его досаде музыканта было плохо видно. Даже вытянув голову, можно было разглядеть только белый манжет. Когда официантка вернулась и принесла его напитки, очнулась соседка. Подняла сонное выбеленное лицо, подвигала тоненьким носиком, принюхиваясь, и сразу же поморщилась. — Святая Мария, водка!       Эрвин усмехнулся. — Ваше здоровье, — и мигом осушил стопку. Потянулся к компоту.       Женщина выпрямила спину, немного покрутила плечами. Краем глаза Эрвин заметил рюшечки на её вырезе и пышные рукава из лилового атласа. Слишком хорошо и дорого для проститутки. — Вы тут впервые? — спросила она осторожно и поправила перья на шляпке. — А то я хожу сюда всю неделю, как они открылись, но вас ни разу не видела. — Вы совершенно правы, — Эрвин рассматривал естественные узоры на деревянной стойке. — Я заглянул на огонёк и понятия не имею, куда попал. Не подскажите? — взгляд небесно-голубых глаз кольнул собеседницу. — Это «Лалэ», — шепнула она, чуть склонившись. — Хозяин подсмотрел идею в столице и, как вернулся, сразу же открыл. Говорят, кучу денег отдал. Но оно ведь того стоит, да? Жуть как красиво. И музыка какая замечательная! Я, честно, хожу сюда только её послушать. Сейчас играет Антонин Жерас, и вам очень повезло, у него сегодня последний день. Завтра он уезжает в Каранесс играть на празднике у какого-то купца. — Жаль, что я не знал об этом месте прежде, — честно признался Эрвин. Ему правда нравилась музыка. — Но пусть это будет величайшей проблемой в моей жизни.       Женщина приятно улыбнулась. Она была немолодой — около пятидесяти, но очень симпатичной и румяной. — Раз мы соседи, то стоит представиться, — он встал, и она заметила пустой рукав. Мышцы шеи натянулись, но лицо сохранило широкую улыбку. — Главнокомандующий Разведкой, Эрвин Смит, к вашим услугам.       Женщина уже раскрыла рот, чтобы представиться, но вдруг увидела что-то в другой стороне зала, резко вскочила со стула и с необычной для возраста и комплекцией лёгкостью запрыгала на месте. — Шелли! Шелли! — обернулась к Эрвину. — Моя дорогая Шелли Скотт наконец-то пришла. Уж простите, что убегаю. — Она схватила со стойки свой бокал и торопливо ускакала, оставляя Смита одного. — Что ж, — хмыкнул он, смотря на тёмно-красную гладь компота. — Похоже сегодня мне суждено побыть одному.       Музыка играла энергично, звуки её казались мощной волной, что то и дело накатывала на слушателя. Эрвин никогда не думал, что виола могла создавать такую палитру. Он чувствовал и спокойствие утреннего леса, в котором слышно пение птиц, и монументальность горных пиков, пронзающих серые облака, и многолюдный приём в доме у аристократа, где шумно и весело.       Кто-то подошёл к бару, но Эрвин не повернул головы. Не хотелось отвлекаться от музыкальных переливов. Интересно, а как долго будет длиться это выступление? И что будет после?.. Надо спросить официантку. — Компот, Смит? — раздалось совсем рядом. — Ты сидру бы взял, та же сладкая вода, но хоть толк есть.       Эрвин неохотно повернул голову. Вздохнул, увидев падающие на лицо рыжие кудри и чрезмерно довольную мину. — И тебе доброй ночи, Густав. — Ты не против? — кивнул на стул рядом. — Я сегодня не нуждаюсь в компании, тем более в твоей, уж прости. Так что, против. — Будешь пить компоты в одиночестве, умрёшь здоровым и скучным, — хихикнул Густав и всё-таки сел рядом. — Разве ты не должен проводить эту ночь, размышляя про будущую экспедицию? Изучать карты и прочее?       Эрвин немного удивился. — Откуда ты знаешь? — Что? — заёрзал на стуле Густав. — Что завтра ваша масштабная экспедиция аж до Шиганшины? Эрвин, я, может, корреспонденцию игнорирую, но за деньгами своими слежу.       Конечно. Эрвин кивнул. Он ведь сам велел отсылать отчёты на адрес Ву, чтобы никаких проблем с финансированием не было. — Волнуешься? — Густав кивнул на стакан с компотом. — Я уже выпил водки, мне достаточно. А перед вылазками уже давно не волнуюсь, — соврал Эрвин. — Что ж, — Густав бесцеремонно вскинул руку, — я угощаю. Считай это моим извинением за то, что было на суде. — Я не… — Тебе правда надо выпить. — Я могу заказать и оплатить самостоятельно.       Густав медленно повернулся к нему и, окинув с головы до ног, произнёс: — Я планирую пить много и долго, поэтому будь человеком, Эрвин Смит, и прими моё угощение. — Не совсем понимаю… — выдохнул Эрвин, но, решив, что глупо отказываться от угощения, кивнул. — Закажи мне вина, только, прошу, не игристого. — Здесь такого нет, — сообщил Ву, и Эрвину показалось, что довольно. — Это место часом не твоё?       Появилась официантка, и чем ближе она была к стойке, тем отчётливее на её лице проступало какое-то совершенно не гостеприимное выражение. — Диана, радость моя, принеси нам графин водки, две стопки, и такого же компота, что пьёт этот господин. И да, не откажусь от тарелки тушеных овощей и ржаного хлеба. — Господин Ву, — девушка облизнула верхнюю губу и посмотрела на Густава так, словно собиралась сказать о смерти его дальнего, но горячо любимого родственника. — Овощи уже все съели. Есть только квашенная капуста, но сомневаюсь, что… — Неси, — махнул он барски. — Обязательно неси. — Когда официантка упорхнула исполнять поручение, вздохнул трагично. — И как ты мог подумать, что это моё? Разве я бы позволил, чтобы овощи кончились? А вино?! Ты знаешь, что вина тут вообще нет. И не будет. — Почему? — А у меня монополия, — тихонько засмеялся Густав. — И делиться я не намерен. — Мне казалось, монополия, во-первых, запрещена, — Эрвин почесал кончик носа, — а во-вторых, я был в одном кабаке, что точно не принадлежит тебе, и там вино было. Что с этим местом не так?       Густав немного помолчал, словно думал, достоин ли Эрвин его откровений. — Оно принадлежит Виктору Штраллеру, моему старому хм… приятелю? Хотя лучше сказать конкуренту. Виктор любит масштаб и роскошь. Ты же знаешь его «Орех»? Но вот там есть моё вино, а здесь, — Густав поморщился, — иногда я позволяю себе побыть мелочным. — И какова причина? — с насмешкой в голосе спросил Эрвин.       Официантка принесла заказ. — Название бесит, — бросил Густав, вытаскивая хрустальную пробку из графина. — «Лалэ»? — уточнил Эрвин, надеясь, что запомнил правильно. — Мне сказала о нём приятная женщина, что сидела здесь. Странно, что нигде нет вывески. — Они заказали занавесы с вышивкой, — фыркнул Густав, разливая водку по стопкам. — «Лалэ» — это же имя жены Виктора. Элла. Понимаешь? — остановился и посмотрел на Эрвина. — А твоя приятная собеседница… я её видел. Это Тильда, известная в узких кругах «мадам». Она, конечно, может быть мила с незнакомцами, но змеюка ещё та, и я удивлён, что ты её не знаешь. — Я слышал о Тильде Зельман, — признался Эрвин. — Но знать лично не приходилось. — Не пользовался услугами? — Что? — Ну, — Густав поднёс стопку к губам. — Шлюхи. — Считаешь, мне надо платить за то, чтобы уговорить женщину провести со мной ночь? — хмыкнул Эрвин, разом осушив стопку.       Густав замер и совершенно серьёзно оглядел его с ног до кончика пшеничных волос. — Что, ни разу? — Даже не думал об этом. — Но Тильду ты мог узнать, — не унимался Густав. — Да каким образом? Обычная женщина, приветливая такая… — Ага, чтобы оценить тебя как клиента. Но теперь-то я понимаю, почему она от тебя так быстро убежала. Хреновый ты клиент. — Не скажу, что сожалею.       Они ещё раз выпили. Молча. Эрвин посмотрел на сцену и понял с сожалением, что мелодия стала минорнее и тише, и похоже, скоро совсем прекратится. — Антонин отличный музыкант, — вздохнул Густав, — но у него бывали концерты посимпатичнее. — Мне и этот очень нравится. — Но ты же не думал, что эти люди пришли послушать только виолу?       Эрвин оглядел зал. К этому времени уже все столики заняли. Гости выглядели довольно прилично и явно были с деньгами. — Значит, никаких шлюх? — А? — Эрвин растерянно обернулся. — Да, никаких. И с чего это тебя вообще волнует? — Я удивлён. Полагаю, что вам, военным, как раз и проще заплатить, чтобы не тратить время на ухаживания. — Ну не скажи, Густав. Ты знаешь, какое мелкое у нас жалование? С ним и на проститутку придётся копить. — Никогда не поверю, что даже у тебя. — А мне никогда и не хотелось, — пожал плечом Эрвин. — Я всегда мог найти себе женскую компанию на вечер. — И как давно был последний раз?       Эрвин опустил вилку, на которую наколол квашенной капусты. — Что ты ко мне пристал? Я хочу посидеть спокойно, послушать музыку и расслабиться. Вон в зале полно гостей, найди кого-то другого.       Густав немного помолчал, а затем встал, поправил воротник тёмно-синего сюртука. — Другие гости скучные и тошнотворные, как размоченный хлеб. Не радуйся, я вернусь. — Сделал шаг в сторону, но тут же поддался ближе и прошептал: — И вообще-то, к тебе я ещё не приставал.       Густав ушёл в сторону уборной, а Эрвин закрыл глаза. Ну-у, он покривит душой, сказав, что правда бы предпочёл быть в одиночестве. Ведь, пока Густав трындел на ухо, дурные мысли не возвращались.       Антонин под бурные аплодисменты покинул сцену, и на некоторое время воцарилась практически тишина. Только были слышны голоса и звон посуды. Рабочие в плотных серых костюмах оперативно вытащили на сцену клавесин, а юркая уборщица зачем-то подмела вокруг, словно выступал не один музыкант, а целый оркестр. Забавно, что всё это делалось с раскрытыми занавесами, а гости в зале даже не обращали внимания. — Приличное заведение, а клозет зассали, — сообщил Густав, плюхаясь на стул. — Здесь вообще мочой воняет. — Так оно везде так. Но убираться-то надо. — Пожалуй, тоже схожу, — Эрвин поднялся, чувствуя, что уже давно пора. — Иди, иди не бойся. Я присмотрю за твоими напитками в оба.       Эрвин благодарно кивнул, хоть и не просил. Сделал несколько шагов и резко подумал: «В какие оба? Чёрт, что за шут». Когда вернулся, то увидел, что принесли бутерброды с маслом и зеленью, а на сцене уже играла женщина в строгом чёрном платье. — Сейчас начнётся самое интересное, — сказал Густав, чуть оборачиваясь корпусом. — В полночь на сцену выйдет чудесная танцовщица из Митры, которую Виктор купил за огромные деньги. — Я надеюсь, что «купил» — это значит предложил хорошую зарплату? — нахмурился Эрвин. — Надейся.       Эрвин помолчал немного. Сел. Глаза уже привыкли к освещению в зале, и можно было без проблем рассматривать гостей. К удивлению Эрвина, некоторые периодически косились в сторону бара. — Почему ты не носишь повязку? Ты же знаешь, как это выглядит?       Густав положил бутерброд обратно на тарелку. Уставился на стеллаж с алкоголем перед собой и лишь через пару минут молчания посмотрел на собеседника.       Чёрная рыхлая яма вместо глаза, жжёная кожа, шрамы, расползающиеся по лицу. — Думаешь, меня ебёт? — Это может испугать людей. И приковать внимание. — Как и твой пустой рукав. Но ты же его не маскируешь. Вон, развевается как парус. — Ты мог бы носить повязку. — А ты деревяшку. — Мне не нравятся деревянные протезы. — А мне не нравится прятать моё лицо, — Густав отвернулся, давая понять, что для него разговор закончен. Повертел в пальцах стопку. — Твоя рука болит?       Эрвин не хотел отвечать. Они не были друзьями, и более того, Густав ему просто не нравился. — Да брось, Эрвин, — простонал Ву. — Немного правды в этот вечер? Вот моя голова постоянно болит. Я будто заперт в том моменте, когда пуля влетела мне в глаз. — Ты знаешь, почему в тебя стреляли? Очевидно, что человек узнал тебя. — Исполнитель не важен, главное, что это всё организовала Элла Штраллер, кстати, за свою ногу можешь тоже быть ей благодарен. — Погоди, — Эрвин откинулся на невысокую спинку стула. — То есть, мы сейчас в месте, названном в честь женщины, что пыталась тебя убить? — Дважды. — И это нормально? — У нас сложные отношения, — развёл руками Густав. — Да и Элла сейчас не в городе. Она слегка приболела. — Летом? — Ей сделали срочную операцию, — вздохнул Густав сокрушённо и налил обоим полстопки водки. — Говорят, с трудом выжила. — Ты имеешь к этому отношение?       Ву замер с графином в руках. Покачнул его, и на прозрачном запотевшем бочке отразились блики свечей. Густав опустил руку на стойку и развернулся всем корпусом, чтобы приблизиться к Эрвину. — Если и имею, то — что? Что, командор?       Эрвин открыл рот, но тут с развесёлым озорным свистом и улюлюканьем на сцену выбежали танцовщицы. Они были в малиновых платьях и в чёрных тугих корсетах. Но та, что шла в конце, прикрывалась только полупрозрачной шалью, украшенной белыми перьями. Это была молодая женщина, невысокая и худая, но с крупной грудью. Волосы собраны в высокую причёску, увенчанную также перьями. Танцуя, девушка в белом извивалась, словно у неё не было костей. И зрители не могли отвести взгляда от её изящных движений. — Ты нравишься моей жене.       Эрвину показалось, что он ослышался. — Что ты сказал? — Ты. Нравишься. Моей. Жене. — И почему-то добавил: — Кристине. — Я помню, как зовут Кристину. То есть… твою жену. — Вот и хорошо, — пауза, — но ты ведь это знал?       Танцовщица в белом распахнула шаль и призывно качнула блестящими от масла бёдрами. В сверкающих каплях на её сосках, как в воде, отразился зал. — Так, — Эрвин случайно ударил стопкой о тарелку, — на дуэль ты меня звать не собираешься, поэтому не понимаю смысла данного диалога. — А тебе Кристина нравится? — Это компрометирующий вопрос для всех нас. — Эрвин, тебе нравится моя жена?       Девушки в малиновом закружились по сцене, ритмично хлопая. — Ты же в курсе, что нет верного ответа на этот вопрос, не так ли? Я скажу «нет», и ты поймёшь, что это ложь, потому что знаешь, что Кристина не может не нравиться. Но скажу я «да», и стерпишь ли ты это, как её ревнивый супруг? Поэтому чего ты добиваешься? — Логика, достойная командора. Ты прав во всём. Хотя в одном ты ошибся. Я вовсе не ревнив. Кристина, — Густав внимательно посмотрел в голубые глаза Эрвина. — Моя. Кольца, которые мы носим, это не просто символ нашего брака, да и наш брак… это не просто. Ох, — Густав вдруг запустил пальцы в волосы и засмеялся. — Ты ведь даже не женат, а я пытаюсь тебе рассказать… — Я любил женщину, — тихо сказал Эрвин. — И сам отдал её другому, потому что со мной она бы никогда не была бы счастлива. — А сейчас? Она счастлива сейчас без тебя? — Да. Очень. — Значит, это был правильный выбор? Он сделал тебя счастливым? — Это не был вопрос моего счастья. Это было ради моей работы и её, её жизни. — Если любишь женщину, то нет вопроса твоей и её жизни, есть только ваша жизнь. И ты пытаешься дать ей всё, что вообще возможно, и оберегаешь от всего. — Даже ценой жизни её ребёнка?       Взгляд Густава потемнел. — Я не убил. Я пальцем её не тронул.       Эрвин выдержал паузу. На сцене девушки окружили танцовщицу в белом, словно лепестки, и она, широко улыбаясь, изящно двигала вскинутыми руками. — Кстати, Густав, ты должен знать, что, если я завтра умру, то новым командором будет Ханджи. И ты будешь спонсировать Разведку так же, как и сейчас, а ещё помогать Зоэ, если ей будет нужно. Полагаю, то представление на суде было, чтобы мы от тебя отстали, но… слишком точечно, хоть и эффектно. Я предпочитаю более долгосрочные планы. — О чём речь? За не исполнение просьбы по приказу суда меня высекут на площади? — Ну мы же не дикари. — Эрвин усмехнулся и тут же вновь стал серьёзен. — Ханджи знает. А она женщина коммуникабельная. Как думаешь, как долго она будет молчать, если ты её в чём-то подведёшь?       Густав ничего не сказал. Угрюмо сложил руки на груди. — Ты слишком долго хранишь секрет, который рано или поздно лопнет. Не легче ли рассказать?       Его обожгло чёрным пустым взором. — Что ты блять знаешь?       Потом они молчали. Долго. Танцовщица кружилась на месте, вскидывала руки, улыбалась так, словно в последний раз. Публика веселилась, без всякого стеснения пожирала её глазами. — Слушай. Пошли домой, — вдруг сказал Густав. — Да, ты прав, уже наверное два часа ночи. Надо только заплатить. — Чёрт с этим, Эрвин. Я платить не собираюсь. — Это как? Тут минимум на… — Для меня — бесплатно, а ты со мной. — Виктор Штраллер вряд ли оценит такое. — О да, — просиял Густав. — Он оштрафует официантку и отправит к моему дому парочку человек, чтобы напомнить мне, что так дела приличные люди не делают. Вообще, неоплаченный счёт он бы простил любому — кому хочется тратить время? — но не мне. — Тогда зачем всё это? Как-то мелочно получается. — Зато весело, — дёрнул плечом Густав.       Публика в зале, загипнотизированная танцем, не заметила, как двое двинулись к выходу. И только у самого крайнего столика Густав внезапно остановился. Эрвин хотел было пройти дальше, но встретился взглядами с женщиной за столиком, и застыл.       Перед ней не было ничего. Точно официантка не замечала эту гостью. Чёрное платье из тонкой шерсти, ажурное серебряное плетение на груди. Лицо вытянутое словно в вечном удивлении, большие глаза.       Эрвин судорожно вдохнул и вместо вони из смеси алкоголя и одеколонов ощутил густую амбру августовского зноя.       Он моргнул, и женщина отвернулась. Потеряла интерес. Эрвин не знал почему, но сразу же выдохнул и ощутил острое желание срочно выйти на улицу.       Сбежать.       Они вышли на улицу и тут же поёжились от холодного воздуха. Эрвин хмурился, пытаясь отогнать странное наваждение, что случилось с ним в тот момент, когда он увидел женщину за столиком. Густав скользнул по нему взглядом. Тряхнул головой. — Не может быть. — Что? — Я просто… — Ву обернулся на дверь заведения. — Удивлён встречей.       Густав достал сигареты. Не сговариваясь, мужчины двинулись в одном направлении. Сверкнула в темноте зажжённая спичка. Эрвин шёл, смотря себе под ноги. Он знал, что дом на холме находится чуть ближе штаба, но был уверен, что Густава ждёт экипаж. Когда они свернули на другую улицу, вдали показалась Стена, и Густав остановился. Затянулся сигаретой. — Как думаешь, там кто-то есть? — Титаны, — буднично ответил Смит. — Много-много титанов. — И всё? — дым спрятал лицо Густава. — Разве мир за Стенами не огромный? Я читал ваши отчёты, Разведка продвинулась не так далеко, но ведь глупо полагать, что за Марией ничего не было.       Это уже звучало странно. Эрвин чуть приблизился и ощутил жар огня. — Почему ты так говоришь? — Обычная логика. Мир не может быть настолько ущербным.       Эрвин молчал. Молчал требовательно. — Я чувствую.       Смешок. Затрещал огонёк сигареты. — Скажем так: я очень тонкая натура и ощущаю не всем доступные вещи. — Тонкая натура, — фыркнул Эрвин немного раздражённо.       Они вышли в спальные районы, где с освещением было хуже. Эрвин, наверное, смягченный алкоголем и свежим воздухом, неожиданно сказал: — Спроси меня о ней. — Она меня не волнует. Как ты помнишь, я её видел. Обычная девчонка, не хочу тратить время. — Гретхен… — Ты нравишься моей жене.       Слишком внезапно и ужасно не вовремя. Так мог только Густав. — Я это понял с первого раза, — Эрвин был рад, что здесь достаточно темно, и они не видят лиц друг друга.       Густав резко остановился, а Эрвин так и продолжил идти дальше. — Хочешь с ней переспать?       Что?       Эрвину показалось, что он не так понял, не услышал. — Ты шутишь? — Какие шутки, Эрвин? — донёсся до него шёпот. — Физически вы друг другу нравитесь, а я неплохой торговец. Зачем мне мучиться ревностью, а вам делать вид, что ничего нет? — Ты, — Эрвин сглотнул плотный ком, — пьян. И судя по всему, очень сильно. Пошли, я всё-таки провожу тебя. Не хватало, чтобы тебе снова прострелили голову. — Ты невероятно заботлив. Но алкоголь тут не причём. Я уже давно… ну ладно, несколько дней думаю о вас. Хочешь поделюсь мыслями? — Ты никогда не пробовал молчать больше трёх секунд? — Пробовал. Но я тогда был без сознания и мне не понравилось. Так, ты, Кристина. Может, я?.. — Что — ты? — Я раздумываю над эм… композицией. Но ты был немного прав, алкоголь путает мысли. Впрочем, не суть… Я… хочу, чтобы ты хотя бы допустил такой вариант. — Какой? — устало спросил Эрвин. — Неужели великий командор так медлителен в понимании намёков, когда дело касается постели? — Густав, — вдох, — единственная постель, которая меня сейчас волнует, моя. — Обидная трата времени. Завтра, может, ты помрёшь, а последний твой вечер — это что вообще такое? Водка с компотом и бессонная ночь в родных казематах? — Ты не знаешь что такое «казематы». — Зато знаю, что такое настоящая жизнь.       Эрвин разозлился. — Ты дискутируешь не с тем человеком, Густав. Я раз допустил ошибку с тобой, на миг обманувшись и решив, что ты разумный человек. — Твоя проблема, — меланхолично заметил Густав, — что ты слишком полагаешься на своё чутьё и правила, которые сам и придумал. Камень преткновения всех военных: вы слишком сильно себя дрессируете. — Как хорошо, что есть преступники, способные научить нас жизни. — Преступники? Святая Сина, Эрвин, к чему это? Оставь грубость для офицеров низшего порядка. Все вульгарности, беспочвенные оскорбления и ярлыки — это ведь занятие как раз для них. — Ты материшься больше, чем любой солдат. — Следишь за моим языком?       Вздох. — Хочешь разговорить меня? Что ж, тогда слушай. Я, может, человек и не самый правильный, и много кто легко обвинит меня в чём угодно. Поэтому себя обелять не стану. Но я — главнокомандующий Разведкой, человек военный и… ну ты же не полностью слепой?.. и причастный к власти. А ты, за исключением того, что живучий как паразит и богатый, всё ещё остаёшься частью общества. Довольно грязной, к слову, частью. Поэтому, будь добр, не пытайся играть со мной. Я с тех пор, как вырос, все свои игрушки просто уничтожаю.       Они помолчали, смотря друг на друга. В небе над головами хлопали крыльями крошечные летучие мыши. — Сколько мы выпили, раз спорим на улице, а? — вздохнул Густав. — Чушь какая.

***

      Дом на холме в ночи был ужасен. Бледно-розовые стены казались серыми, а чёрные окна — пустыми глазницами. Колонны у крыльца напоминали острые клыки, пустырь вокруг запутывал и создавал впечатление, что дом не жилой. Но едва они прошли в резные ворота, как на первом этаже зажёгся свет, и дом осветился жёлтым тонким сиянием. — «Карбро гиё»? — поинтересовался Густав, взглядом указывая в сторону входа. — Или «Мерато»? Решай сразу, чтобы я сходил в погреб. — Я предпочитаю белое, а остальное выбирай сам. И где ваша прислуга? — Распустили бóльшую часть. Нам не нужны были лишние разговоры. А детишки сейчас на ферме, я отправил их по делам. — Детишки? Ты про своего помощника и ту девушку? Густав, ты же?.. — Лина — уже взрослая, я ваших занудных законов не нарушаю. Не надо так на меня смотреть. — И засмеялся. — Видел бы ты свой взгляд. Умереть можно.       Эрвин переступил порог и поравнялся с высоким тоненьким столом, напоминающим диковинный цветок. Покосился на него, сразу чувствуя себя здоровым медведем, что ворвался в кукольный домик. Всюду на стенах красовались медные канделябры, свечи отбрасывали оранжевый свет, бордовые — в цвет огромных роз в вазах — шторы распахнуты, и по полу струился бледный лунный свет. В этом сиянии утопали аккуратные туфельки.       Эрвин впервые видел Кристину в домашнем туалете: лёгкий шлафрок из голубого велюра, золотой поясок. Волосы Кристины распущены и жёлтыми локонами спускались до самой поясницы, мягкие завитки у лица были чуть припудрены, а само лицо казалось белоснежным. И Эрвину почудилось, что лёгкое удивление, мелькнувшее в зелёных глазах, было скорее игривым, чем искренним, потому что через секунду её губы растянулись в улыбке.       Эрвин, чувствуя себя не очень комфортно в своих военных сапогах, уставший после нескольких стопок водки, в чужом доме и, даже желая бы уйти, всё же склонил голову в приветствии.       Взаимный обмен любезностями, чтобы скрыть эту странность. Святая Мария, который нынче час? Как же это ужасно приходить в чужие дома к одинокой женщине… точнее женщина вообще не одинока, но… Эрвин вздохнул и снова обернулся. Почему Густав своей привычной болтовней не разбавляет этот конфуз? — Как всегда чудесно выглядите. — Ну что вы, — игриво ахнула Кристина, — приберегли бы этот комплимент для лучшего вечера, — она развернулась, и возникло ощущение, что гость больше не интересен.       Эрвин пошёл за ней по залу. Идеально ровная осанка, рука сжата в крепкий кулак. Взгляд заметил какие-то письма на крошечном пуфике у дивана. Она не спала?.. Ждала супруга? Или?.. Эрвин хотел бы думать, что не вошёл с гордо поднятой головой в капкан. — Право, мне казалось, что я не настолько пьян, и вообще, и я всегда контролировал ситуацию, сколько бы не выпил. А тут… — Но Густав на своей территории, Да и, уверена, он знает, что делает.       Она тряхнула головой и посмотрела на Эрвина, сияя, какой-то совершенно беспечной, девичьей радостью. Прищурилась, пушистые ресницы показались золотыми на кончиках. — Вы были в этом новом месте, где играет музыка? — Да. — Говорят, Виктор неплохо потратился. Там я ещё не была, и, честно говоря, мало заинтересована. Мне уже давно скучно в подобном обществе. А ещё эти ужасные слухи, что там нет вина. — Вы совершенно правы, Кристина. Там нет ни капли вина. Это дело рук вашего супруга. — Ох, Густав, может быть опасно упрям. — Иногда это ребячество, а иногда… — Эрвин подошёл ближе, опустил руку на угол стола. — А иногда это преступление.       Она отвела взгляд, словно на стене было что-то внезапно интересное, засмеялась тихо. — А что такое преступление, командор? Каждый поступает по совести, и если совесть Густава позволяет ему больше, чем нам, то в праве ли мы его судить? — Ну, — Эрвин вскинул голову. — Моя совесть тоже позволяет мне немного заигрываться. — Я понимаю, — Кристина несколько раз кивнула и с улыбкой посмотрела ему в глаза.       Эрвин подумал о том, что водка была лишней, и прогулка тоже, а согласие пойти в этот дом — катастрофа. — Он вас не утомил? — Всё было весьма неплохо, — признал Эрвин. — Я даже в итоге был рад такой компании. — Мой муж бывает настойчив. Надеюсь, он затащил вас сюда по вашей доброй воле? — Сомневаюсь, что могло быть иначе.       Кристина засмеялась, и смех её ударил в голову как игристое вино. — Модистка на днях сказала мне, что вас ожидает большая вылазка. Её племянник служил в Гарнизоне, но перебрался под ваше крыло.       Эрвин в миг стал серьёзен. — Да, завтра отправляемся в путь. — Как далеко? — Шиганшина. — Выходит это всё правда? — Кристина взволнованно приобняла себя за плечи. — Вы, действительно, планируете вернуть Марию? — В ваших кругах говорят об этом? Я думал, что дамам не интересно подобное. — Честно говоря, ваша война с титанами всех порядком утомила. Деньги, что казна выделяет Легиону, могли пойти на что-то другое, но с вами теперь мало кто осмелится поспорить. А ещё нам, конечно, жалко ребят. — Это их выбор — отдать жизнь службе. — Вы же понимаете, что никто из них не желал правда отдавать жизнь? — Разведка не скрывает риски. — Но как роковая красавица привлекает юнцов. — О, в этом вы разбираетесь куда лучше меня.       Он выдержал её прямой взгляд и даже легко улыбнулся уголками губ. — Вас ничего не тревожит, Эрвин? — Я горько переживаю по каждому солдату, если вы об этом. Но если буду сожалеть о всех, то мы просто останемся на месте. — Я о другом. К чёрту Разведку. — Она небрежно махнула рукой, и драгоценные камни в перстнях сверкнули, ослепляя. — Я же о вас. Что вас тревожит, командор? — Слишком много времени посвящаю работе, чтобы иметь иные тревоги. — А сердце? О чём тревожится оно?       Эрвин глянул в чёрное окно на своё бледное отражение. — О человечестве. — Вы прекрасный лжец.       Дёрнул плечом. И отражение вторило ему. — Как её звали?       Человек в окне зажмурился. — Мари.       Зашелестел подол шлафрока. Эрвин распахнул глаза и увидел, что Кристина встала подле него. — Значит, ваше сердце не такое каменное, как говорят? Вероятно даже, вы — романтик, раз не лечите свою тоску случайными связями. — Сегодня удивительная ночь. Вашу семью слишком интересует моя личная жизнь. Она не понимающе хлопнула ресницами. — Густав… вам что-то предлагал? — Полагаю, вас.       Ей не потребовалось ни секунды. — И вы снова отказались? Ну и дурак. — Не привык, когда… — Вас отталкивает всё непривычное. Всё, где нельзя командовать и морщить ваш красивый лоб, — Кристина двинула рукой, словно отгоняла комара. — Я считаю такие предложения попросту неприличными. — Я вам не нравлюсь? — Опять вы… вы оба… — простонал Эрвин, — словно не понимаете. — Что вас не устраивает? — Вы замужем. — Он тоже женат. И это не мешало ему привести в дом мелкую шлюху. Почему ему можно, а мне нельзя даже с его согласия? — голос Кристины истерично дрогнул. — Почему вы так смотрите на меня? Вам не нравится, что у женщины могут быть желания? Или это плохо, когда дело касается вас?! — Я не хочу быть втянутым во всё это. — Вы считаете нашу семью настолько грязной, что боитесь замараться? Я верно понимаю?       Эрвин печально усмехнулся. — Вы даже не представляете, как добр я к вашей семье. — В чём тогда проблема? Вы клялись в верности той женщине? Вы чем-то больны? Что? — Я вас не люблю.       Он был уверен, что это поставит точку. Никакая женщина бы не вынесла такой удар по эгу. — Велика беда, — закатила глаза Кристина. — А меня привлекают только ваши красивые глаза и командорский тон. С каких пор любовь в этом деле важна? — Вы были с кем-то без неё? — иронично уточнил Смит. — Я вообще не касалась другого мужчины. Густав мой первый и единственный. И если вы продолжите валять дурака, то так и останется. — Разве это не чудесно? Редкий брак… — Я не хочу, чтобы так было! — Что за месть, если вы получили его согласие? Если знаете, что он не против? — Сами говорили, что не хотите в это лезть, так и не начинайте, — отрезала Кристина.       Эрвин вновь пожалел обо всём на свете. Женские истерики вообще были для него вещью совершенно чуждой. Он радовался, что Кристина смогла вовремя взять себя в руки, но всё же опасался, что щекотливая тема снова поднимется. — Густава что-то долго нет. — Вы правда не понимаете? Эрвин! — она вскрикнула так властно, что сердце командора дрогнуло. — Ну подумайте! Он дал нам время. Мой муж бывает феноменально глуп, но точно не в тех вещах, что ведут в постель.       Он не смог ответить. Только глянул нелепо на дверь. — Это же легко, — прошептала Кристина, приближаясь к нему. — Порой именно это обещают прежде, чем приговорить человека к самому тяжёлому наказанию. — Вы боитесь последствий? — прошептала она. — Нет. — Тогда — что?       Кристина провела подушечками пальцев по его виску. — Так вы же умный человек, Эрвин. Вы знали, зачем идёте сюда, и всё равно пришли. Это любопытство или то, что свойственно каждому мужчине?       Эрвин сперва коротко усмехнулся, но затем посмотрел на её ресницы. Ответил на выдохе: — Откуда вам знать, что свойственно мужчине?       Ему показалось, что Кристина слегка покраснела. Она еле слышно ахнула и вскинула на него взгляд, зелёные глаза сверкали. — Я женщина, всего лишь женщина.       Её близость. Эта фраза. Эрвин ощутил странное веселье, будто то ли алкоголь, то ли диалог с этой красивой, но странной женщиной расслабил его по-настоящему.       Завтра… Да что завтра? Завтра ещё не наступило. Оно придёт с лучами, а пока стоит прожить этот бесконечно длинный день. Абсурдный день. Нет, ночь. Безумную и, возможно, неповторимую.       В глазах Кристины, так похожих на речную гладь, Эрвин, как в зеркале, видел себя усталого, помятого жизнью и своими же решениями командора. Небрежная щетина, слегка растрепанные светлые волосы, печальный взгляд. Он сейчас пойдёт назад в Разведку, ляжет в кровать, что, как всегда хрустнет под его весом, уставится в потолок и будет до зари наблюдать за тем, как меняется освещение вокруг. А потом поведёт людей на смерть. Ведь именно в этом и заключается роль командора. Роль, которую он сам себе отвёл.       И Эрвин, сжав зубы, понял, что ему хочется быть эгоистом до конца, не только там, на службе, где он сражается за свою мечту, и здесь. Он всегда отказывал, всегда убегал, считал жизнь бессмысленной, если в ней нет цели, его путеводной мечты.       Кристина поняла его мысли, небрежно двинула плечиком, и, несомненно, дорогая ткань поползла, оголяя алебастровую кожу.       Он сорвался; кто бы не сорвался? С шумом втянул воздух и склонился к ней. Сжал широкой ладонью её голое плечо и впился в губы. Кристина не ответила, так и стояла, руки висели безвольно, голова под его напором отклонена назад. Даже не ахнула, но Эрвин продолжал, потому что в голове постоянно что-то щёлкало, словно открывались двери одна за другой, одна за другой. И святая Роза,       как эта женщина была хороша.       Дело даже не в красоте. Всё в ней: эта высокомерная манера, эта небрежность, этот снисходительный тон, этот ум, прямолинейность, которая порой доходило до остроты. И её запах. Эрвин привык к вони, к вони солдатской жизни, а она вся мягкая, нежная, благоухающая. Он что-то сказал, сам не понял что, словно выдохнул мольбу, она усмехнулась и, как божество, до которого наконец-то долетели молитвы, подалась ему, обвила руки вокруг шеи, приоткрыла рот, и Эрвин ощутил, как на него наваливается что-то, закрывает целиком с ног до головы, лишая вообще возможности думать. Он пожалел о том, что не может схватить её двумя руками, прижать к себе, приподнять. — Чёрт, — раздался сзади удивлённый выдох, а потом, после короткой паузы, весёлый смех. — Не думал я, что вы вот так быстро.       Эрвин, сохранив достоинство, оторвался от губ Кристины. Тыльной стороной ладони вытер рот, и только тогда, сделав пару шагов в сторону, повернулся к Густаву. — Ты долго выбирал вино. — Настолько долго, что ты изменил своим принципам и решил поцеловать с замужнюю даму? — Ну, знаешь, и я человек слабый, — Эрвин откровенно смеялся, и он чувствовал абсолютное право на это. Подошёл к Густаву, взял из его рук слегка пыльную бутылку вина. — Ага, какую же древность ты откопал. — Берёг для особого случая. — Полагаю, сегодняшняя ночь подходит, —Эрвин прямо посмотрел в глаз Густава, прекрасно зная ответ.       Кивок. Они смотрели только на друга, молча переговариваясь, решая на каких-то непонятных для женщины плоскостях, будто договариваясь друг с другом. Кристина всё это время делала вид, что её в комнате не существует, хотя её присутствие ощущали все, и Эрвин знал, что это от неё всё зависит. В какой-то момент лицо Густава исказилось, и появилась широкая улыбка. — Значит, вот как? — спросил он так, словно между ним и Эрвином правда был телепатический диалог, — как всё оказалось просто.       Эрвин пожал плечами. — Пожалуй, ничего не просто, но я не вижу смысла разыгрывать из себя что-то. — Например? — уточнил Густав, снова забирая бутылку вина. Пробка после небольших манипуляций вылетела из горлышка. — Невинность. — А как же принципы, Смит?       Они сели за овальный тёмно-коричневый стол, на котором стояла плетёная ваза с фруктами. Кристина принесла бокалы, и когда поставила один рядом с Густавом, он вдруг поймал её руку и на секунду сжал. Эрвин вспомнил, как часто замечал такие лёгкие моменты в доме Доуков: взгляд, прикосновение, фразочки. Какой-то недостижимый быт. Реальная жизнь. Он поднял свой бокал. Красное вино напоминало кровь, а пахло смородиной. — Я принял решение. Возможно, оно отличается от моего предыдущего, но мы же взрослые люди. Мы можем думать, можем исправлять ошибки.       Кристина села на стул и засмеялась. — А вот как хорошо было бы, если бы каждый мужчина мог так легко признавать ошибку. Эрвин, вы мой герой, — и подняла бокал, салютуя ему.       Эрвин кивнул, слегка улыбаясь. — Знаешь, — Густав провёл указательным пальцем по ножке бокала. — В чём прелесть вина? Оно всегда разное, неповторимое. Даже один сорт каждый раз может играть по-разному. Я впервые попробовал алкоголь ещё будучи совсем ребёнком. Помню какое-то семейное застолье. Отец плеснул мне немного в стакан. Это было, разумеется, дешёвое пойло… Я родом из обычной семьи, — он поднял голову и посмотрел на Эрвина, — мы жили небогато, и я очень хорошо помню, что мы ели, что пили. И тогда, только глотнув то, что налил мне отец, я подумал, что это ужасно. Мне было горько в горле и больно в груди. Многих бы такой опыт навсегда отводил от спиртного. Но я подумал: почему, несмотря на эту горечь, люди всё равно продолжают пить? Вкус? Алкоголь имеет приятный вкус. Эти часы лёгкости, когда тебе кажется, что ты можешь всё, или же ради того, что приходит после нескольких бутылок? — И каков ответ? — спросил Эрвин. — Да кто знает. В какой-то момент я просто понял, что если людям это надо, значит это даёт деньги. А я люблю деньги. — Тут-то я не согласен. Ты любишь власть, влияние. — Погоди, разве это не одно и то же?       Эрвин покатал на языке терпкий винный шарик и, поглотив, ответил. — Можно быть богатым, но при этом не искать власти. Или вот я буду честен: какая-то власть у меня имеется, а карманы часто пусты. — Ну не лукавьте, — протянула Кристина, и её ладонь опустилась на его локоть, — уверена, у вас кое-какие сбережения найдутся. — Я беден, как церковная мышь, — честно сказал Смит, — имущества нет, а то, что осталось от родителей, я продал, ещё когда учился в кадетском. Счета есть, но я не могу похвастаться приличной суммой. — Какое-нибудь особенное оружие? Может быть, подарок королевской особы? Что ты мог бы продать за дорого? — У меня складывается ощущение, что в вине яд, и ты сейчас пытаешься выяснить, где я закопал клад.       Кристина тонко захихикала, а Густав слегка поджал губы, и Эрвин сразу же сообразил, как его шутка с ядом в вине пересекается с тем злополучным обедом. — Если что, это не было косвенным обвинением. — Я знаю, что вы думаете, и это меня не оскорбляет. — То, что некоторые люди считают тебя причастным к отравлению главы полиции тебя не оскорбляет, Густав? — Ну, довольно, — взмолилась Кристина. — Если бы я оскорблялся на каждое пустое обвинение в свой адрес, то, поверь, улицы уже были бы залиты моими горючими слезами.       Эрвин вздрогнул, потому что его уха коснулся горячий шёпот Кристины. — Не обращайте внимания на его бахвальство. Он бывает весьма раним.       Кристина встала и, проведя пальцами по спине Эрвина, прошла мимо и остановилась рядом с мужем. Не надо было никаких слов. Эрвин понял сразу, что все лирические отступления и светские беседы закончены. Кристина ноготками царапнула линию челюсти Густава, и он резко склонил голову, вбирая её мизинец в рот. Честному человеку стоило отвернуться, но Эрвин честным себя не читал. Он смотрел, не моргая. Густав схватил Кристину за руку и медленно облизал её раскрытую ладонь. Затем вскинул покорный взгляд, и она, снова став милостивой богиней, нежно коснулась другой рукой его кудрявых волос.       Эрвин вдруг подумал: она ведь смотрит на него таким взглядом, будто не видит всего уродства. Интересно, что предстаёт перед ней, когда она глядит на мужа?       Он бы рассуждал дальше, но Густав без всяких вопросов резко опустил вверх одеяния Кристины до талии, и Эрвин громко вздохнул. Она была без белья, никакой сорочки или корсета. Немыслимо белая большая грудь. В свете мерцающего огня Эрвин увидел сбоку бледную линию растяжки и крошечную родинку, но она тут же скрылась от него, прикрытая пальцем Густава. Его руки сжимали грудь, и Кристина, ахнув, откинула голову. Эрвин ощутил сухость во рту. Он боялся встать, как зритель в театре, который знает, что любое движение может отвлечь актёров. Густав прижался ртом к ложбинке между грудей, провёл языком вверх, оставляя влажный след, слегка прикусил ключицу. А когда убрал ладони с груди, то Эрвин увидел, как потемнели соски. Сглотнул.       Ещё и есть шанс уйти. Встал, попрощался, вышел, раз, два, три, ты сможешь. Встал, попрощался, ушёл. Как в танце: рад-два-три.       Густав, как животное, почуяв, повернулся и с усмешкой бросил: — Твою мать, Эрвин, у тебя такой вид, словно ты шёл в монастырь, а попал на оргию. — Не сказал бы, — отмахнулся Смит.       Ладно. Поздно уже уходить. Он попался и не ясно когда именно: когда впервые услышал о том, что он симпатичен Кристине, или когда она его поцеловала, или когда в штанах затвердело. Густав непонятно хмыкнул и вернулся к жене. Провёл кончиком языка по ареолу соска, погладил большим пальцем ягодку другого, оголив зубы, укусил. Кристина ахнула, кажется, даже от боли, и с укором посмотрела на него, упираясь ладонью в плечо. Ему это, кажется, даже не понравилось. Густав двумя пальцами подхватил её подбородок, вынуждая несколько секунд молча смотреть на него. Кивок. Правая рука Густава прошлась сверху вниз по голой спине. Пальцы словно считали позвонки. Эрвин сперва почему-то подумал, что Кристине должно быть холодно, а потом: она же не стесняется! Совсем-совсем ничего не стесняется. И ему стало жарко. Он почувствовал, как горят щёки, и осушил бокал до дна. Поднялся на ноги, с грохотом отодвинул стул, но никто не посмотрел.       Подошёл, прижимаясь животом к спине Кристины. Она теперь была зажата между двумя мужчинами, и Густав, вдруг протянув руку, коснулся не её кожи, а одежды Эрвина. Никаких слов, никакого внимания, только прикосновение, и Эрвин снова подумал, что он ещё может уйти, словно его дёргали за спасительный трос. Но это был напрасный спор, на самом деле всё решено давно. Он наклонил голову и прижался губами к желтоватым, жёстким, как оказалось, волосам Кристины. Вдохнул аромат пудры и фруктового мыла, тоже сжал рукой упругую грудь. Она оказалась невероятно тяжёлый, и сосок так сильно упирался в ладонь, что Эрвину стало трудно дышать.       Он помнил реакцию Кристины на небольшую боль и старался быть нежным, водил большим и указательным под грудью, иногда сжимал ладонь, но тут же отпускал и разводил пальцы в стороны. Кристина в благодарность ему тихо стонала, смотря в глаза своему мужу. Густав поддался вперёд, как собака, которую наконец-то спустились с поводка, коленом раздвинул ноги Кристины и потянул её к себе. Начал хаотично целовать шею и плечи, вводить руками по спине.       Эрвину ничего не оставалось, кроме как сделать шаг вперёд. Он прижался пахом к обнажённой женской коже и прекрасно знал, что она чувствует. Но то, как она его игнорировала, как молчала и даже голову не повернула, вызывало в нём практически восторг. Эрвин медленно провёл рукой вверх по её коже, лаская то ключицу, то длинную шею, чувствуя биение пульса, то мягкую мочку уха, и наконец коснулся пальцами её приоткрытого рта, почувствовал улыбку. Острые зубы Кристины чуть прикусили подушечку его пальцев, язык тут же лизнул ноготь и пальцы быстро погрузились в гостеприимно раскрытый рот. Эрвин чувствовал её язык на руке, липкую после вина слюну и сходил с ума от того, как это было приятно.       Густав улыбнулся почти радостно и развернул Кристину. От неожиданности она чуть прикусила пальцы Эрвину. Они оказались друг напротив друга. Она посмотрела на бугорок в его штанах, чуть склонила голову набок, — практически заинтересовано. Эрвину казалось, что вот-вот Кристина скажет что-то, что вгонит его в краску. Но она молчала, только провела ладонью. — Большой, — заметил Густав.       Кристина захихикала как девчонка и посмотрела на Эрвина снизу. Смит, до сих пор не понимая до конца правил игры, не знал всех своих возможностей.       Густав, протянув руку, начал расстегивать пояс. Брюки с шорохом и лязгом спустились ниже, оголяя светлые лобковые волосы и розовый внушительный член. Кристина, широко раскрыв ладонь, коснулась головки и, Эрвин на миг зажмурился. Она сжала ладонь, и его член теперь замкнут в её руке, тепло и тесно. Но недостаточно. Рука начала двигаться от основания до чувствительной головки. Эрвину кажется, то сейчас он весь — это эрегированный член и вся его кровь, все мысли теперь в этой женской руке. А потом Кристина наклонилась и провела высунутым языком по уздечке. Эрвин быстро облизнул нижнюю губу. Ещё, пожалуйста, ещё. Он подумал или попросил. Но Кристина отозвалась, повторила, как он и молил, дважды. Обвела языком по стволу, несомненно чувствуя вены и солоноватый привкус, втянув воздух, вобрала красную головку в рот. Эрвин схватился единственной рукой за стол, перед глазами всё поплыло. Он в миг протрезвел, дышать стало трудно, в груди словно вата, через которую никак не мог пройти кислород, лицо покрылось испариной. Кристина водила губами по его члену, оставляя алый след помады и влажной слюны. И это было так неправильно.       Святая Роза, она же замужняя дама. Так откровенно пошло и горячо, становилось физически плохо. Она не могла взять в рот весь его орган, но старалась, кашляла, прозрачная слюна стекала с уголка её губ, и Эрвина возбуждал даже не сам процесс, а факт: самая прекрасная женщина пытается его ублажить. Он с трудом поборол желание обхватить рукой её макушку и надавить, или чуть приподняться цыпочках, чтобы вогнать член ей в глотку. А хотелось так, что мышцы сводило.       Густав коснулся пальцами шеи Кристины, будто узнав желание Эрвина, и женщина отмахнулась, будто говоря, что всё знает. Чуть-чуть приподнялась, рот раскрыла шире, и Эрвин почувствовал, как его член обволакивают горячие стенки горла. Оно пульсировало, сжималось. Кристина стонала, уголки её глаз блестели от наступивших слёз. А Эрвин не мог всё это остановить. Он опустил ладонь ей на шею сзади, не давая сорваться и держал, держал, двигая бёдрами, вколачиваясь в рот. Чувствовал, как ей трудно дышать, видел стекающую по подбородку слюну, сам задыхался. И как только горло Кристины вдруг затряслось в кашле, Эрвин кончил. Медленно вытащил член, случайно проведя головкой по губам. Кристина в этот момент посмотрела ему в глаза. Облизнулась и проглотила.       Эрвин, деликатно отводя глаза от Кристины, посмотрел на Густава и вдруг понял: этот человек невозможно уродлив. Дело даже не в его душонке, не в кратере в том месте, где обычно у человека есть глаз, и даже не в мелких в шрамах, и не в странности его единственного глаза, хотя слишком уж велик чёрный зрачок. А просто… Просто какие-то мелкие детали. Этот его странный взгляд исподлобья, одновременно высокомерный и в то же время спокойный, словно Густав всё уже давно понял и принял. Эта добродушная улыбка, которая выглядит гримасой, потому что практически каждый знает что добродушного в Густаве нет ничего. Эта усталость, эти синяки под глазами, эта практически общемировая грусть во взгляде одного человека. Причём зачем, зачем вообще Густаву грустить? Он богат, влиятелен, беззаботен и, Роза, бессмертен. Его жена красивейшая женщин, его любовница бесспорно прелестна. А по чему он может сожалеть, по чему печалиться? И его быстрые порывистые движения, суетности рук… театральщина. Всё было уродливо, и Эрвин чувствовал практически физическое отвращение.       И в то же время, когда Густав смотрел на него, чуть наклонив голову, и бледный свет свечи распалялся в красноте его кудрей, Эрвин ощущал в груди саднящее желание. Он даже не знал какое. Может ударить? Может толкнуть? Раздавить как насекомое, или протянуть руку, чтобы погладить, как псину?       И в этот миг, пока Эрвин со своей высоты, со всех своих чинов и регалий раздумывал о человеческом уродстве, Густав взял его руку почти бережно и, наклонившись, прижался к ней губами.       Эрвин, распахнув глаза, удивлённо посмотрел на рыжую макушку. Что за новая традиция у этой странной семьи? Чуть не усмехнулся, а потом вдруг с ужасом понял, как ему после вот этого всего, и даже страшно подумать, что может быть после, смотреть в глаза Гретхен? Смешок всё-таки вырвался.       Густав поднял голову и непонимающе посмотрел на Эрвина. Смит, широко распахнув глаза, только подумал: я же как дичь на охоте. Как это вообще могло случиться? Быть может, всё правда, и ему не хватало ласки или, загнанный, он вечно убегал от банального человеческого тепла? А ещё, как бы не храбрился, не сжимал кулак, не хмурил брови, всё-таки боялся умирать. Мечта говорила ему, что ради неё можно рискнуть всем, и сердце вторило ей каждым своим стуком. Разум-то что?.. Эрвин ведь не старик, он прекрасно понимал, что его жизнь могла бы быть другой. Поглядите на Шадиса: отслужил своё в Разведке, выжил, ушёл, сейчас строит молодняк. Может быть, у Эрвина тоже был бы такой шанс. Да нет, усмехнулся, не было никогда. Эрвин был бы не Эрвином.       С этой мыслью он впился пальцами в красные кудри. Показалось, что Кристина как-то суетливо ахнула, сложив руки у груди, и во взгляде Густава тоже промелькнуло что-то пугливое. Но он тут же любопытно склонил голову набок. Эрвин усмехнулся почти хищно и резко подался вперёд.       Губы у Густава были сухие. Пах он табаком и гранатом что ли, Эрвин никак не мог угадать и никак не мог собраться, потому что разум то и дело отталкивал осознание этого поцелуя, как отталкивают мяч в игре. В голове перед закрытыми глазами на чёрном фоне вспыхивали красные круги. То ли слишком долго пялился на кудри этого клоуна, то ли это всё сознание отвергало происходящее, а главный ужас был в том, что Эрвин не хотел оттолкнуть, физически не хотел. Это было неправильно, но святая Роза, интересно. Ладонь Густава легла сзади на его широкую напряжённую шею и палец прошёлся по выпирающему позвонку. Эрвин нахмурился недовольно, разорвал поцелуй.       В первую секунду, смотря на чуть затуманенный взгляд Густава, заметил странную тень на лице. Тень, которую Эрвин узнал бы из тысячи. Страх. Он не понимающе повернул голову, и Кристина, которая молча наблюдала за всем этим, только зажмурилась.       Быть может, Эрвин, всё-таки затронутый происходящим, не смог совладать с эмоцией на лице, и его мысли были прочитаны слишком легко, поэтому Густав резко встал, сглотнул и вышел. Это поведение настолько ему не подходило, что даже Эрвин удивлённо вскинул брови.       Кристина махнула рукой и пошла по комнате, даже не стараясь поправить одежду. — Не бери в голову, — сказала она, — он в последнее время как-то странно реагирует на ласку.       Эрвин немного покашлял, потому что надо было что-то сказать, а что в таких случаях, блять, говорить?       Кристина плеснула немного вина в бокал. Глотнула и поморщилась. Тёплое. Затем она и взглядом поманила Эрвина к себе. Он не задумался ни на секунду, прекрасно зная, что одна мысль и всё рухнет. Подошел, на ходу расстегивая верхние пуговицы рубашки. Когда оказался рядом, властной рукой прошёлся вверх по её бедру, сжал пальцами. Кристина вытянула шею, и Эрвин ответил ей страстным поцелуем.       Не закрыл глаза, чтобы видеть, как она закрыла, как её пушистые ресницы дрожали. Целовал, чувствуя огонь ощущения власти, от того, что достойная награда ему досталась. Кристина расслабилась, раскрыла рот сильнее, застонала. Эрвин почувствовал снова тяжесть в паху, и язык проник ей в рот. Кристина застонала сильнее, и тут же поддалась, начала покорно облизывать и чуть посасывать кончик языка Эрвина. Мужчина не выдержал, обхватил ладонью её голову сзади, чтобы не двигалась, и стал настойчиво углублять поцелуй. Ему хотелось получить всё, каждую секунду, каждый стон, будто за все прошлые годы и на сотню жизней вперёд.       Только нехватка кислорода заставила Эрвина разорвать поцелуй. Тяжело дыша, он уставился на Кристину. На её красные пухлые губы, к которым хотелось снова прижаться. Большим пальцем он провёл по нежной кожи щеки, дотронулся до уголка губ и вздрогнул, когда она кончиком розового языка облизнула подушечку пальца. — Это невозможно, — сказал он на выдохе.       Она засмеялась лукаво, манящая, точно зная, что невыносимо прекрасна. Рука двинулась ниже, изучая длинную шею, покатые плечи, пальцы пробежались по ключице. Затем нарисовали круглый узор на грудной клетке. Кристина откинула голову, и Эрвин, чуть согнувшись, прижался губами к округлой груди. Она была тёплой и пахла чем-то сладким и одновременно цветочным. Эрвин терялся в этих запахах, потому что ему казалось, что нет в мире ничего совершеннее. Он целовал грудь, которая вздымалась от тяжелого дыхания, рука от напряжения то сжималась в кулак, то разжималась до боли в суставах.       Они оба услышали сзади шаги и даже тихий смешок, но не посмотрели, не оглянулись. Широко распахнув глаза, Кристина глядела в потолок, её пушистые ресницы дрожали, а по виску стекала капелька пота. Эрвин зубами чуть царапнул крупный сосок и тут же лизнул. Он не остановился, даже когда к нему сзади подошёл Густав и провёл ладонью по мочке уха, другой рукой погладил низ живота. Тело тут же отозвалось мучительной истомой. Эрвин, даже не соображая, толкнулся тазом вперёд, рука спустилась ниже и плотнее сжала его член. Тепло дыхания коснулось соска Кристина. Она до белизны костяшек сжала столешницу.       И тут Густав засмеялся, легко хлопнул Эрвина по лопатке так, словно не происходило ничего интимного. Дружеские посиделки. Чай, кофе, минет. — Порадуй её, — шепнул Густав прямо в ухо, влажно облизнув мочку, и Эрвин кивнул, прекрасно, зная, что делать.       Он ещё раз коротко поцеловал Кристину и пару секунд смотрел ей в глаза. А затем немного подождал, пока Густав медленно расправляется с тяжёлыми слоями женского белья: белая нижняя юбка, кружева, панталоны. Эрвин сразу же пожалел о том, что не может сам раздеть Кристину. Он бы, конечно, не был столь равнодушен к ней, он бы распаковал её как драгоценный подарок. Смотря на движения Густава, Эрвин чуть прикрыв глаза, представлял, как сам чувствует подушечками пальцев плетение кружев, невесомость рюшей.       Когда Кристина осталась сидеть на столе совершенно голая, Эрвин сглотнул вязкую слюну.       Тут же опустился на одно колено, положил ладонь на женское бедро. Кристина была мягкой: светлая кожа, как у мраморной статуи, маленький живот, всё прекрасное, женское, сдобное; и золотистые кудри на лобке показались Эрвину даже трогательными. Он поднёс пальцы к половым губам и, едва касаясь, погладил их.       Затем чуть подался вперёд, прикрыл глаза и прижался языком до розовой плоти. Кристина тут же задержала дыхание. Язык прошёлся по половым губам, лизнул снизу вверх, собирая женскую влагу, а затем, нащупав крошечный бугорок, стал ласкать его. Кристина ахнула и сильнее сжала пальцы, а потом и вовсе правую руку опустила Эрвину на макушку. Её ноги напряглись. Эрвин прекрасно понимал, что контроля над ситуацией у него нет, и был этому немного рад. Он целовал, водил языком вверх-вниз и повторял это снова и снова, чувствуя, как все мышцы Кристины сведены. Она вздрагивала, хотела сдвинуть ноги, но он мешал ей.       И в тот момент, когда она судорожно вздохнула. — Пожалуйста, пожалуйста…       Ощутил вновь тёплую ладонь на своём члене. Он стоял на коленях с закрытыми глазами, чувствуя невыносимое возбуждение, ему было всё равно, что его орган трогает мужчина. А Густав целовал его плечи, мускулистые руки, иногда сбивался на укусы, поднимался выше, до боли кусал шею, раззадоривая Эрвина всё больше. И Смит начинал стонать, и его горячие вздохи заставляли Кристину вскрикивать. Он чувствовал по напряжению, что она почти готова, но постоянно сбивался с ритма, потому что отвлекался на свои ощущения. И когда большой палец Густава прошёлся по головке, растирая капельки предэякулята, не выдержал, распахнул глаза, сглотнул, ощущая солоноватый вкус на губах. Кристина недовольно застонала, натягивая пальцами его волосы. Он снова коснулся языком бугорка клитора и чуть надавливая, обвёл его. Кристина, не сдерживаясь, вскрикнула, окаменевшими бёдрами сжала голову Эрвина.       И он застонал, потому что рука Густава быстро двинулась по члену, пальцы коснулись мошонки. Эрвин чувствовал мускусный аромат женщины, тяжело дышал, понимая, что сам вот-вот снова кончит. Кристина, всё ещё дыша через рот, легко спрыгнула со стола и тоже села на колени, смотря на Эрвина. Он не мог сдвинуться, напряжение в теле так высоко, что даже мыслить было невозможно.       Кристина обхватила его лицо, заставляя смотреть в глаза. Эрвин захотел, чтобы она его поцеловала, но она просто смотрела. Смотрела с улыбкой на губах, с блестящими после оргазма глазами на то, как её муж ему дрочит.       И это было так невыносимо, что Эрвин хрипло застонал. А Густав, не отрывая руки от его возбуждённого члена, протянул к себе Кристину и поцеловал так легко и воздушно, как будто впервые. Как будто и надеясь на продолжение. И в этом поцелуе было столько нежности, заботы и любви, что Эрвин испытал волну необычайного возбуждения во всём теле. Он подумал, что всё остальное в мире не важно, важно только сейчас быть частью этого, и откинув голову назад, кончил.       Его сперма испачкала ладонь Густаву, но тот совершенно не брезгуя, поднял руку, поглядел, и Кристина перед широко распахнутыми глазами Эрвина облизала эту ладонь. Она слизывала каждую капельку, а потом, улыбнувшись, снова потянулась за поцелуем, и Густав не отвернулся, не поморщился даже. Он поцеловал жену, что только что…       Святая Роза, что тут происходит?       Эрвин раскрыл рот, желая что-то сказать, но снова понял, никаких слов не существует. Он кончил уже дважды, но происходящее снова возбуждало его. А ещё он прекрасно понимал, что ночь темна и всё ещё впереди.       Кристина, разорвав поцелуй, посмотрела Густаву в глаза будто немного разочарованно. — Снова не кровать. — Снова, дорогая, — улыбнулся он и толкнул её назад.       Она покорно легла на пол, чуть-чуть ёрзая лопатками. Густав, смотря на неё снизу вверх, наконец снял рубашку. Эрвин заметил шрамы на теле. Его это вначале немного удивило, а потом он вспомнил историю с пытками и то, что Густав некоторое время провёл в Подземном городе.       Эрвин коснулся линии позвоночника и тут же встретился с непонимающим взглядом. Почему-то без рубашки и без сюртука Густав оказался хрупким. Кристина невольно застонала и, вскинув ножку, упёрлась стопой в плечо Эрвина. Он усмехнулся и, обхватив щиколотку, покрыл лёгкими поцелуями голень. Женщина засмеялась. Густав с каким-то совершенно равнодушным лицом провёл раскрытой ладонью по её лону. — Ещё влажная, — тем же равнодушным голосом, и Эрвин немного удивился, потому что он сам не привык говорить о женщине, как о каком-то устройстве.       Но похоже, Кристину это ни капельки не волновало. Густав спустил брюки, провёл рукой по своему напряжённому члену и сел напротив жены. Замер, его взгляд словно оценивал. И Кристина, догадавшись о чём он думает, приподнялась, глянула на Эрвина и кивнула куда-то назад. Он тоже сразу понял, обошёл её, чувствуя, как всё тело напрягается от предвкушения. Лёгкое движение пальцев по члену, по розовеющей головке и выпуклым венам, и всё снова закружилось от возбуждения. Кристина чуть привстала, упираясь ладонями в пол, Эрвин попытался подхватить её рукой, но понял, что не сможет. Не сдержал стона разочарования в собственном бессилии.       Тогда Густав кивнул, встал, и уже двумя руками обхватив Кристину за талию, бережно опустил её на член Эрвина. В этот момент Смит подумал, что же Густав видит в зелёных глазах жены. Но это была секундная мысль, потому что ему стало невыносимо горячо. Влагалище Кристины мягко покрыло его толстый член, и стало так влажно и душно вокруг, что Эрвин хрипло задышал.       Кристина ахнула и через секунду засмеялась, бросила быстро и непонятно: — По-другому, совсем по-другому!..       Эрвин сразу сжал её грудь. Он не особо понимал, что будет дальше, точнее понимал, а думать не хотел… но точно знал, что надо подготовить Кристину. Немного поиграв с сосками, он опустил руку ниже и коснулся возбуждённого клитора. Без особой нежности стал тереть его и с каждым движением Кристина становилась всё мокрее. А звук, который создавала ладонь Эрвина, получался таким неприкрыто вульгарным, что даже командор мысленно покраснел.       Вскоре из влагалища Кристины потекла влага, и Эрвин сместил пальцы ниже, вставляя их рядом с членом. Глаза Густава чуть расширились, когда Кристина застонала от боли и выгнулась в спине. — Мне не хватает опоры, — признал Эрвин, выдыхая, и с хлюпаньем вынул пальцы. — Погоди, — Густав сел почти вплотную к животу Кристины и, смотря ей в глаза, опустил ладонь на покрасневшие от страстных мучений половые губы. — Тебе не больно? — Самую малость.       Густав кивнул сосредоточенно и запустил сразу три пальца внутрь. Кристина дёрнулась. — Тише, дорогая. Разве ты не этого желала?       Он то сводил пальцы, то раздвигал их, и Кристина стонала, вздрагивала, извивалась всем телом. И от этих движений Эрвин словно сходил с ума. Пальцы Густава растягивали влагалище, и членом Эрвин сильнее упирался в шероховатые стенки. — Ты же этого хотела? — повторил Густав, другой рукой сжимая шею Кристины. — Хотела!.. — упрямо выкрикнула она. — И сейчас хочу.       Наблюдая за тем, как Густав склонился к Кристине, чтобы ввести в неё в свой член, Эрвин слишком поздно подумал, насколько близко он готов оказаться с Ву. Эта мысль щёлкнула его по носу как раз в тот момент, когда чужая плоть прижалась к его. Эрвин до боли зажмурился, втянул воздух со свистом. Запоздало подумал: «не поместимся». А потом, когда оба члена заскользили рядом, застонал. Хотелось поднять руку и снова прикоснуться к Кристине, к низу её живота, чтобы убедиться в происходящем, но знал, что если вновь оторвёт ладонь от пола, то потеряет равновесие и позорно завалится на спину.       Стены словно сгибались, как картон, вибрировали в такт движениям. Дыхание становилось тяжёлым и застревало в груди. Эрвин щурил глаза, искажённая комната мерцала и искрились, точно звёздное небо. Смит, с шумом втягивая воздух через рот, откидывал голову. Видел в помутнении, как множатся в отражении хрустальных медальонов люстры обнажённые тела.       Он стал покрывать неуловимыми поцелуями бархатную женскую спину, оставляя влажный след на ней. Эрвин не знал, почему в нём столько нежности, но всё вдруг стало светло и легко, светло и хорошо. Он касался губами чуть вспотевшей шеи, облизывал розовенькое ушко, отдувая пушистые светлые пряди. И делая это, постоянно встречался взглядом с Густавом, с взглядом пугающим, спокойным.       От этого давление внизу, которое Эрвин чувствовал настолько, что самому было тяжело двигаться, только нарастало. Это было неправильно и горячо, но не для острого словца и не для вульгарности, как в борделях. Это было по-простому аморально. Чтобы подумал папа-учитель?       Эрвин не сдержал смешок, вскидывая голову, и взглядом обвёл комнату. На полках мелкие статуэтки, выпуклые панели на стенах, картины в позолоченных рамках каких-то малознакомых людей, но, очевидно, достаточно прекрасных, чтобы радовать взор. И всё это — мишура.       Вдруг он вспомнил, как обедал здесь в тот раз, как застолье показалось ему абсурдным шапито, в котором было слишком много актёров, и припомнил сразу же то ощущение ужаса, когда болезненно посеревший дом глянул на него сегодня ночью. Быть может, это всё окончательно пропавшее опьянение или же наоборот, опьянение, но уже не от алкоголя, от запаха женщины, от блаженного сжимания мышц внизу?       Эрвин хотел приподняться, чтобы вдавить пенис глубже, но в то же время понимал опасность этого действа. Кристина плавно двигались на нём и иногда она стонала до спазма в горле. Тогда Эрвин боялся, что от боли, но она тут же выдыхала так манящая и сладко, что он отбрасывал эту мысли в сторону. Раздался надсадный кашель и мужской стон — очевидно болезненный.       Опустил взгляд и тут же сжал губы. — Ты в порядке?       Ему на миг почудилось, что в чёрном кратере глазницы сверкнуло что-то красное.       Кристина вздохнула без всякой жалости и даже со смешком. — Достались мне два инвалида, у одного руки нет, у другого боли головные.       Густав усмехнулся и потрепал её по голове. — Что есть, то есть.       А затем, улыбаясь, наклонился и впился ей в губы. Это длилось мгновение, но Эрвин сразу понял, что значит этот поцелуй. Он мог бы часами касаться Кристины, ласкать её так, как ни одну женщину до, мог бы целовать её на глазах у мужа и не получить бы ни слова в упрёк, но этот веселый поцелуй — крепкое клеймо, что говорило ему и Кристине, что она может принадлежать только одному мужчине. Но Эрвину, чувствующему, как волны накатывают на него, сдавливая в раскаленных тисках, было всё равно.       Они оба были уродливы. Вот истина. Два калеки. Моральные. Эрвин мог сколько угодно прикрываться благими целями ради человечества, но, когда не лгал себе, точно знал, что делает всё ради себя. Но его грехи не делали Густава лучше. Они скорее ровняли их на чаше весов. Может даже сейчас половина Эрвина чуть опустилась, — ведь он так стремительно упал на это девиантное дно.       Проведя языком по нижней губе, Эрвин коснулся взглядом красных волос. Простила ли Кристина все грехи, раз не видела уродства, или же была слепа?       Густав перехватил взгляд и, не останавливая толчки, провёл рукой по лицу Эрвина. Это было странное ощущение. Чувство мрамора. Камня. Эрвин на миг перестал быть человеком, превратился в неживое, но точно прекрасное.       Их губы встретились снова, но в этот раз всё было другим. Кристина стонала, не сдерживаясь, а Эрвин слышал оглушительную тишину. Он целовал мужчину, — мужчину неприятного, во всех смыслах отрицательного, плохого. Целовал, вытягивая шею, жмурился, боясь сломаться и отшатнуться. И, когда раскрыл глаза, увидел, как красные всполохи рассеиваются над головой Густава, точно круги на воде. Это было нереально, но в этом доме и в этой семье разве есть что-то нереальное?       Эрвин смотрел на красное. Красное сузилось до точки, а потом распухло так, что превратилось в натянутый шар. Кристина вскрикнула, когда Густав, не удержавшись, укусил её сосок. А Эрвин вдруг испугался, что шар лопнет от этого крика. Но он покачнулся над головой Густава и потух, как свеча, оставив после себя красный дым.       Что было реальным?       Член, который тёрся о другой член? Сжимающиеся стенки влагалища? Хриплое дыхание? Запах пота и смазки?       Или красное?       Как кровь?       Такое, как волосы Густава?       Как?..       Эрвин дёрнулся от волны наслаждения. Он был в здравом уме, даже в твёрдой памяти, — хоть сейчас завещание пиши. Но никак не мог придумать оправдание красному. — Ты мне что-то подсыпал? — спросил серьёзно и точно зная, что ничего ему никто не подсыпал.       Густав вздохнул так громко, что Кристина распахнула глаза и замерла, опустившись на бёдра Эрвину. — Что случилось? — Я вижу странный красный свет.       Ему показалось, что Кристина испугалась. Она резко подняла голову и посмотрела на мужа. Густав лишь качнул головой. — Это была лишь секунда. — Когда?..       Он погладил тыльной стороной ладони её по лицу. — Это не играет роли.       Эрвин непонимающе вскинул бровь. — Не бери в голову, Смит. Я просто хотел тебя придушить.       Сдавленный смешок.       Он же шутит, да?       Кристина выгнулась в талии и угол немного изменился, даруя новые ощущения. Эрвин попытался чуть приподнять таз, чтобы ввести пенис глубже.       Кристина то поднималась, то опускалась, прохладная снаружи, словно атлас, и горячая внутри. Горловые стоны сводили с ума. Эрвин, смотря на золото её длинных волос, на блестящее плечо, на то, как сверкает на внутренней стороне бёдер смазка, подумал, что на месте Густава тоже бы хотел себя убить.       Кристина вскрикнула. Приподнялась. И член выскользнул наружу. Эрвин, растягивая момент, провёл им по женской заднице. Чуть нахмурившись из-за неудобства положения, рукой раздвинул ягодицы. Кристина напряглась, но Густав тут же отвлёк её поцелуями в шею. Он ласкал языком линии вен, пульсирующий участок кожи.       Эрвин поднёс руку к губам Кристины и она покорно облизнула пальцы. Это было так возбуждающе, что Эрвин с трудом удержался от того, чтобы не схватить её и не засунуть член так глубоко, как это возможно.       Но был аккуратен. Он смазал слюной ярко-розовое лоно и вошёл в него, стараясь не причинить боли. Стенки влагалища были хорошо растянуты двумя членами, но проникновение всё равно вызывало дискомфорт.       Губами Эрвин стал нежно прикусывать женское ушко. Лизнул мочку, кончик языка погрузил внутрь. Кристина громко ахнула, и стенки влагалища с силой сжались. Густав задержал дыхание, с грохотом хватаясь рукой за угол стола.       Кристина вдруг тонко застонала. Вскинула руку и на пике эмоций дёрнула край скатерти. Бокалы покатились с грохотом вниз. Стенки влагалища стали пульсировать, сжимаясь, и Эрвин, не выдержав такое давление, вывел член и тут же обильно кончил.       Ни один прошлый раз не был сравним с этим. Ни одна фантазия не была столь желанна. Эрвин терял ощущение реальности, и в тоже время понимал, что только происходящее с ними и может быть реально.       Густав что-то шутил про оргию. Про дом на холме всякие слухи ходили. Но Смит был уверен, что на таком мероприятии он первый и единственный гость.       Смотря на то, как Кристина прижимается к Густаву грудью, как он в свою очередь не может продержаться и секунды, чтобы не погладить её, Эрвин ловил себя на удивительной мысли.       Он спал с ними.       Не с Кристиной и Густавом.       А с ними — с единым целым.       Его позвали не просто на секс. Ему приоткрыли самую закрытую спальню на свете, хоть о ней была сотня слухов, да и, откровенно говоря, место на полу сложно назвать спальней.       Сил больше не было. Эрвин рухнул на спину. Острый осколок бокала впился в руку. Но эта боль была мелким камешком на дне реки его эмоций. Эрвин чувствовал слишком много. Он поднял руку и погладил Кристину по спине, оставляя на белой коже тонкую красную линию. — Извини, — тихо, — я тебя испачкал.       Густав вытащил обмягший пенис и осмотрелся. — Я любил эти бокалы.       Смех.       Кристина прижалась к мужу, крепко обнимая его.       Эрвин чувствовал вкус, тепло её тела и резкое одиночество. Пустоту, которую никак бы не смог исцелить секс.       Кристина встала и, обходя осколки, торопливо вышла из комнаты. Через пару минут тишины послышался плеск воды. Густав, встав на колени, осторожно собрал стекло. — Не жалеешь? — Нет, — честно произнёс Эрвин. — Всё было… — Как надо? — усмехнулся Густав. — Да. Да.       Густав распрямился, бросил скатерть с осколками на стол. Затем наклонился за одеждой. — Но наши взаимоотношения и то, что я говорил тебе прежде, — Эрвин застегнул брюки и застыл, держа в руке рубашку, — не изменилось. — Разумеется, я не ждал предложения руки и сердца. — Густав. — Святая Мария, что?! — Ву, громко вздохнув, обернулся. — Ты мог бы не говорить всё это. Я вижу реальность лучше многих, несмотря на свой глаз.       Это напомнило Эрвину кое-что. — На улице ты сказал, что чувствуешь что-то за Стенами. Не мог бы ты?..       Густав провёл ладонью по лбу, убирая с лица кудри. — Ты не поверишь мне. — Почему же? — Эрвин не сдержал ироничного тона: — Мы сегодня даже целовались. Вдруг случится новое чудо? — Серьёзно?       Молчание. — Я очень близок со смертью, — Густав сел на край стола. — Я видел её лицо. — Если это метафора, то… — Эрвин, блять, какая метафора? Я смотрел в лицо смерти и чувствовал намного больше, чем кто-либо. Я… — Густав коснулся тыльной стороны ладони Эрвина. — Знаю, что людей в мире больше, чем ты представляешь. Потому что чувствовал их жизни и смерти. Понимаешь? — Нет.       Густав засмеялся. — Вот и хорошо. — Ты странный, — констатировал Эрвин.       Ву кивнул после короткой паузы, а потом опустил руку на плечо Смита и сжал. — И мы целовались, — слишком уж нагло. Эрвин невольно закатил глаза и отступил.       В зал, поправляя воротник домашнего платья, вошла Кристина. Волосы её, немного влажные и пушистые, напоминали золотую фату. Эрвин невольно залюбовался, позволив себе гордую мысль о том, что сегодня он владел этой женщиной. — Мне пора идти, — бросил не без сожаления.       После случившегося мир вне этого дома казался ему блеклым. А завтра — бойня. — Я провожу, — Кристина указала мягким жестом руки на дверь.       Эрвин немного задержался. Глянул на Густава. Тот сидел на краю стола, весёлый и в целом довольный жизнью. Эрвин тяжело вздохнул, поднял с пола пиджак и двинулся к выходу.       У порога Кристина взяла его за руку и развернула к себе. Встала на цыпочки, и на Эрвина вновь накатила сладкая волна фруктового аромата, когда Кристина поцеловала его в уголок губ. — Спасибо за всё, Эрвин. И удачи вам завтра.       Он легко сжал её ладонь. — Если вы ещё планируете спать, добрых снов, Кристина.       Она кивнула. Дверь с тихим щелчком отворилась. Эрвин ступил на улицу, с шумом втягивая воздух. Небо уже стало предрассветно синим. — Эрвин.       Остановился. — Слушаю. — Знаете, командор, я очень люблю цветы. Особенно оранжевые лилии, — Кристина сделала шаг назад, намереваясь закрыть дверь. — Грустно только, что они порой сильно пахнут, и их нельзя держать в доме.