Свято место.

      Саша еле затормозила, цепляя крюки троса за крышу, и пролетела чуть дальше — почти за край, чтобы остановиться и с ужасом глянуть вниз.       Широкая улица превратилась в руины. Здесь и раньше было не особо благоустроено, а сейчас большая часть домов представляла из себя груду камней. И везде глубокие вмятины — следы битвы титанов. Саша почувствовала лёгкое головокружение. Она устала. Морально и — что сейчас важнее — физически. Громовое копьё оказалось тяжёлым и тянуло вниз, в животе скрутило от волнения, а глаза слезились из-за стоящей вокруг пыли.       Последние несколько часов казались вечностью. И в тоже время Саша понимала, что они пролетели как миг.       Она помнила, словно это было только что, как увидела перед собой заброшенную Шиганшину. Не будучи здесь рождённой, Саша всё равно ощутила щемящую сердце грусть от вида уничтоженных домов, пустых улиц и ветхих следов минувшей человеческой жизни.       Закрыть дыру, уничтожить титанов, ждать атаки со стороны, приготовив копья… План Эрвина, разработка майора Ханджи и ум Армина — разве что-то могло пойти не так?       Господи, это же Разведка.       Всё.       Саша сглотнула. Очень хотелось умыться. Вся кожа была словно липкой от пота, пыли и дыма. А ещё иногда трудно было сосредоточиться, и перед глазами будто шли помехи.       После взрыва стало ещё хуже. В ушах гудело от грохота, а голова вдруг стала совершенно пустой. Ни одной мысли. Только слепое подчинение массе: Саша внимала командам и передвигалась с остальными, как часть роя.       Её позвал Конни — надо идти дальше, найти остальных. Саша кивнула и бросила взгляд на северо-запад: красная крыша чуть повыше, здание выглядит более-менее целым. Оттуда можно будет оценить обстановку вокруг и постараться найти остальных.       Саша замешкалась всего на секунду, и вспышка головной боли заставила её зажмуриться. Лестница, у которой нет ни конца ни края. — Саша, идём!       Рядом что-то с грохотом рухнуло, и Саша почувствовала, как её оттолкнуло в сторону. Она ощутила движение титана кожей. Нерасторопное, но такое опасное, что даже закрытая внутри своих воспоминаний, Саша испытала ледяной ужас. — А меня зовут…       Как же?       Саша сжала зубы до скрипа. Она пыталась раскрыть глаза, понимая, что нужна здесь, но странные воспоминания словно затягивали её. Конни прижимал её к земле, и Саша чувствовала, как он дрожит. Взбудороженная пыль лезла в нос, мешая дышать. Конни резко поднялся и потянул Сашу на себя, — как раз вовремя, через секунду в них больно брызнул град мелкого щебня. Звякнул клинок и задребезжал выпущенный трос. — Саша, чёрт возьми, — за руку больно потянули, и она вместе с Конни резко полетела вверх.       И всё вспыхнуло ярким красным светом, да так горячо, что Саша сперва подумала, что снова взорвался Колоссальный. Но Конни стоял рядом и тяжело дышал. — Что с тобой?       Саша провела ладонью по лбу. Она словно вернулась в то странное место, снова ступила на лестницу. Может, остатки кодероина ещё не вышли из организма? Ей предлагали остаться, переждать вылазку в лазарете, но Саша чувствовала себя бодро и не видела в этом смысла. Её показания были в норме, доктор Штерн сказал, что она «в целом здорова, что для солдата чудо». Откуда тогда эта вспышка? И почему сейчас?..

***

      В комнате было душно, и Гретхен, ещё даже полностью не проснувшись, подумала, что надо открыть окно. Но вставать не хотелось. В постели было так уютно, что проще задохнуться, чем вылезти из-под тяжёлого одеяла.       Внизу скрипнула тихонько дверь. Гретхен зевнула во весь рот и перевернулась на другой бок. Ступеньки хрипло вздыхали при каждом шаге, но Гретхен, снова падая в сладкий сон, ничего не слышала.       Только, когда кто-то сел на край кровати, и старый каркас скрипнул, Гретхен испуганно распахнула глаза. — Привет.       Этот была тень. Тень, которая по странному умыслу судьбы, двигалась и говорила. Тощее тело, словно выструганое из дерева; вытянутое серое лицо, глаза на котором казались двумя выпуклыми шарами; крупный череп с ёжиком коротких волос; тряпки вместо одежды; старое чёрное пальто, как на вешалке, висело на костлявых плечах.       Гретхен приподнялась на локтях. Это ведь сон?.. От тени пахло гнилью и кислым потом. Совершенно людской запах. — Твой блокнот, — прошелестела тень, следя за взглядом Гретхен, — на столе. Но он нам не нужен. Я сама буду говорить.       Девушка?       Гретхен нервно облизнула губы. Кто-то из людей Густава? Нет, вряд ли. — Хотя-я-я, — тень приложила руку к лицу, и Гретхен увидела сбитые костяшки пальцев, — меньше всего я хочу говорить. На улице хорошая погода, Гретхен, хочешь посмотреть?       Захотелось вжаться в кровать. Стать второй простынью. Когда девушка резко встала, нависнув над Гретхен, словно ива, Альбур наконец ощутила страх. Не просто удивление или непонимание, а настоящий страх. Словно что-то медленно, но беспощадно проникает под кожу и давит на все органы, полностью отключая рассудок.       Она всегда полагала, что ничего, кроме Густава, не боится. Но сейчас, вжимаясь лопатками в подушку, Гретхен понимала, что дрожит от настоящего ужаса. — Идём!       Костлявые пальцы вцепились в рыжие кудри и потянули вверх. Гретхен зажмурилась от боли и двинула ногой наугад, — мимо. Только пальцы сжали сильнее. — Вставай, а то вырву их.       Было больно, очень больно. Гретхен очутилась внутри своего бесконечного кошмара, где кто-то из прошлого таскает её за волосы и смеётся.       Она поднялась. Лямка ночной сорочки поползла вниз с плеча, и только Гретхен двинула рукой, чтобы поправить её, как волосы потянули сильнее. — Не прячь своё тело от меня, — шёпот в самое ухо. — Ты вся моя.       Её дёрнуло вверх, как марионетку, и Гретхен встала. Она была ниже девушки, но намного крупнее. Гретхен подумала, что может напасть на неё и хотя бы попытаться повалить на пол. Но рука, сжимающая волосы, потянула в сторону окна. Она, спотыкаясь, шла к окну, и в плохо освещённой комнате, видела то тощие голени девушки, то босые чёрные пятки.       Город только просыпался, и по улице неторопливо катилась телега с собранным мусором. Вид был так себе, но странная девушка размашисто облизнулась. — Красиво, да?       Гретхен не понимающе отвернулась от окна. — Красиво? Скажи мне, это красиво?       Мотнула головой. Это было никак. Обычно. Серый унылый пейзаж, к которому привык каждый житель города. — Мне кажется, — девушка судорожно вздохнула, — это очень красиво. Но у меня не было этого. — Она прижалась лбом к стеклу. Её лицо в искажённом отражении было светлым и совсем юным. — Я ничего не видела.       Её голос стал таким тихим и грустным, что Гретхен испытала странное недоумение и даже жалость.       Всего несколько секунд незнакомая девушка была вполне настоящим человеком, печальным и одиноким. Мгновение до тех пор, пока она резко не обернулась и не дёрнула волосы Гретхен на себя.       Обе упали на пол. Гретхен почувствовала, как больно ударяются колени о деревянные доски, и прикусила губу. А потом всё вернулось к голове. Кожу словно жгло. Волосы потянуло вверх, и Гретхен попыталась вырваться, но тут же раздался громкий треск. — Я вырву всё. Вырву! Слово даю!       Гретхен испуганно сжалась на полу. Было больно даже думать. Волосы, собранные в кулак, натянуты как тетива лука. Одно движение, — их вырвут с корнем.       И девушка сделала шаг. Гретхен беззвучно вскрикнула и покорно поползла следом. Её тащили из комнаты, как тяжёлый мешок. Тонкая ткань сорочки цеплялась за шершавые доски пола, а гвозди царапали кожу. Но всё это никогда не сравнится с болью головы. — Ты забрала у меня, а я заберу у тебя.       Перед лестницей девушка остановилась. Гретхен почувствовала, как её пальцы чуть ослабили хватку. — Я никогда ничего не видела. Никогда! Ничего! Ты, — тихое шипение у самого уха, и волосы снова стянули, — хотя бы знаешь, что это такое?       Гретхен попыталась вскинуть взгляд, но боялась даже смотреть. Она подумала ухватиться за угол стены, но девушка словно прочитала мысли и резко дёрнула волосы на себя. — У меня были тоже длинные. Я носила ленты и заколки. А теперь посмотри на меня. — Гретхен зажмурилась. — Смотри же. Старуха сбрила мне всё под корень.       Пальцы на миг разжались, и Гретхен облегчённо вздохнула. Всё прекратило своё кошмарное существование, погасло, оставив её одну. В скулу впечаталось что-то острое. Гретхен распахнула в ужасе глаза, чувствуя, как собственное дыхание больно застревает в горле.       Она не верила, что это правда происходит, что это не продолжение сна. Откуда взялась эта девушка, что за бред она говорит? Гретхен выгнулась в пояснице, пытаясь вырваться из чужой хватки, но получила в ответ только рычание. — Дёрнешься снова, — разобью тебе голову. Хотя, — Гретхен вздрогнула, когда девушка нагнулась и прижала свой лоб к её. — Я всё равно это сделаю. И это будет честно.       Крепче сжала пальцы, натягивая рыжие пряди как поводья. Кожа головы пылала от боли, а внутри всё становилось словно тяжёлым. Гретхен не могла думать, ей казалось, что ещё мгновение и она зарыдает. Но что-то удерживало её в здравом уме. Быть может, страх шептал ей, что если она потеряет остатки контроля, то ей очевидно конец. Никто не придёт и не спасёт её, благородно сверкнув клинком. — Твоя жизнь взамен моей — что может быть честнее? Тем более так уже было.       Гретхен уставилась на девушку. Сколько ей лет? Возраст определить невозможно, да и голос довольно низкий, но иногда проскакивали звенящие истеричные нотки. Ей было нужно спросить хоть что-то, найти способ написать. Может, это отвлечёт хоть ненадолго и?.. — Я вижу всё по твоему тупому лицу, — вскрикнула девушка и, Гретхен зажмурилась от боли, когда её голова впечаталась в угол стены. Кожа на щеке тут же треснула и закровила. — Я знаю тебя очень хорошо, потому что в отличии от тебя не тратила время зря, — ещё удар, и всё поплыло перед глазами, — я всегда знала, зачем мы существуем, и терпела. А что делала ты? Что ты делала, пока я жила как животное? Что ты делала?!       Гретхен перестала слушать. Тонкая струя крови медленно текла по лицу. Голова раскалывалась на части, а на щеке уже пух синяк. Но мысли вдруг стали чёткими, словно их промыли сточной водой.       «Она меня убьёт».       И никто не спасёт. Гретхен умрёт этим утром у себя в магазине, как всегда и думала. Одинокая и слабая. Умрёт среди мёртвых цветов. Покроется пылью и мхом. Никакой возможности спастись. Даже на помощь не позвать. Безмолвна как трава.       Ей вдруг стали безразличны слова девушки и даже кто она. Всё угасло, осталось лишь осознание скорой смерти.       «Я не могу умереть здесь», — и мысль была такой яркой, что Гретхен показалось: это ещё один удар. Ей стало так больно, что заслезились глаза.       «Я не хочу умирать».       Она выгнулась до хруста и толкнула девушку ступнёй. Та только вскинула безволосые дуги, на месте которых обычно у людей брови, и наклонила голову. — Прекра…       Плевок получился неплохой. Белая слюна медленно сползала по лицу, и девушка вдруг застыла, точно это застало её врасплох. Гретхен вскинула руки и вцепилась в пальцы, сжимающие её волосы. Тонкие, но держали, как стальные. Отцепить сразу не получилось. Вторая рука девушки резко опустилась на шею, сдавливая горло и пригвождая к полу. — Нет. Нет!       Гретхен смотрела снизу-вверх сквозь поволоку слёз. Хватка в волосах ослабла, но теперь рука опасно сжимала её горло. — Нет! — снова закричала девушка, осматривая Гретхен совершенно безумным взглядом. — Только не так. Не вынуждай меня.       Этот крик, отчаяние и дрожь в голосе заставили Гретхен придти в себя. Она сморгнула слёзы и уставилась на девушку, сидящую сверху. В выпуклых глазах читался страх. Разве власть сейчас не у неё? Чего боится человек, сжимающий горло жертве? — Не так… Это неправильно.       Заметив сомнения во взгляде, Гретхен поймала момент и со всей силы толкнула девушку назад. Та поддалась, словно и не собиралась сопротивляться. Секунда, и Гретхен уже неслась вниз по лестнице. Она не знала, что делать, но мысль выбежать на улицу казалась самой правильной. Толкнула бедром столик, чуть не повалилась на пол. Голова так болела, что все предметы в помещении, казалось, двигались в беспорядочном ритме, атакуя со всех сторон.       На неё упало что-то тяжёлое и потянуло назад. Столкнувшись с полом, Гретхен кое-как обернулась через плечо. Девушка вцепилась в её сорочку и тянула на себя, натягивая ткань до скрипа. До двери всего несколько шагов. Гретхен привстала на четвереньки и попыталась доползти. Но её тянуло назад так сильно, что, казалось, она всё время стоит на месте. Сильные руки развернули её и больно опустили на лопатки, прижимая к деревянному полу. — Я сказала: нет!       Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Гретхен знала, что её отсюда не выпустят. И как бы сильно не хотелось выжить, ей никогда не одолеть этот безумный взгляд. В этих глазах не было ничего, что могло бы обещать помилование. Её убьют без всякого сожаления.       Но… если существует выбор, что выжить могла только одна, то должно ли быть такое сожаление у Гретхен?       От этих мыслей головная боль превратилась в фоновый шум. Гретхен бросила взгляд в сторону. Совсем рядом стояла центральная витрина, и если бы дотянуться до ящичка под ней… Это было бы жестоко, но очень правильно.       Руки сжали её плечи, придавливая к полу. Судя по всему у девушки не было оружия, и Гретхен не понимала, как её хотят убить. Учитывая этот странный блеск в глазах, вряд ли ей уготована быстрая смерть. Её раздерут, как обещали, на части, превратят в отдельные клочки, вывернут кости, убьют — и это для страшной гостьи самая честная сделка.       Ящик под витриной. Меньше полуметра. Надо достать.       Гретхен невольно поскребла ногтями по доскам пола. Не дотянуться. Кровь на щеке запеклась и неприятно стянула кожу. — Я не могу, — вдруг сказала девушка очень тихо и прижала ладони к лицу. — Ну почему всё так?       Гретхен замерла. — Я должна убить тебя, потому что так нужно, так правильно… Но я не могу, и хватит на меня смотреть, — в голосе послышались рыдания.       Это было ужасно. Только Гретхен решила, что её смерть неминуема, как случилось это. Девушка сидела сверху, закрывая лицо и плакала. Она выглядела в миг такой маленькой и хрупкой, что именно это и показалось Гретхен страшным по-настоящему. Сердце стучало так сильно, что болели рёбра.       Это всё обман. Эта девушка сумасшедшая. Она вломилась в чужой дом, напала, угрожала убийством. Она меняет эмоции за секунду, и от неё не ясно чего ожидать.       Поэтому всё это не имеет смысла. Через секунду она снова может вцепиться Гретхен в горло. Разве эти слёзы могут стоить жизни?       Гретхен толкнула девушку и доползла до центральной витрины. Слёзы мешали ей видеть, но сдвинув деревянные счета, она кое-как нащупала рукой выдвижной ящичек.       Он должен быть здесь. Просто обязан.       Девушка убрала руки от глаз и с удивлением посмотрела на Гретхен. Её лицо тут же исказилось, и она, не вставая с четверенек, прыгнула вперёд.       Мгновение. Пропущенный удар сердца.       Крышка распахнулась с тихим щелчком. Рукоять легла в ладонь непривычно мягко.       Во взгляде девушки на секунду вспыхнуло непонимание, тут же уступившее место страху. И Гретхен, закрыв глаза, нажала на курок.       В лицо брызнуло что-то горячее и мокрое. Глаза открывать не хотелось. Она тогда промахнулась и задела Эрвина, но сейчас, при таком-то расстоянии, попал бы даже слепой.       Вокруг стояла полная тишина, и стучало очень громко только одно сердце. Гретхен знала, что когда раскроет глаза, то увидит кошмар, который сотворила. И ей было страшно от того, что даже мысль о спасении не помогала ей взглянуть на дело своих рук.       Колокольчик на двери звякнул, и сердце Гретхен в ужасе рухнуло в пятки. Она обернулась, распахивая глаза, и встретилась с удивлённым взглядом Сидни.

***

      Вначале мир был огромен. Его масштаб, представший перед глазами, поражал воображение, и пришлось даже приказать себя собраться. Не стоит командору тратить драгоценное время на созерцание. Потом всё сузилось до прямого взгляда по зелёному полю, до ветра, из-за которого слезились глаза, до вздрагивающих ушей коня. До обезьяньей морды титана.       Он помнил этот день рванно. Трост, ставший родным, мелькнул в памяти, оставляя счастливые лица людей. Лес, погружённый в предрассветную мглу. И потом освещённая первыми золотыми лучами Шиганшина, красные крыши которой были похожи на мухоморы. Нелепые мгновения ненормальной радости.       Он, кажется, стоял на Стене, оглядывая местность. Тело налилось яростью и желанием закончить эту вылазку так сильно, что колени словно окаменели. Всё тело было как штырь.       Страх.       Паника.       Удушье.       Было что-то ещё?       Разве жизнь не должна мелькать перед глазами со всеми подробностями? Или он ещё не?..       Они были в ловушке.       Это почти идеальна комбинация, из которой никогда не выбраться, если не устроить гамбит. Надо чем-то пожертвовать ради преимущества.       Кто, как не он, может, это сделать?       Страх.       Паника.       Удушье.       Я не хочу умирать.       Мир всегда был таким большим? Город разваливался на части. Поле, усыпанное раздробленными телами. Эти мертвецы — его товарищи или его жертвы?       Паника.       Почему он решил, что его мечта достойна того, чтобы кто-то умирал за неё? Или, что он вдруг стал бессмертен? Мир сузился до бескрайней дороги вперёд. Оказывается, что когда ведёшь самого себя на смерть, то путь кажется бесконечным. Была ли эта вечность перед глазами его товарищей?       Удушье.       Жизнь погибших бессмысленна?       Мгновение совершенной тишины и адская дробящая боль.       Он хорошо помнил, как снова появились звуки. Это были птицы. Святая Мария, они чирикали на месте этой бойни.       Птицы, Мари.       Что ты скажешь, узнав, что меня больше нет?       Потом всё снова исчезло. Мир стал крошечной чёрной точкой, что постоянно пульсировала и наливалась болью. Он хотел снова слышать пение птиц, но боль была такой страшной, что заглушала всё остальное. И вообще ничего остального уже не было.       Почему нет никакого белого света, всей жизни перед глазами и долгого коридора, в конце которого огромные златые ворота? Нет ни улыбок друзей, ни горящего пламени, ни котлов и ни облаков. Только кружи́тся в темноте перед глазами бантик на фартуке официантки. — Сокрушить титанов может лишь демон.       Всё резко задрожало. Сердце гулко ударило пару раз.       Было безобразно шумно вокруг. И давило со всех сторон, а боль была такой сильной, что смяла его личность до ничтожно малого, как бумажку в кулаке. Куцые воспоминания, мелькающий свет, звук. — Рано или поздно все, кого мы любим, умирают.       Он видел, как белый свет, который тоже казался умирающим, плавно тух в темноте закрытых глаз. И тело казалось таким тяжёлым, что и не его вовсе. Ничего уже не двигалось, и даже мозг не желал подавать сигналы. Дыхание было хриплым и неровным. Он угасал, как свеча. Только сознание всё еще тлело в нём, распознавая странный мир вокруг.       Папа сказал бы… папа… Где ты, папа? И где был он сам?       Вспышка боли пронзила всё тело. Это было невозможно. Не пошевелиться, не попросить о конце. Абсолютный вакуум, в котором ещё дрожало угасающее сознание.       Что-то холодное коснулось руки. И он почувствовал, что боль ушла, исчезла, словно её никогда не было. Мир вдруг стал предельно ясным, как дважды два. От человека, что держал его руку, шло живое тепло, но с другой стороны было что-то другое. Он медленно поднял тяжёлые веки, зная, что увидит.       Августа сидела перед ним на корточках, опустив ладони вниз. — Я умираю, — горько сказал он, почему-то точно зная, что услышит его только она, и что вообще он сможет это сделать. — Да, — она улыбнулась, но не довольно и не счастливо, а скорее ласково. — Я тебе говорила.       Он пошевелил языком во рту, чувствуя, как тело снова наполняется острой болью. Даже не усилием воли, а на фантоме этой воли вскинул руку вверх. Августа наклонилась к нему и, заведя свои длинные волосы за ухо, прошептала: — Я принимаю тебя.       И Эрвин Смит умер.

***

      Его гладил по волосам ветер. И в этом жесте было столько печали, что себе Леви не забрал ничего.       Ханджи сидела на коленях, ещё держа ладони на висках Эрвина. Рядом шумели солдаты, путая горький смех и слёзы, словно простых слов резко стало для них мало. Леви не взял себе ни буквы.       Внизу трещали доски разрушенных домов, и дымились разрубленные тела титанов. Шиганшина походила на заражённую рану, из которой сочился гной. Леви не чувствовал боли.       На лице засохла кровь. Руки немного дрожали от того, что он до сих пор сжимал клинки. Перед глазами всё вертелось и почему-то всегда замедлялось на зрачках обезьяны, а затем ускорялось на стеклянном взгляде Эрвина. Леви не хотел ничего больше видеть.       Он встал и, чуть хромая, подошёл к краю крыши. Сердце стучало непривычно быстро. Всё вокруг казалось приглушённым фоном для этих ударов. Леви не понимал зачем.       Огляделся вокруг, собирая взглядом остатки Легиона — хватит двух рук, чтобы сосчитать; и посмотрел наверх.       Небеса были оранжевыми.

***

      Они сидели прямо на улице, прекрасно зная, что их столик, выставленный посреди дороги, будут обходить стороной. Астрид, хоть и гостья, была не привередлива в еде, напекла румяных пирожков и разлила по старым бокалам вишнёвого сидра. Было ещё до полудня, а от лёгкого хмеля старушка стала непривычно весела. Смотрела на свой крошечный домик единственным зрячим глазом и улыбалась, как может только довольная хозяйка. — Ты её упустила, — вздохнула Августа, и тонкая ткань чёрного платья еле заметно зашевелилась, словно клубы дыма. — Не подскажешь ли, как давно? — Когда увидела в ней душу, — настроение тут же улетучилось. — Она была готова, и ты не можешь спорить. — Душу, — усмехнулась Августа. — Тебе ли не знать, что такое увидеть невозможно. Но я понимаю тебя и согласна на этот ответ.       Астрид немного помолчала, опустив взгляд. Августа тихо мурлыкала какую-то песенку, но старуха никак не могла разобрать, да и в музыке ничего не понимала. Только заметила, какой простой была рифма «восемь — словим», словно стишок придумала ребятня. — Жалко девочек, — вдруг сказала Астрид. — Всех не пожалеешь. — Да я ж привязалась…       Августа повернула голову и немигающим взглядом уставилась на собеседницу. — К кому из них? И как… — она резко замолкла. Вскинула голову, словно прислушиваясь. А потом кивнула, поднеся ладонь к впалой груди. — Я принимаю тебя. — Что? — испуганно дёрнулась Астрид, но глаза Августы были серыми как туман. — Я принимаю тебя. Я принимаю тебя.       Она повторяла это много-много раз и всегда прижимала руку к груди. Когда закончила, надолго замолчала. — Как же много людей померло-то, — вздохнула Астрид и потянулась за пирожком. — Храни Сина их души.