50 оттенков рыжего

      Накахара вертится перед зеркалом полчаса, удостоверяясь в том, что выглядит неотразимо. Зачем? Просто так. На нём, если можно так выразиться, просто охуительно хорошо сидят чёрные обтягивающие джинсы от «Levis», и он их просто обожает. Прозрачная розовая рубашка-поло, купленная на размер больше в «Lacoste», свободно висит на парне, а расстёгнутые пуговицы воротника открывают обтягиваемые белоснежной кожей острые ключицы. Рыжий закалывает себе низкий хвостик, который небрежно укладывается рукой на левое плечо и остаётся незамеченным, потому что сам Накахара в данный момент возится с кожаным браслетом, пытаясь самостоятельно нацепить на руку. В итоге ему на помощь всё-таки приходит Акутагава, который тихо возмущается, что они, между прочим, опаздывают, но Чуя искренне не понимает, куда им спешить. Он накидывает на плечи лёгкий синий кардиган в белую крапинку, который ему безумно нравится. С поясом парень решает не париться, поэтому просто завязывает его слабым бантиком сзади. К тому же, Накахаре нравятся очки, поэтому он открывает один из нескольких футляров, лежащих в отдельном шкафчике, и выбирает круглые очки с тонкой чёрной оправой, просто потому что ему хочется. Он прекрасно видит, но, едва завидев эти очки в оптике, не смог не купить их.       В принципе, сам он выглядел вполне себе прилично. Парень регулярно ходил проверяться к окулисту, и пока тот уверял его, что он прекрасно видит и очки ему не нужны. А вот Рюноскэ в очках нуждался, как в кислороде, когда садился за ноутбук. Его глаза с молниеносной скоростью краснели, когда он часами залипал на видео с кошками, забыв надеть очки. Чуя пытался следить за ним, но, честно говоря, не всегда успевал. Сам Акутагава не видел в этом проблемы — раз не нужно писать статью, значит, в очках нет надобности. Зрение у Рюноскэ начало портиться ещё в 9 классе. Опекунам, чем быстрее взрослел Рюноскэ, тем быстрее становилось на него всё равно. Поэтому родителям Чуи пришлось платить ещё и за очки Акутагавы, потому что сам Чуя на два дня заперся в своей комнате без еды и воды, объявив голодовку. Боже, сколько нервов тогда измотала себе Коё? Чуя не был трудным ребёнком, совсем нет, но вот упорным — да. Глядя на него, возникало чувство, что он поднимется к самому кратеру активного вулкана, просто чтобы своими глазами взглянуть на извергающуюся лаву. Даже, если его это убьёт.       Накахара нагло ухмыльнулся сам себе в зеркале. Он несколько минут стоял перед зеркалом и поливался дорогим одеколоном, подаренным ему отцом, чтобы скрыть свой запах. Ему не хотелось принимать таблетки или ставить уколы, но по одному уколу они, с Рюноскэ, друг другу вкололи, дабы перестраховаться. Омега в баре — лёгкая добыча для пьяных альф. Может быть, Чуя смог бы отбиться, но Акутагава — никак. Он был слаб телом, но силён характером. Так себя любил описывать Рюноскэ, начитавшись каких-нибудь рыцарских романов. На самом деле, Рюноскэ в самом деле лучше было не злить. Одним взглядом, казалось, он мог прожечь дыру в человеке. К тому же, Акутагава в прошлой жизни определённо был кошкой — однажды он набросился на Чую, когда они поссорились, поцарапав ему лицо. Они так и помирились — несколько минут одурело катаясь по полу с боку на бок, заливисто смеясь.       Чуя до последнего считал себя альфой. До того момента, как началась течка. Накахара тогда даже не понял, что это с ним. Желудок жутко скрутило, а в самом низу живота будто затянулся толстый узел. Внезапно, до нервной дрожи захотелось, чтобы его выебали, как последнюю шлюху. Такие мысли Накахаре не понравились — ему же, чёрт подери, было всего 16, когда началась течка. Тогда мать объяснила ему, что такое будет происходить каждые полгода, а Чуя чуть не вскрылся от горя. В каком смысле? У него — течка? Тогда рыжеволосый не пошёл в школу. Он чувствовал себя настолько подавленно, что даже не смог выйти из комнаты. Мать дала ему обезболивающее, поэтому парень просто лежал, согнув ноги в коленях, и не выходил из комнаты весь день. Рюноскэ искренне ему сочувствовал, когда узнал об этом. Тогда Чуя всеми силами начал это скрывать. Никто, кроме него самого и Акутагавы, не знал об этом. Так продолжалось до их поступления в университет. Тогда уже Накахара смирился со своей участью являться омегой, ведь ему самому, в каком-то смысле, хотелось отношений и любящего его альфу. Вообще, такое было далеко не в характере Чуи, но маленькая омега, сжавшаяся внутри него, упорно требовала своего, а Накахара просто не мог ей отказать — ну, а что он сделает? Ничего уже не изменить, омега — не диагноз, а у него ещё вся жизнь впереди. Поэтому Чуя поднимался с колен и упорно шёл вперед, добиваясь всех поставленных им целей. Ему нужно было это. Ему нужен был успех. В любом деле, за которое он брался, парню необходим был стопроцентный результат. Таким он был по характеру, с самой начальной школы ставя себе планку, ниже которой, он не смел опускаться ни на миллиметр.

flashback

      У Накахары в самом деле было много друзей. Ну, они себя ими считали, но Чуя был уверен лишь в одном Рюноскэ. Однако же, брюнет жил далеко от дома его родителей, а у соседей был сын. С ним Чуя общался довольно долгое время. Вообще-то, их общение началось в тот момент, когда Накахара случайно забросил мяч в соседний двор. Мальчику тогда было 9 лет, ему не составило труда найти неприметную дырку в заборе и пролезть на чужую территорию. Не то, чтобы он был очень худым и хилым, наоборот же, рыжий был ловким и миниатюрным, что нередко спасало его в школьных драках. Тогда он впервые встретил его — столкнувшись нос к носу, схватив один мяч с противоположных сторон. Когда взгляд голубых глаз метнулся на лицо напротив, Чуя навсегда запомнил этот добрый, слегка испуганный взор зелёных глаз, которыми смотрел на него новый знакомый. Тогда, немного резко отодвинувшись, скорее от неожиданности, нежели от испуга, Накахара тщательно изучил внешность неизвестного. На мальчике была длинная рубашка с рюшами и синий пиджак, застёгнутый на четыре пуговицы, а пятая, в самом низу одеяния, оставалась расстёгнутой. Чёрные волосы были собраны в короткий жиденький хвостик, который был на удивление длинным, и водопадом струился по узкому плечику мальчика. И если Чуе мать закалывала отросшую прядь простой заколкой, неаккуратно уложив на плечо, то у этого мальчика хвост был подвязан синим бантом в цвет пиджаку, а волосы тщательно расчёсаны. На чистом личике краснели маленькие узенькие царапинки, видимо, оставленные ветками кустов, в которые он полез, заметив мяч Чуи. Сказать, что Накахара удивился — всё равно, что ничего не сказать. Мало того, что на улице была жара, так какой среднестатистический девятилетний мальчик выглядит так опрятно? Чуе новый знакомый казался пришельцем.       — Здравствуй, ты из соседнего дома? — тихо спросил незнакомый мальчик, во все глаза глядя на Чую, будто это он был иноземным гостем.       — Э-эм, да, я из соседнего дома, и это мой мяч. — кивнул Чуя, слегка кривясь.       — Ой, извини пожалуйста. — мальчик протянул рыжему мячик, и тот поспешно забрал его. Однако расходиться они не особо спешили — просто стояли друг напротив друга, рассматривая и изучая.       — Меня зовут Чуя Накахара. — «Плевать, будь что будет, он не выглядит недружелюбно, значит ему можно сказать, — подумал Чуя, вытягивая вперед руку в приветственном жесте, — Мне 9 лет и я живу в соседнем доме, так что мы, фактически, соседи.       — Меня зовут Макото Ивасаки. — мальчик пожал Чуе руку и отстранился. — Мне тоже 9 лет и мы, фактически, соседи.       Мальчики рассмеялись. Накахаре показался просто удивительным контраст между его смехом — громким и заливистым, и смехом Макото — тихим, словно звон колокольчика. Поскольку Рюноскэ сегодня остался дома из-за жуткой жары и не пришёл, а Чуя просто баловался с мячом в одиночку, он решил, что было бы неплохо поближе познакомиться с этим мальчиком.       Накахара всю жизнь был неисправимым экстравертом, потому и решил, что это будет хорошей идеей.       — Макото-кун, не хочешь сыграть со мной? — Накахара выпалил это, подкидывая мяч вверх, а затем ловя его руками. Учитывая то, что они стояли среди яркой зелени листьев, высоко мальчику его подкинуть не удалось.       — Извини, Чуя-кун, но мне нужно тренироваться в игре на фортепиано, я не могу отвлекаться. — тихо пробубнил себе под нос брюнет, пряча глаза. — Но ты можешь пойти и послушать как я играю, если тебе, конечно, хочется…       — А давай! — без лишних раздумий согласился Чуя. — Я никогда не умел играть на фортепиано, но моя мама часто играет что-нибудь, когда у неё есть свободное время, поэтому я буду рад, если ты мне сыграешь!       — П-правда? — зелёные глаза в тот же миг распахнулись и засветились неисчерпаемой радостью. — Тогда пошли, здесь очень жарко. — мальчики направились в дом Ивасаки, а Накахара так и оставил мяч в кустах, кому он нужен, по пути домой заберёт.       Оказывается, Макото живёт не в доме, а в каком-то особняке! Чуя до сих пор помнит эти высокие потолки и просторные комнаты. Как ни странно, холл был просто длинной узкой комнатой, в конце которой стены исчезали и появлялись два больших пространства — огромнейшая гостиная (Честно, Чуя таких больших гостиных нигде не видел!) слева, а столовая, которая, в принципе, не сильно отличалась размером, справа. Между этих проходов комната продолжалась, а уже в самом конце, в небольшом углублении, стояло большое пианино и высокий стульчик. Макото резво забрался на него, открыл гаммы и сосредоточился. Чуя сел с краю, не задевая клавиш, приготовившись слушать. В этот момент мальчик начал играть.       Чуя чуть не упал с края инструмента. Макото был настолько сосредоточен, что глаза только и бегали по гаммам, не замечая ничего вокруг. Пальцы будто отплясывали адскую чечётку по клавишам, но при этом музыкальный инструмент издавал такой чудный звук, что кроме него Накахаре не хотелось больше слышать и слушать ничего другого. Ивасаки играл бесподобно. Чуя впервые наблюдал за игрой с таким интересом. Макото не делал лишних пауз, не путался в клавишах, он играл так чисто, как играла матушка, хотя Чуе всю свою жизнь казалось, что лучше неё не умеет никто. Но Ивасаки умел.       С этого момента они частенько стали ходить друг к другу в гости, но если Макото постоянно наблюдал Коё дома у Накахары, то Чуя родителей приятеля не видел ни разу. Мальчик объяснял, что они очень заняты, зарабатывая деньги на их достойное проживание. Но Чуе не было завидно. Тогда он по собственной неосторожности задал ему вопрос: «А ты разве совсем по ним не скучаешь?». В ответ Макото выдохнул тихое «Нет». Но в тот момент, в то короткое мгновение, когда их взгляды встретились, столкнулись, пересеклись, по телу мальчика будто пробежал электрический ток. В глазах Макото читалась глубокая печаль, свежая, ещё не успевшая зажить рана, случайно поддетая чем-то острым. Тогда Накахаре стало так невыносимо жалко Ивасаки, что он чуть не расплакался. Мальчику не нравилось жалеть ни себя, ни других, но перед Макото он не смог устоять. Тогда Чуя мысленно пообещал себе как можно чаще быть с ним, чтобы не заставлять его чувствовать себя таким одиноким. Рюноскэ, конечно, ревновал, но не вмешивался. Если Чуя не может гулять с ним, значит, тот человек для него очень важен. Акутагава видел это по тому виноватому взгляду, которым Чуя смотрел на него из-под длинных ресниц, в очередной раз извиняясь за то, что не сможет погулять с ним.       Это общение продолжалось вплоть до 15-ти лет. Они до сих пор допоздна засиживались в комнате у Макото, разглядывая звёзды в телескоп. Спустя 6 лет Макото нисколько не изменился — те же ярко-зелёные глаза, те же длинные чёрные волосы, которые уже достигали мальчику до лопаток. Накахара иногда шутил про то, что Макото прямо как Рапунцель, сидит в своей башне, да волосы свои расчёсывает. Ивасаки не обижался, но в Чую все-равно обычно прилетала какая-нибудь подушка. Они довольно часто виделись, но у них всегда находились общие темы для разговоров. Накахара любил читать, а у Макото был целый книжный шкаф, заставленный множеством необычных дорогих книг. Честно говоря, Чуе до сих пор нравилось читать, но до сегодняшнего дня, он читал лишь литературу, данную в университете. Сам Накахара, кстати говоря, так и не научился играть ни на каком музыкальном инструменте — в доме родителей до сих пор лежала купленная ему на Рождество гитара. Он, между прочим, даже знал несколько аккордов. Но, как считал сам Чуя, проблема была не в отсутствии таланта, и даже не в лени, а в том, что ему нравилось быть больше слушателем, нежели играющим. Поэтому годы шли, а пыль с гитары смахивалась лишь тогда, когда Озаки чуть ли не бросала в сына табуретку, буквально приказывая ему убраться в своей комнате и чуть ли не насильно всучивала в Накахаровские руки тряпку.       Тогда, в один из самых обыкновенных июльских дней, это и случилось. Чуя как сейчас помнит этот день — стояла такая же невыносимая жара, как и в день, их первой встречи. Им было по пятнадцать, каждый хотел взаимопонимания со стороны родителей. Накахара тогда набил себе татуировку с надписью «Natural» на правом запястье. Кстати говоря, она как тогда там была, так и сейчас осталась. Рюноскэ шутил, что Чуя набил себе именно это слово, потому что в танцах был самым настоящим бревном, вот и клеймил себя «Природным», на что Накахара громко доказывал, что «Natural» переводится также как и «Одарённый», потому он и набил именно это слово. Акутагава на это лишь криво усмехался, но старательно делал вид, что согласен с другом и не имеет ничего против. А вот Макото, хотел тоннели в ушах, однако родители, конечно же, были против. Он жутко завидовал Чуе — тому хоть что, хоть в ушах тоннели, хоть по всему лицу пирсинг. Однажды, Чуя, позвал его в тату-салон, просто потому что хотел посмотреть эскизы татуировок и задуматься о том, чтобы набить и вторую. Тогда, Ивасаки увидел как девушка выходила из тату-салона с огромной татуировкой, представляющей из себя длинный стебель с шипами, начинающийся на предплечье, обвивая всю кожу руки и заканчивающийся на тыльной стороне руки четырьмя маленькими розочками, которые выглядели так, будто вот-вот распустятся. Накахара не останавливал друга, когда тот схватил под руку тату-мастера и затребовал себе такую же татуировку, как у той девушки. Если кто спросит, откуда у них были деньги — Чуе родители и так давали, как никак, они не были бедной семьёй, а о Макото и говорить нечего — родители оставляли ему деньги пачками, но допуская лишь то, чтобы он тратил их на диски с классическими композициями Франца Шуберта*, Георга Генделя*, или других мировых композиторов. Насколько Накахара знал Макото, тому не особо нравилась такая музыка. Чуя бился в истерике несколько минут, когда узнал, что галантный Ивасаки, из благородной семьи, любит метал.       Из тату-салона они вышли довольные — Макото с татуировкой, а Чуя просто был рад за друга. Только не в тот раз. Только не в ту ночь. Когда Накахара подскочил на кровати, словно кошка, услышавшая стук в дверь, от звонка на его мобильный, он даже не сразу сообразил, что произошло. Просто с минуту взбудораженный разум пытался разобрать что-то в неясных тихих всхлипах. В итоге, до затуманенного сознания всё-таки дошло то, что это был Макото.       — Ч-чу-у-уя… — дальше Накахара расслышал только тихий всхлип, но собеседник, видимо, попытался взять себя в руки и продолжил, — С-спас-сибо, сп-пасибо, что ты-ы был со м-мной… Я о-очень р-рад, ч-что м-мы п-познакомили-и-ись… — дальше послышался очередной всхлип и шмыг носом.       — Макото, что такое-то? Ты чего звонишь среди ночи… Ты что там, эм, плачешь что ли? Чё такое то, давай, выкладывай… — Чуя говорил медленно и тихо, однако сдавленный хрип из трубки отрезвил разум на какое-то время.       — Ч-чу-уя, п-прости… П-пожалуйста, п-прости… — послышались короткие гудки.       С улицы Накахара услышал сдавленный крик и треск веток. «Да бля, что происходит-то?» — единственная здравая мысль, пришедшая в голову к Чуе в тот миг. И тогда, он всё понял. Это был Макото Ивасаки. И он плакал. Почему? Он сказал ему, что сегодня приезжают его родители. Родители Макото… Родители Макото, запрещающие ему общаться со всеми, кроме Чуи, к которому он привязался! Родители, да, родители Макото, миссис и мистер Ивасаки, заставившие его окончить музыкальную школу с отличием! Всегда строгие, требующие от Макото чего-то совсем фантастического, не дававшие ему устраивать свою личную жизнь, кормящие его таблетками, пытаясь скрыть то, что он омега, потому что он презентовался немного раньше других. Чёрт, Макото!       Чуя внезапно понял, что у него нет времени. У него совсем нет времени. Парень открыл окно нараспашку, в считанные секунды выбрался на крышу и спустился прямо к высокому дереву, которое всегда помогало ему сбежать из дома. Рыжий огляделся, пытаясь разобрать что-то в темноте. На самом деле, луна этим вечером светила ярко, поэтому район был хорошо освещён.       Он с родителями, жили в богатом районе, потому что работа отца позволяла. Здешние жители не хотели видеть свет фонарей на улице ночью, им не хотелось, как выразилась одна богатая особа, «спать в ночной маске из-за мешающего света фонарей». Накахара тогда еле сдерживал смех, глядя на неё. Да она и не сможет спать в такой маске, она, наверное, и ночью свой макияж не смывает!       Внезапно, внимание парня привлёк слабый огонёк со стороны леска. Они и так жили в самом конце улицы, а дальше асфальтированная дорога заканчивалась, совсем не плавно перетекая в узкую дорожку, ведущую через маленький лесок. Честное слово, он был совсем небольшим, там даже нельзя было заблудиться. Если, конечно, не сходить с тропы. Однако, когда лес внезапно обрывался, открывалась удивительная картина: широкое озеро, где часто купались какие-нибудь головорезы, которые не поленились ради такого пройти целую улицу, обходя стороной дома редкостных буржуев. Чуя как сейчас помнил: он видел это место по новостям, но вот сам там был раза два от силы. Справа, от озера, находилось возвышение, которое заканчивалось так же резко, как и начиналось: простым обрывом. Тогда, телеведущая рассказывала, как один смельчак прыгнул с этой своеобразной скалы прямо в воду и утонул. Коё в тот день прочитала Чуе длинные нотации о том, почему ему никогда не стоит даже пытаться так сделать.       Огонёк всё отдалялся, будто кто-то убегал, стараясь скрыться от чужих глаз. Накахара сам не понял, как оказался около леска, как увидел узкую фигурку Макото, как ринулся за ним, крича во всё горло его имя. Как они добежали до озера, он почему-то, тоже не помнил. Помнил лишь мерцание маленького огонька перед собой, камни и шишки под ногами, об которые он постоянно спотыкался, а ещё ветки деревьев, бьющие в лицо. Он понял, куда направляется Макото, лишь когда они стали подниматься на скалу. Ну, Ивасаки поднимался, а Чуя полз, потому что лёгкие сдавило так сильно, что воздуха уже просто не хватало на большее.       — Макото, нет! — успел выдохнуть Чуя, запуская руку в воздух, пытаясь схватить друга или, может быть, схватиться за него, но последнее, что он увидел, это распущенные волосы Макото, его печальную полуулыбку, которой он улыбался, глянув напоследок на Чую через плечо, и искусанные до крови губы, беззвучно шепчущие «Прости». Чуя не слышал, но он понял. Он понял, что хотел сказать ему Ивасаки. Одно лишь слово будто описало все мысли и чувства Макото. Накахара не мог пошевелиться. Он услышал всплеск воды.       Он умер молча, не произнеся ни слова. Просто задохнулся, разбился о скалы, скрытые под водой, или отходы, оставленные человеком. Неужели Макото всё это время был способен на такое? Накахару насквозь пронзило острое чувство вины. Чуя не смог остановить его, не смог поймать. Он ведь стоял прямо за ним и почти дышал ему в затылок. Почему. Почему? Почему?! Его волосы, его чёрные шелковистые волосы, что в ту ночь отливали чёрным золотом, находились в паре сантиметров от Чуи. Почему он не схватил его за плечо, почему ничего не сказал? Почему он снова повёл себя как последнее ничтожество, почему не спас друга? Почему Чуя Накахара такой никчёмный трус?! Почему он позволил Макото сделать татуировку?! Почему не подумал о его родителях и об их реакции?! Вопросы смешались в голове у Накахары. Запутались в огромный клубок, который, казалось, было нереально распутать. Его даже вырвало, хотя за последние несколько часов он ничего не ел и не пил, так что желудку удалось извергнуть из себя одну только воду.       Тогда Чуя понял. Понял, как больно терять кого-то. Они не были лучшими друзьями, но Ивасаки был дорог ему. Хотя бы как человек, которому удавалось сохранять свою личность и не сломаться под давлением родителей…до определённого момента. Господи, как ему теперь жить? Он пару секунд назад смотрел в глаза человеку, которого прямо сейчас уже нет в живых. Как такое могло произойти с ним? Новые мысли сменяли старые, желудок снова скрутило, а ноги подкосились.       В этот момент всё показалось таким…неважным? Да, ведь все мысли в его голове занимал лишь один человек, чей огонь теперь уже навсегда потух. Макото Ивасаки.

end of flashback

      — Планета Земля вызывает Чую Накахару, Чуя Накахара, ответьте, приём, вы нас слышите?       Накахара моргнул пару раз. Всплывшая в сознании картина помутнела и исчезла, а заменил её сердитый Рюноскэ, чьё лицо находилось на минимальном расстоянии от лица Чуи.       — Ты вообще собираешься сегодня идти в клуб? Или ты отпраздновал и спрятал где-то пустую бутылку, пока я не видел? — Рюноскэ говорит таким тоном, будто он — родитель, отчитывающий провинившегося ребёнка. От этой мысли Накахаре становится смешно и он хихикает в ладошку, пытаясь сдержать смех. — Ах, с тобой по-человечески разговаривать, всё-равно, что пытаться выброситься из окна, живя на первом этаже. Ну, Накахара, я серьёзно, ты идёшь? Или так и будешь пялиться в стену?       — Да-да, я почти готов. — Чуя кивает, он не знает толком, кого он успокаивает — себя или Акутагаву. В любом случае, повертев очки в руках, Чуя всё-таки убирает их обратно, неприятно морщась.       Стоя в прихожей, Чуя влезает в новые кроссовки «New Balance», купленные им как-то на распродаже. Рюноскэ одет в длинную клетчатую кофту, он её просто обожает, ведь она может скрыть всё его туловище. На нём белая просторная футболка какого-то бренда, заботливо одолженная Накахарой, и такие же идеально белые кроссовки от «Adidas». Они вместе, шагая нога в ногу, выходят из подъезда и садятся в «мерс» Чуи. До бара, в котором они иногда зависают, каких-то 10 минут, если без пробок. Солнце медленно уходит за горизонт, когда на противоположной стороне уже высоко висит белый месяц. Они выходят из машины, Чуя суёт ключи в карман, почему-то совершенно не беспокоясь о том, что кто-то может их довольно-таки удачно спиздить у него, но Рюноскэ будет рядом, Чуя надеется.       Входя в помещение, уши закладывает от орущей музыки. Омеги стараются держаться ближе друг к другу, мало ли, что вдруг кому-то придётся хорошенько вмазать. Они присаживаются на высокие стулья и заказывают алкогольные коктейли. Однако, через минут 15 Рюноскэ отлучается в туалет, а к Чуе совершенно неожиданно подсаживается Тачихара. Он улыбается так по-дружески и по-доброму, что Накахара почти верит в то, что он ещё не успел напиться, но запах алкоголя, будто дымкой окутавший альфу, явно говорит об обратном.       — И что теперь, Чуя? — пытаясь перекричать музыку, спрашивает Мичизо.       — Переберёмся с Рюноскэ в Сиэтл. Родители купили мне там квартиру. — отвечает Чуя, также крича в ответ.       — Ого, ну вы и живёте! Но, ты ведь придёшь на мою выставку? Ты должен прийти, Чуя!       — Конечно, я не смогу такое пропустить. — Накахара тепло улыбается, потому что понимает, что больше не будет видеться с Тачихарой так часто, как раньше. Ему внезапно становится грустно, поэтому он просит у бармена Маргариту.       Он видит, что к вернувшемуся из туалета Рюноскэ, уже подкатывает какой-то альфа, но он ловит мимолётный взгляд друга, и тот даёт Чуе понять, что вмешиваться пока не стоит. Накахара спрыгивает со стула и решает тоже направиться в туалет. Голова кружится. Странно, Акутагава может выпить три литра текилы и ничуть не охмелеть. Зато Накахару разносило уже с четвертого стакана Маргариты. Так жалко, курить у него не получается, нормально пить — тоже. Он вообще что-то в удовольствиях этой жизни смыслит?       Туалет занят, поэтому приходится стоять в прохладном коридоре и ждать своей очереди. Чтобы не заскучать, Чуя выуживает из кармана джинсов свой мобильник и принимается пролистывать список вызовов. Кому он там в последний раз звонил? Что это за незнакомый номер? А, точно, это номер Дазая. Накахара горестно усмехается, потому что снова вспоминает о своём утреннем горе, и собирается навсегда стереть этот номер из своего телефона, но что-то его останавливает. Точно! Нужно позвонить ему и спросить, зачем он прислал эти убогие свитера. Трубку снимают на втором гудке.       — Да, Чуя, я слушаю. Что-то случилось? — на другом конце провода слышен спокойный голос Осаму.       — Да, случилось! П-почему ты прислал мне эти свитера? — язык заплетается, но зато, нет ни капли того волнения, которое он испытывал при предыдущем звонке. Наверное, тогда он ещё пытался всё не испортить. — Хотя-я, мне насрать. Я их выкинул, слышишь? Вы-ки-нул! Умеешь читать по слога-ам? Вы-ыкину-ул. Прямиком с четырнадцатого этажа-а. И коробку я вы-ыкинул. Потому что мне нахуй не сдались твои подачки, понятно? Пошёл ты в жопу со своими свитерами, понял? — к концу предложения возвращается смутное чувство какого-то стыда, но оно проходит также стремительно, как и приходит.       — Чуя, ты какой-то странный… Я ещё раз повторю: что-то случилось? — голос Осаму звучит взволнованным. Неужели, за него кто-то волнуется. Просто невероятно.       — Да это не я странный, а ты! Сначала ты позвал меня на свидание, а потом отшил! Это ли не странно? — голова кружится, алкоголь приятно обжигает горло, когда Чуя отнимает у кого-то бутылку вина. Через секунду бутылка летит в стену. Какое же дерьмо.       — Чуя, ты пил? — Дазай пропускает мимо ушей эту несуразицу.       — А тебе какое дело? Зна-аешь, это не ты меня отшил. Это я тебя отши-ил, так что ты можешь теперь страдать и плакать, понял?! — этот разговор начинает раздражать пьяного Чую, поэтому он стремится поскорее его закончить.       — Где ты? — тон настойчивый, Дазай решает просто так не сдаваться.       — В баре.       — В каком баре?       — В баре в Портленде, разве не очевидно?       — Мне-нет.       Чуя вспоминает, что уже слышал от него эту фразу на интервью и сердится.       — Чуя, в каком ты баре?       — Зачем ты прислал свитера, Дазай?       — Чуя, скажи мне сейчас же, где ты.       — Не-а. — коротко отвечает Чуя и сбрасывает трубку. Вот так-то! Чуя ужасно доволен собой. Он сжимает руки в кулаки и плотно прижимает руки к груди, хихикая. Посмотрим, кто теперь кого дурачить будет, Дазай.       Наконец туалет освобождается и Чуя с минуту справляет нужду. Застегнув ширинку, Накахара отправляется в зал, пытаясь среди ярких мерцающих огней отыскать своего друга. Он замечает Рюноскэ, Тачихару и того непонятного альфу. Оказывается, его зовут Тору.       — Рю, я выйду подышать свежим воздухом. — говорит Чуя, дергая друга за рукав.       — Недолго, ладно? — Рюноскэ в нерешительности оглядывается на альф.       — Конечно, всего 5 минут. — с этими словами Чуя направляется к выходу, проталкиваясь через толпу.       На улице свежо и в целом хорошо, но голова кружится, а перед глазами всё плывёт.       — Чуя, тебе плохо? — странно, Накахара даже не заметил, как Мичизо вышел за ним. «Нехер было пить.» — зло скажет Рюноскэ завтра утром, нося Чуе таблетки и воду.       — Нет, я просто, ну, немного пьян, вот и всё. — к слову, ответ получается приличным, Чуя даже не осекается на середине, пытаясь вспомнить, что именно хотел сказать.       — Если хочешь, обопрись на меня. — Тачихара подходит к Чуе, обнимая его за плечи.       — Нет, не нужно. Отпусти, Мичизо. — Накахара пытается сопротивляться, но его не пускают.       — Чуя, пожалуйста. Ты давно мне нравишься. — шепчет ему на ухо альфа, обжигая мочку уха дыханием. Он крепко держит одной рукой руки Накахары, а другой хватает его за подбородок.       — Не трогай меня… — шипит Чуя сквозь стиснутые зубы. О боже, он что, собирается его целовать?! Накахара пытается отбиться, но он слишком слаб. Алкоголь давит на голову, из-за чего мир расплывается.       — Мичизо, не на- — Чуя пытается кричать, но выходит лишь какое-то мычание, он осекается на полуслове, потому что Тачихара склоняется к его лицу и нежно целует в щёку, задевая острым кончиком языка уголок губ. Его дыхание пахнет мятой.       — Я же сказал, Мичизо, блять… Перестань! — стонет Чуя из последних сил, всё ещё не оставляя попыток вырваться. Вот сейчас ему реально страшно за себя и за свой зад.       — Мне кажется, мистер Накахара сказал «нет», — доносится из темноты до тошноты знакомый голос.       Господи, Дазай!       Мичизо недовольно кривится, отпуская Чую и отступая в сторону. И действительно, из темноты появляется широкоплечая фигура Осаму и его невозмутимое лицо. Накахара, потеряв вообще какую-либо опору, чувствует, что ноги подкашиваются, но делает шаг в сторону Осаму и буквально падает в его объятия, если это можно так назвать. От брюнета пахнет дорогим одеколоном. Чуя всё ещё пытается что-то сообразить, но ему удаётся лишь сжимать дрожащими руками ткань костюма Осаму и больше, собственно, ничего.       — Эм, я буду ждать вас в баре… — сдавленно бормочет Мичизо и исчезает в дверях.       Теперь, когда Тачихары нет, они остаются наедине. Чуя не знает, что конкретно отрезвляет его разум, но он открывает рот и, несколько секунд подумав, что же конкретно сказать, всё-таки выдавливает тихое «Спасибо». Дазай видит, что юноша не может даже стоять на ногах, поэтому поднимает его на руки.       — Успокойся, Чуя, тебе не о чем волноваться, я отвезу тебя домой.       — Нет, я должен предупредить Рюноскэ. Отпусти меня.       — Это обязательно? С ним уже разговаривает мой брат. Ответь на мой вопрос: часто ты так напиваешься?       — Нет, не часто. Очень редко доходит до такого. Мы решили отметить удачную сдачу экзаменов, вот и всё.       — Мм, ладно. Ну так, тебе всё ещё надо предупредить мистера Акутагаву?       — Да. Он будет волноваться. Как вы меня нашли?       — Я отследил твой номер телефона. — без капли стеснения отвечает Дазай.       — Ясно… Мне всё ещё нужно предупредить Рюноскэ.       С горем пополам Дазай ставит его на землю и, держа за руку, отводит в бар, где они находят Рюноскэ, с которым что-то оживлённо обсуждает откуда-то взявшийся альфа. Даже сквозь дымку текилы Чуя чувствует исходящий от него запах. Этот альфа странный. Он пахнет ромашкой. У него белые волосы средней длины, но одна прядь длиннее остальных, она находится прямо рядом с его лицом и постоянно дрожит, когда он смеётся или вертит головой в разные стороны.       — Чуя, это мой брат — Ацуши Накаджима. Ацуши, это Чуя Накахара. С его другом ты, как я уже догадался, познакомился. — голос Дазая остаётся таким же непоколебимым, когда Ацуши протягивает Рюноскэ бокал вина, и их руки вздрагивают, соприкасаясь. Всё с ними ясно. Значит, за завтраком их будет трое. Чуя даже рад за Акутагаву. Он улыбается ему самой широкой улыбкой, какой может улыбнуться в таком состоянии, а Рюноскэ хлопает его по плечу. Он что-то говорит, что Чуя не может разобрать, потому что брюнет говорит негромко, а музыка орёт так, что Чуе кажется, будто сердце скачет там, под рёбрами, прямо ей в такт.       У Чуи больше нет сил. Он пытается сказать об этом Дазаю, хотя бы дотянуться до него, пока тот разговаривает с Накаджимой, но всё плывёт перед глазами и Накахара прекращает пытаться оставаться в сознании. Ноги будто набиты ватой, а голова такая тяжёлая, что Чуе кажется, что ещё секунда, и он просто согнётся в два раза под тяжестью своего черепка. Последнее, что он слышит за сегодняшний вечер, это ругательство Осаму:       — Чёрт!