Save Me

Детектив бросил на стол толстую папку с досье и вальяжно опустился на кожаное кресло. Он представлял собой довольно высокого мужчину с узким разрезом глаз и жестокими, агрессивными чертами лица вроде кустившихся сморщенных бровей и тяжёлого подбородка. — Мы тебя не впервые ловим. По правде сказать, я устал заносить твое имя в базу данных каждые два месяца. У тебя два выхода, парень: либо ты заканчиваешь со своими проделками и ищешь работу, либо мы засадим тебя лет так на сорок, чтобы больше с тобой не возиться. Напротив детектива сидел молодой мужчина с взлохмаченными волосами каштанового оттенка. Он был одет просто, но весьма неряшливо: порванная в локтях зелёная толстовка, грязные джинсы, разношенные кроссовки. Допрашиваемый сидел на своём месте так же спокойно и непринуждённо, словно данная обстановка ему была сродни домашней. Он скрестил руки на груди, отказываясь отвечать детективу, и облокотился о спинку деревянного стула, на котором до него сидели пьяницы, убийцы, маньяки, воры и другие видавшие виды преступники. Теперь и он здесь. В сотый раз. — И ты прекрасно знаешь, Чон, что если бы не постоянные залоги, мы бы тебя так легко не отпускали. Скажи спасибо своей мордашке. С такой тебе в тюрьму нельзя, — детектив издал горловой звук, больше напоминавший рык, а не смех. Парень закатил глаза. Сколько можно слушать эти фразочки одного и того же детектива, разбиравшего его дела на протяжении нескольких лет?! Молодой человек весь съёжился, скрестив руки на груди. Говорить с этим полицейским было последним в списке его желаний. — Ну так что? Расскажешь о своём проступке? — детектив потянулся к верхнему ящику стола, вытащил оттуда пачку сигарет и затянулся. — Посидишь ночку в камере, а утром за тобой придёт твой вечный спаситель с кругленькой суммой. Иногда мне кажется, что за его счёт наше отделение и выживает. Ты не заслуживаешь его, Чон. Он заботится о тебе, как настоящий любовничек. Хотя, кто вас двоих знает? Такому порядочному человеку, как он, нет смысла выпутывать пройдоху вроде тебя из передряг. «Когда он уже заткнётся», — вздохнул допрашиваемый, покачивая головой. Скорее бы это всё уже закончилось. Он готов вытерпеть даже больше одной ночи в камере, лишь бы в глаза больше не видеть этого детектива. И как он смеет говорить такие вещи о его спасителе! Мало того, что после безумной ночки с алкоголем в обнимку Чон не чувствовал себя хотя бы наполовину живым (горло раздирала засуха, а конечности так и ломило) так, помимо этого, детектив нарочно испытывал его терпение, из раза в раз произнося одни и те же фразочки. Коричневая папка с досье украшала пустой покоцанный стол. Монитор ноутбука нечётко освещал резкие черты лица детектива, проливая голубой свет на его суровое лицо, пока тот стучал по клавиатуре толстыми пальцами. Чон кинул заинтересованный взгляд на документы, прикидывая, сколько преступлений уже совершил за свой многолетний опыт. — Что, засмотрелся? Да, большая папка. Многовато ты напортачил для двадцати одного года. Белый дым от сигареты развеялся по крохотной комнатке. Когда едкий запах дошёл до ноздрей Чона, тот лишь отмахнулся и поморщил нос. — Странно, что такому заядлому наркоше, как тебе, не нравится запах табака, — усмехнулся детектив. — Вы ловили меня на наркотиках только два раза, — устало напомнил парень. — Ловили, — тут же отразил детектив, продолжая вбивать данные в компьютер. — Давай, рассказывай уже. Мои люди сказали, что поймали тебя на разрисовывании стены. Ты чертил неестественные символы. Кто-то даже обвинил тебя в сатанизме. — Как только люди видят знаки, не схожие на те, что они видели раз в жизни, то сразу говорят о сатанизме, — закатил глаза Чон. — Им стоит почитать книг, например. — Не тяни время, остряк, — рыкнул детектив. — Давай уже. Из рассказа Чона и показаний свидетелей детектив понял, что молодой человек с помощью баллончика краски вывел на стене старого, полуразрушенного здания пару десятков никому неизвестных символов, что посчитали вандализмом и что тут же стало причиной вызова полиции. Как только детектив услышал об очередном похождении Чона, то в предвкушении весёлого вечера достал даже не запылившуюся от частоты просмотра папку с досье и впустил в свой кабинет молодого человека с уставшим отрешённым взглядом. Если подумать — и извращённый грязными фантазиями делал это постоянно, — то Чон Чонгук, двадцатиоднолетний преступник, выглядел достаточно привлекательно. Его внешность отличали острая линия подбородка, пухлые губы, аккуратный нос и неизменные круглые серебряные серьги в ушах. Как жаль, что недавнее употребление запрещённых веществ и бессонница подпортили эти черты лица, превратив молодого мужчину в обыкновенного безжизненного нарушителя с глубокими мешками под глазами, опухшими губами и шрамами по всему телу. На его счету были и поджоги зданий, и мелкое хулиганство, и попытка угона автомобиля, и хранение и употребление наркотиков — оставалось только диву даваться, почему этот человек до сих пор не упрятан за решёткой в одной камере с каким-нибудь грубым мужланом. Однако у Чонгука был спаситель, вносивший за него залог всякий раз, как он преступал закон, а если это было невозможно, то подкупал полицию, лишь бы вызволить хулигана. В последнее время почему-то визиты Чонгука в участок участились, и его брат забирал его с полным стыда и унижения выражением лица, в очередной раз благодаря полицейского — и никто не понимал, за что. — Значит, ты снова шляешься по улицам, я так подозреваю, мечтая о несбыточном, надеясь, что когда-нибудь ты найдёшь собственное предназначение, потому что твой образ жизни отвратителен. Как и большинство отчаянных подростков, ты думаешь, что рождён не просто так, что спустя какое-то время тебя заметят, ты прославишься и выберешься из этого замка из дерьма, которым сам себя окружил — а чтобы скоротать время, преступаешь закон, играешь с огнём. Только заруби себе на носу, парень, — детектив выпустил дым изо рта и скривил губы в мерзкой отталкивающей ухмылке, — в каждой игре есть свои правила. И пишут их как раз не игроки. Чонгук промолчал. Как бы сильно он ни презирал этого детектива, представлявшего собой не больше, чем обыкновенного грозного мужчину с непоколебимыми взглядами на жизнь, тот всегда говорил ему правду, только правду, и не меньше. И заставлял Чонгука задумываться даже больше, чем все препятствия, через которые ему удавалось пройти. — Ты, как всегда, молчишь, — хмыкнул детектив. — Что же, я привык. Он оторвался от клавиатуры и отодвинул в сторону ноутбук, усаживаясь прямо напротив молчаливого Чонгука. Парень смотрел на детектива уставшими, покрасневшими, заплывшими глазами, покусывая нижнюю губу. — Как ты умудрился порвать одежду? — Подрался, — коротко отрезал Чон. — За что? — Я давно в конфликте с этой бандой, так что причины нет, — Чонгук спрятал взгляд, покосившись в сторону стеллажа с документами. — Почему ты продолжаешь ввязываться в неприятности? — Потому что я не люблю свою жизнь. Если бы не Хосок, я бы давно свёл с ней счёты, — сквозь зубы процедил он. — Хорошо, что у тебя есть сдерживающий фактор, парень. Но помни, что своими выходками ты доведёшь его. Этот человек не может постоянно тебя прикрывать. У него вообще есть личная жизнь? Чонгук мрачно покачал головой. — Хоть неделю ты можешь оставить его без своих проделок? Чонгук снова безмолвно повёл затылком из стороны в сторону. Послышался уставший вздох детектива. — Что только с вами, безумными подростками, делать? — он подался назад, выкидывая сигарету в урну. — Ладно уж, бог с тобой. Запишу как очередное мелкое хулиганство. Если бы не я, ты бы уже давно корчился от боли в колонии. — Если бы не я, количество заведённых вами дел снизилось бы до нуля, — равнодушно ответил Чонгук. Детектив окинул его мрачным взглядом. — Я притворяюсь, что не слышу этого, только ради кругленькой суммы, которую мне завтра отвалят, — мужчина вскинул брови. — Иди уже. Отведу тебя в камеру. Хоть поспишь нормально. Чонгук даже не сопротивлялся. Что же, по крайней мере, он проведёт ночь в тепле и под надзором полицейского отдела. Детектив сцепил его запястья в наручники, вывел из своего офиса и на виду у всех работников, что всегда вгоняло Чонгука в краску (несмотря на то, что они либо проводили допрос у других нарушителей, либо молчаливо играли в скучные игры на компьютере), и провёл к одиночной камере. — Сегодня без надоедливых соседей, — сообщил детектив. — Бонус постоянному клиенту. Чонгук чувствовал себя слишком уставшим, чтобы что-то возразить. Как только звон металла обозначил закрытие двери, он на подгибающихся ногах опустился на твёрдую холодную кушетку и, прикрыв глаза, облокотился о такую же жёсткую серую стену. Одну ногу он свесил к полу. Оставалось ждать, когда Хосок придёт снова вызволить его из этой темницы. В участке было шумно, несмотря на поздний час. Однако весь этот гул, состоящий из перезвонов телефона, выкриков преступников, усмирительных возгласов полицейских и шелеста бесконечных листов бумаги, сливаясь в общую какофонию, не мешал Чонгуку расслабиться. Здесь, за решёткой, он чувствовал себя в уединении, в безопасности, как если бы он сидел далеко за городом в крохотном домике напротив камина, завернувшись в плед. Почему-то именно в этот вечер он ощущал опустошение, слабость и какое-то недомогание. Странно — он вроде занимался всё тем же, чем обычно, когда его мучила бессонница по ночам: бегал по улицам, бродил по тёмным переулкам в поисках приключений, умудрился ввязаться в драку (и теперь его карие глаза казались заплывшими от синяков), ещё и разрисовал стену какого-то пустого призрачного дома — да какая к чёрту разница, он же спрятан за бесчисленными гаражами, его ведь не видно? Только отчего-то его туда манило, как наваждение, и не расписать стены баллончиком казалось даже грехом. Чонгук мог бы оправдаться зловредным действием алкоголя, но чувствовал себя совершенно трезвым. Почему его только увидели, так сразу пожаловались в полицию? Они крича повторяли лишь слово «вандал», но не дали ему шанса объясниться. Благо, детектив попался тот же — хорошо знал Чонгука. Иначе с его списком правонарушений он тут же бы оказался в здании суда. Чонгук преступал закон давно. Наверное, ещё лет так с тринадцати. Сначала это были безобидные кражи в магазинах, и Чон не видел в этом преступления — подумаешь, пара конфет. Затем уровень повысился, и он поймал себя на ночной краже со взломом в доме богатого человека в попытке украсть украшения, чтобы немного заработать на хлеб. Тогда-то он впервые оказался в участке. Однако, учитывая достаточно юный возраст — пятнадцать лет — и последовавший за арестом залог от приюта, Чонгука отпустили с миром, всего лишь выписав предупреждение. После этого его ожидала достаточно долгая и скучная беседа с воспитателями о вреде преступлений. Те совершенно не ожидали такого дерзкого поступка от казавшегося невинным Чонгука, а потому приложили все усилия, чтобы не допустить рецидива. Рецидива они в итоге не допустили, потому что Чонгук совершил другое преступление. В семнадцать лет его буквально поймали за руку на одной из вечеринок под открытым небом, когда он продавал запрещённые препараты таким же, как и он, подросткам. Остальные ребята успели удрать, а Чонгук, так как уже находился под довольно крупной дозой, не смог даже пошевелиться. Таким образом, он снова попал в тот же самый участок, к тому же самому следователю, и он вспомнил давнего знакомого. Что ж, Чонгук и так был на слуху у всего отдела за свои проколы. В ту ночь долго решали, как с ним поступить, пока на следующее утро не пришёл его брат и не внёс залог. Чонгука снова отпустили с миром. Через год его вновь поймали на наркотиках. В девятнадцать лет он устроил драку на главной площади города из-за чрезмерно большого количества выпитого алкоголя. В девятнадцать с половиной он чуть не напал на полицейского. В двадцать он попытался угнать машину. (И это не считая ежедневного безбилетного проезда в общественном транспорте, штрафы за которые он успешно избегал). В двадцать один ему взбрело в голову купить по дешёвке баллончик с краской и отправиться разрисовывать подвалы, стены старых домов и заброшенные станции метро. Как он только их находил — каждый раз оставалось загадкой. На его счету было около тридцати правонарушений, и случались они, может быть, раз в три месяца (только в тех случаях, когда его ловила полиция). Всё время они завершались глубоким сном в участке на твёрдой кушетке с предварительным долгим, скорее затянутым, разговором с одним и тем же детективом. Удивительнее было, что всякий раз Чон умолял полицейских направить его именно к нему, несмотря на то, что тот рисовался грязным извращенцем, наверняка допускавшим омерзительные пошлые мыслишки, объектом которых был сам Чонгук. Затем утром или днём его забирал его брат Хосок. Стыдливо стоял возле участка, спрятав руки в карманы и понуро опустив голову — зрелище до такой степени неловкое, что Чонгуку самому хотелось зарыться в землю от испуга. Они шли домой, в крохотную однокомнатную квартиру, и Хосок по дороге молчал, всего лишь молчал. Чонгук не помнил, чтобы тот когда-нибудь злился. А наверное, гораздо лучше, если бы тот кричал. Однако Чонгук смотрел на его невинное светлое личико и жалел, что сам стал причиной затмения этого солнца. Он даже не пытался поговорить — а всего лишь шёл, уткнувшись в серый неровный асфальт, изредка косясь на Хосока и ожидая, что тот произнесёт хотя бы звук, но ничего, кроме тяжёлого дыхания, он в ответ и не слышал. Из-за правонарушений Чонгука выгнали из школы. Он её не закончил и, соответственно, не продолжил своё обучение, не нашёл хоть какой-нибудь работы, не требующей наличия аттестата, и за всё приходилось расплачиваться Хосоку. Чонгук даже понятия не имел, где тот брал столько денег, чтобы одновременно оставлять им двоим на проживание, оплачивать счета и периодически вызволять своего брата из тюрьмы. Возможно, Чон не заслуживает столь доброго к себе отношения. Как и во все другие разы, под это утро детектив звонко раскрыл решётку одиночной камеры и громким голосом объявил Чону подняться. — Эй ты, — прорычал он. — Подъём. Уже утро. Вставай давай, хватит камеру занимать. Без тебя тут хулиганов хватает. Чонгук чувствовал сухость во рту — последствия выпитой вчера бутылки пива. Конечности затекли, кровь пульсируя отдавалась лёгким покалыванием в пальцах, напоминая маленькие иглы. Левую ногу охватила агония — при повороте её схватывало всё сильнее, а когда Чонгук решил её расслабить, то и вовсе испугался, что больше не сможет её почувствовать. Мышцы в икре нещадно свело. Двадцать один год, как-никак, промелькнуло в голове у Чонгука, не пятнадцать, осторожнее надо быть, с возрастом всё-таки не шутят. — Вставай, — повторил детектив. — Или хочешь как можно дольше здесь со мной просидеть? Я, конечно, не против твоей компании, но твой дружок предлагает мне кругленькую сумму, и между деньгами и тобой я выберу деньги. Без обиняков. Чонгук кое-как встал, перекатываясь на спине и хватаясь за кушетку, чтобы не свалиться на первом развороте. Всё вокруг расплывалось, словно в глаза ему щедро залили перекиси водорода. На шатающихся ногах он приблизился к выходу, прикрывая глаза ладонью от слепящего света электрических ламп. Там он вскинул умоляющий о пощаде взгляд на полицейского. — Отведу тебя на улицу. Оттуда сразу же домой, — детектив вальяжно опёрся о решётку. — Ещё одно преступление — и тебе грозит реальное наказание. Молись, чтобы мы сбавили его на домашний арест. Уличное солнце слепило прямо в глаза. Чонгук прикрыл лицо и зажмурился. С учётом того, насколько бледной была его кожа, он мог легко сойти за вампира, мучившегося от прямого попадания солнечных лучшей на чувствительную кожу Детектив снял наручники и подтолкнул Чонгука к выходу, хлопнув его по заднице. Чонгук подпрыгнул и закатил глаза. Опять он со своими выходками. Шёпотом ругнувшись на полицейского, он направился вперёд, уже выглядывая, кто преданно ждёт его по другую сторону металлического забора с электрической проволокой. Хосок стоял за решётчатым металлическим забором, в окружении серых блочных бетонных зданий, служивших складами и подсобными помещениями. Как всегда, он был облачён в старые разношенные штаны и потрёпанную толстовку. Выглядел он невыспавшимся и уставшим — естественно, ведь посреди ночи он узнал о местонахождении Чонгука. — Я бы нацепил на тебя жучок, если бы все деньги не уходили на залоги, — вздохнул Хосок. — Что ж ты за человек-то такой. — Прости, — только и выдавил Чонгук. Чон остановился напротив него, понуро глядя в пол. — Дай-ка посмотреть на тебя, — Хосок по-хозяйски резко поднял подбородок Чонгука и обвёл взглядом его лицо. — Фингал под глазом, что-то новенькое. Локти оборваны, штаны испачканы. Сегодня потянешь на четыре из десяти. — По какой шкале? — По шкале длины моих губ, — отрезал Хосок и сжал губы в узкую длинную полоску — так, что они расплылись по всему лицу. Чонгук отметил, что брат наконец-то принялся шутить. Означало ли это только то, что тот подобрел и перестал воспринимать ситуацию так остро или лишь сильнее злится на него? — Я снова тебя подвёл, — заключил Чонгук. — Хорошо, что ты это замечаешь. Пошли, дурачок. Идти было тяжело. Несмотря на ранний час, солнце почему-то нещадно палило. С трудом вспоминалось, какой сейчас месяц стоит на дворе. Точно не январь. Хосок тяжело дышал и постоянно поправлял свои непослушные волосы, будто его волновало что-то ещё, помимо ареста Чонгука, однако спрашивать тот побоялся: каждый раз на вопрос «Что-то случилось?» Хосок вскидывал брови чуть ли не до потолка, окидывал Чонгука убийственным взглядом и раскрывал рот. «Ты случился», — отвечал он. — Почему ты до сих пор меня терпишь? — тихо промолвил Чонгук, едва шевеля губами. — У меня есть свои причины, — коротко ответил Хосок, — и ты моя семья. — Настоящие родные так не поступают. — Так и продолжай не поступать, раз так считаешь. Всё, что я от тебя слышу, это признания в своей тупости. Ты ничего не совершаешь, кроме как говоришь, насколько ты подлый и невыносимый человек. — Я тебя не заслуживаю. — Я слышу это раз по десять на дню. Заткнись и иди. — Ты солнышко. — Не пытайся меня задобрить. Сегодня Хосок был по-настоящему разозлён. — Ещё одна выходка, и я не вызволю тебя из тюрьмы. Чонгук, мы на мели. Из-за твоих проступков мы не проживём. — Тогда зачем ты постоянно платишь выкуп? — устало пробормотал Чон. — Тогда зачем ты постоянно ввязываешься в неприятности? — прикрикнул Хосок. Таким обиженным Чонгук его ещё не видел. — Хочешь разнообразить свою жизнь? Считаешь, что она бессмысленна? Красок хочешь внести? Лично свою жизнь я скучной не считаю ни капли, и я бы отдал многое, чтобы она стала хоть чуточку спокойнее! — Послушай… — Чонгук выставил ладонь вперёд. — Даже слушать не хочу! — огрызнулся Хосок. — Ты не осознаёшь ценность своей жизни, Гук! Ты ничего не осознаёшь. — Как её осознавать, когда вокруг меня ничего не происходит? Мне двадцать один, а я до сих пор ничего не добился. Я даже школу не закончил. Хосок на мгновение остановился, засунув руки в глубокие карманы толстовки и окинув Чонгука презренным взглядом. Он выглядел как настоящая машина для убийств, и её легко привести в действие одним сказанным словом. Обычно милый и улыбающийся Хосок сегодня казался грозным, и в этот раз он, наверное, Чонгука и не простит. — Ты сам виноват в своих проблемах. Ты знаешь это. А выпутываю тебя каждый раз я. Что бы случилось, если бы меня снова не оказалось рядом? Ты бы сгнил в этой камере. Каждую ночь тебя бы использовал очередной мужик и издевался бы над твоим телом. Ты бы снова взялся за наркотики и покончил жизнь самоубийством, порезав себе вены ржавой корягой, выдранной из бетонного пола. И ты продолжаешь спрашивать, почему я снова с тобой? — Ты бы мог забить на такого никчёмного человека, как я. Хосок замахнулся и с силой ударил Чонгука по затылку. — Цени свою чёртову жизнь и не ввязывайся в неприятности! Ты бы мог достичь многого, если бы не твоя лень и завышенная самооценка. Ты думаешь, будто рождён для большего, но не делаешь ничего, что могло бы тебя возвысить. Успех никогда не придёт к тебе по щелчку пальца. Ты должен пахать на износ, чтобы к чему-то прийти и не ждать, когда я поднесу тебе счастливую богатую жизнь на блюдечке. Я всего лишь твой брат. Я не бог. Чонгук не знал, что ответить. Он лишь безмолвно стоял, запустив руки в карманы, и заплывшими глазами пытался разглядеть подлинное выражение на лице хёна.  — Я не знаю, почему продолжаю это делать, — сдался он. — Оправдался бы дефицитом внимания, но придумывать самому себе сложные психологические диагнозы, основываясь на паре случаев, — безумно. Я не знаю, кто я, и не знаю, чего хочу от жизни. Я пытался найти себя, но вместо этого пошёл по тропе преступлений. Возможно, я болен или опасен для общества. Понимаешь, я будто нутром своим чувствую, что не принадлежу этому миру. Я не вписываюсь в общие рамки, я не могу поладить с людьми, я не подготовлен для подобной системы образования. Хосок, я знаю, ты скажешь мне, что я развожу драму, но это именно то, что я чувствую. Тот скептически хмыкнул. — Ищешь себя посредством преступлений? Ну-ну. — Я ищу адреналин, — тут же спохватился Чонгук. — Мне не хватает чего-то острого в крови… — Хорошо, что не додумался влюбиться, — вздохнул тот.  -… и я ищу ощущений. Ищу эмоций. Я по жизни как брошенный одинокий пёс, все пытающийся обрести собственную стезю.  Хосока его речь не впечатлила. Он лишь скрестил руки на груди и недовольно хмыкнул. — Ну я же как-то обрёл, — он вскинул бровь. — И тебе пора. Попытаемся подыскать тебе работенку, какую-никакую, а там поищем возможности окончить школу. Я постоянно это предлагаю, почему только ты упускаешь все возможности для самореализации?  Чонгук вздохнул.  — Я не хочу подвести тебя, вот почему. Не понимаю, по какой причине ты до сих пор со мной.  — Причины всегда найдутся, — Хосок повёл носом. — А теперь пошли. От тебя воняет мочой. Какого черта ты так любишь эти камеры? Они жили в крохотной однокомнатной квартире на окраине такого же захудалого городка. Обставлена она была довольно убого: две поломанные кровати, один невысокий шкаф да стол. В низком холодильнике дай бог, чтобы лежали пара яиц и бутыль воды. Они жили бедно, в этом не приходилось сомневаться. Все деньги, как уже было сказано, тратились на Чонгука. Чон выдул бутылку до самого дна, прочищая горло. После вчерашнего рот ужасно драло от сухости. Все конечности ломило. Парень осторожно опустился на кровать, постепенно откидываясь на спину. — Спасибо, Хосок, — робко проговорил он. — Спасибо. — Если бы не ты, я бы мог взять ночную смену, — только и отозвался тот. — Сегодня же начнём искать тебе работу, чтобы ты не шлялся по улицам. Ей-богу, тебе двадцать один, а ты никак не выберешься из своей лени. — Я постараюсь исправиться. Угу, хмыкнул Хосок, такое он говорит каждый раз. Что только не так с этим парнем? — Всё, я на работу. Спи. Чтобы целый день глаз не раскрывал, ясно тебе? С этими словами Чон Хосок захлопнул входную деревянную дверь и удалился, тяжело вздыхая.