Save Me

С Чонгуком они росли в приюте. Чонгук плохо помнил, как именно прошло его детство — казалось, он даже лиц родителей не видел. Его первое воспоминание уносило его во времена, когда ему исполнилось года три или четыре — его на руках качает восьмилетний мальчик, счастливо улыбаясь ему и слегка щуря глазки. Над ними двоими светит ослепительное жёлтое солнце, и вокруг благоухают цветы. Наверное, хорошо жить, когда первое воспоминание такое светлое — осталось лишь и во все последующие годы отбирать подобные счастливые моменты и не давать прохода тьме. Вот только от тьмы, скрывающейся внутри, не убежать. Хосок же до сих пор помнил, как всё происходило на самом деле, но так и не решился рассказать всё Чонгуку — он надеялся на существовании возможности избежать серьёзного разговора и притворяться жить счастливо все эти годы. Тогда, двадцать один год назад, он очутился возле сельской дороги с младенцем на руках, оглядываясь по сторонам. Будучи смышлёным мальчуганом, он тут же решил отыскать взрослых людей, которые могли бы помочь им двоим. Родители новорождённого сказали ему оберегать ребёнка во что бы то ни стало и искать любой помощи и любого прибежища. Хосок слушался. Крепко прижимая к себе закутанное в несколько одеял тельце, он отправился прямиком по просёлочной дороге, выглядывая за горизонтом постройки. С собой у Хосока была какая-никакая еда и запасная одежда, так что за день ходьбы они бы выжили. К вечеру он добрался до странного одноэтажного домика, во всех окнах которого горел свет. На заднем дворе шумно играли дети под присмотром молодых женщин и мужчин. Завидев ровесников, Хосок тут же улыбнулся и прошептал маленькому Чонгуку, что они в порядке. Он постучал в калитку, и высокая тучная женщина тут же встретила голодных и замёрзших заблудившихся детей. — Откуда вы? — было её первым вопросом. Пятилетний Хосок в ответ на это только покачал головой. Он благодарил судьбу за то, что женщина говорит на его языке. — Я не могу сказать. Мне сказали оберегать его, — он тут же обратил внимание на младенца. Казалось, жизнь ребёнка ему представлялась куда важнее его собственной. — Он, наверное, голоден. Мы оба очень устали. Женщина заботливо похлопала его по плечу и улыбнулась. — Тогда вы пошли верной дорогой. Проходи, малыш. Мы позаботимся о вас. И они сдержали слово. Это был детский приют — прибежище для сирот и оставленных детей, которым негде было обрести помощь. Хосоку понравилось место, на которое он набрёл. Значит, здесь их обеспечат едой и теплом. Он выполнит своё обещание ухаживать за младенцем и оберегать его во чтобы то ни стало. Изначально Хосока и Чонгука решили расселить по разным спальням, но старший тут же потребовал, чтобы их уложили рядом — а иначе как он сможет заботиться о малыше? Его послушали. — Чон Хосок и Чон Чонгук? Вы братья? — спросила воспитатель, когда, по её словам, на них оформляли документы. — Наверное… — Хосок пожал плечами. — Я не знаю… — Ты помнишь хоть что-нибудь, что произошло с вами? — Я не могу это сказать. — Тебе запретили? Он уставился в отколовшийся от стены кусочек штукатурки, по форме напоминавший крохотную бабочку. — Угу. Женщина вздохнула. — Я пытаюсь помочь тебе и твоему младшему братику. Если ты мне ничего не расскажешь, мы, вероятно, не сможем найти ваших родителей… — Их и не надо искать, — вдруг выдал Хосок. Женщина хмыкнула. Она не могла справиться с Хосоком. Ни в раннем детстве, ни даже когда он подрос. Всё свободное время мальчик проводил либо с новорождённым, следя за ним за всеми приёмами пищи и даже сном. По первому крику ночью просыпался именно он, аккуратно доставая его из кроватки и укачивая, во время плача только он и мог его успокоить. Хосок заменил Чонгуку родителей, воспитателей и друзей, смотря, как тот делает первые шаги, радуясь его первому произнесённому слову (коим и было имя Хосока), обучая его разным играм. Он редко общался с ровесниками и как будто нарочно не находил общих тем для общения, живя только Чонгуком и отдавая ему всего себя. Во время инфекции, разнёсшейся по всему приюту, Хосок ещё сильнее оберегал Чонгука от влияния вируса, и может быть, именно поэтому младенец никогда не подвергался разного рода болезням. Все в приюте знали эту парочку как двое обособленных детей не от мира сего. У них были свои шутки, свои прозвища, свои тайные разговоры, и даже игры у них отличались от тех, в какие играли дети в приюте. Хосок часто рассказывал Чонгуку старинные легенды. Воспитатели, бывало, ненароком подслушивали эти истории и диву давались — настолько странными и психологически тяжёлыми они были, — однако Чонгук выражал сплошной интерес. Чонгук был таким же светлым и улыбчивым ребёнком, как и его старший брат, и часто заражал людей вокруг своим заливистым смехом, благословлял этот мир лучезарной улыбкой и светящимися глазами. Он был добр совершенно ко всем, кто его окружал, и его любили как дети, так и воспитатели. Он заступался за младших, слабых и беззащитных, и Хосок безмерно гордился этим ребёнком, которого вырастил сам. Однако… Чуть позже начинало происходить то, чего именно Хосок и боялся, боялся более любого, даже самого ревностного родителя на свете. Чонгук стал расти, и из милого, ничего толком не осознающего младенца, превратился в ребёнка со своими желаниями, мыслями и капризами. Чонгук стал дружить со сверстниками. Это был страшный удар для Хосока. Когда родители говорили ему держать младенца вдали от опасного влияния, он защищал его от боли и болезни, но не подумал, что самым пагубным может стать зависимость от других людей. Он был настороже. Когда Чонгук вновь играл или говорил с недавно появившимися друзьями, он следил за ним, зачастую на некоторых моментах он просто брал и разворачивал его, а затем уводил в более безопасное место. Это стало причиной многих ссор и конфликтов, но каждый раз Хосок находил утешающие слова, заставляя Чонгука верить в то, что контакт с чужеземцами опасен — никто не знает, что из этого выйдет. Он оказался прав. Загипнотизированный влиянием хёна, он допускал мысль, что легко может поссориться с ровесником или даже подраться. Так и случилось. Ещё немного — и Чонгук не сдерживался в своих словах, говоря именно то, что было на сердце, и не просил прощения за оскорбления. Он попросту не знал, что существуют иные способы и модели поведения. От простодушного весёлого ребёнка ничего не осталось, кроме выжженного пеплом силуэта непокорного бунтарства. Так, к тринадцати годам ребёнок Чонгук превратился в неказистого подростка, которому не терпелось познать этот мир, уходящий далеко за стены приюта. Они часто гуляли с Хосоком и заглядывали в магазин, чтобы купить очередные запасы по приказу старшего воспитателя, и тогда, жалея, что он сам не может взять что-то лично для себя, а только для всех ребят, Чонгук незаметно схватил с прилавка конфету. Хосок закрыл на это глаза, но не забыл, и уже дома хорошенько его отчитал. «Воровать несправедливо, — повторял он, — мы все в одинаковых условиях. Никто из нас не держит деньги под половицей. Когда ты пойдёшь работать, сможешь покупать всё, что твоей душе угодно, но только не кради, прошу тебя. Это разожжёт тьму внутри тебя. А у тебя доброе сердце». Вот только Чонгуку эти слова были не нужны. Он шёл своей тропой и не слушал благородных советов Хосока. В итоге за его прегрешения его выгнали из школы, в которой учились все жившие в приюте дети. Совсем скоро Хосок, бывший на четыре с половиной года старше Чонгука, покинул приют и нашёл работу. У него устоялся строгий план. С получением постоянной прибыли и собственного жилища он бы смог добиться опеки над младшим братом и следить за ним постоянно, не допуская его промахов. Как молоды они были, но только Хосок вырос слишком рано. В пятнадцать лет Чонгук впервые попал в полицейский участок за кражу. Воспитатели вызволили его, попросив полицию закрыть на проступок глаза — Чонгуку же было всего лишь пятнадцать лет. В итоге парню назначили почти ежедневные визиты к психологу, чтобы помочь справиться с проблемой, и это кое-как его успокоило. Чуть позже Хосок уже добился какого-никакого продвижения по службе и числился в кадрах как менеджер по продажам. С таким успехом он вполне мог усыновить Чонгука, чем он немедленно занялся. Младшему даже не пришлось менять фамилию. Чонгук был рад оказаться ближе к своему хёну, по которому скучал в приюте, хоть временами они и виделись. Теперь же они получили возможность жить вместе и дальше следовать по одной дороге. Хосок был занят работой и потому не всегда мог приглядывать за Чонгуком, что, конечно же, повлекло за собой некоторые последствия. Однажды Чонгук пропал, ничего не сказав Хосоку. Не отвечал на звонки, не ночевал дома, не подавал никаких признаков жизни. В итоге, обратившись в полицию с заявлением о пропаже, он увидел его в том же самом участке сидящим на холодной и узкой скамье с понурым видом. «Пойман на употреблении наркотиков», — сообщил ему тогда полицейский. Хосок не на шутку встревожился. «И когда его освободят?» — осведомился он. «Посадят, если вовремя не внести залог». Хосок незамедлительно это сделал и отвёл Чонгука домой, по пути без устали повторяя ему, что его незаконные действия могут причинить ему ещё больший вред, чем он думает. Но это не сработало. А Чонгук даже не представлял, как больно Хосоку было видеть его заплывшее лицо и покрасневшие глаза, трясущиеся руки и опущенные уголки губ. Под действием наркотиков Чонгук лежал, сложившись пополам, на кровати, не в силах пошевелиться, и только издавал стоны. В итоге некогда состоятельный Хосок отдавал все свои деньги на лечение Чонгука и на его залоги, чтобы просто выпустить его из тюрьмы. И возможно, было бы лучше позволить ему и дальше совершать ошибки, если бы не один важный фактор, кардинально менявший все планы на жизнь молодых людей. Но об этом — позже. Хосок уходил на работу намного раньше положенного времени. Где-то за час до открытия офиса он сворачивал с привычного пути, иногда отговариваясь обыкновенной прогулкой на свежем воздухе, но на деле у Чона Хосока имелась важная миссия. Он уходил в полуживой район, где днём жители не показывались на улицу из-за многочасовой работы, а ночью из-за малочасового сна. Место тихое, незаметное и благоприятное для подобного задания. Назначенный дом находился глубоко за старыми гаражами и одноэтажными складами. Построенный, наверное, ещё в начале прошлого века, он представлял собой крохотный закуток с наполовину сломанной, вечно протекающей крышей и вовсю раскрашенными стенами. Хосок ухмыльнулся. Видимо, именно эти стены ночью разрисовал Чонгук — чувствовался почерк автора, так сказать. Хосок приоткрыл дверь лачужки и зарылся в угол самой дальней стены, стараясь сделаться незаметным. Этот старинный дом отличало одно особенное свойство. В крохотной узкой нише, где сейчас прятался Хосок, располагался старинный предмет, отдававший ярким блеском посреди тёмных стен. Этим предметом было… зеркало. Обыкновенное старое зеркало века так девятнадцатого в позолоченной раме с замысловатыми узорами и с слегка треснувшим посередине стеклом. Оно даже не было испачкано или как-либо искривлено. Оно стояло, словно новое, не испещрённое временем, сильно контрастирующее по сравнению с домом-развалюхой из потрескавшегося дерева. Оно казалось настоящим светящимся артефактом, словно придающее сил или отправлявшее людей на другой конец света. Хосок хмыкнул. Нет, оно было всего лишь средством связи. Хосок прикоснулся к поверхности стекла и тут же ощутил лёгкую вибрацию. Он почувствовал исходящее изнутри дуновение ветра — его волосы тут же со лба улеглись на общую укладку, а глаза он инстинктивно прищурил. Из стекла полился тёплый яркий свет, будто перед Хосоком открывалась дверь в рай или другой мир, и совсем скоро этот свет распространился по всей лачужке. Он остался стоять на коленях, прикрывая глаза пальцами, чтобы не ослепнуть, и ждал, пока поток ослабнет. И наконец в зеркале появились очертания. Но они были далеко не отражением самого Хосока. Молодой мужчина, чуть постарше него самого, отчётливо появлялся в зеркале, с интересом выглядывая будущего собеседника. Его лицо отличали острые скулы, тонкий нос, пухлые губы и кустистые брови, на которые словно перьями ниспадала чёрная чёлка. Это скорее напоминало Хосоку видеосвязь, когда другого человека видно на экране компьютера, только в данном случае за монитор и веб-камеру выступало зеркало. — Джин? — неуверенно произнёс Хосок, вглядываясь в очертания. — Меня слышно? Собеседник по другую сторону стекла с улыбкой помахал ему рукой. — Всё хорошо, Хосок. Как ты? — Я в полном порядке, — облегчённо вздохнув, сообщил тот. — У вас дела обстоят всё так же? Человек по имени Джин кивнул. — Всё становится лишь хуже, и мы не знаем, что делать. Мы ждём обозначенного дня Икс, чтобы наконец всё прояснить. Но всё вокруг так и дышит отчаянием, — Сокджин развёл руками. Хосок понуро кивнул. Он знал, скорее, он подозревал. Всё лишь обострялось, и в данном случае решить проблему собственными силами было невозможно — оставалось только смириться. — Мы вынуждены смотреть, как наш мир разваливается по кусочкам, и не знаем, как улучшить ситуацию, — прошептал Хосок, закусывая губу. — Что насчёт этого говорит король? Джин вздохнул. — Он обеспокоен нашим положением, но считает, что достаточно силён, чтобы принести себя в жертву. Он распланировал всё до мельчайших подробностей, — мужчина, до сих пор удивляясь этому факту, покачал головой. — Наш мир без него ничто, он и сам это понимает, но если не он, то, по его словам, кто? Всё это время он существовал, не чувствуя жизни. С самого рождения на него взвалили непосильную обязанность, помимо раннего вхождения на престол. Он полагает, что только в его руках сосредоточено решение проблемы, и я понятия не имею, как сообщить ему о появлении ещё одного возможного спасителя. Думаю, это сможет подарить ему надежду. Хосок хмыкнул, явно о чём-то вспоминая. — Чонгуку бы не помешало дать сложное задание, чтобы он не маялся. Сегодня я снова забрал его из тюрьмы, — он покачал головой. — Я говорил тебе, что он поступает так лишь потому, что чувствует, что не является частью этого мира, — напомнил Джин, твёрдо и уверенно смотря на собеседника. Его непоколебимый взгляд характеризовал его как мудрого, проницательного человека. — Это нормально для него, особенно в его возрасте. Он необычный юноша, только сам об этом не знает. — И когда мне признаться ему? — в отчаянии пробормотал Хосок. — Время поджимает. Мы не можем скрывать его настоящую сущность. Он так часто спрашивает меня о нашем происхождении, но я постоянно вру, говоря, что нас оставили родители, хотя это совершенно не так. — Хосок, — Джин смотрел на него сквозь стекло уверенно и непоколебимо, — послушай меня. До Дня Жертвы остаётся ещё месяц. Ровно месяц. Возможно, пора раскрыться ему. Но, умоляю, будь осторожен. Если сам не сможешь рассказать, то я смогу помочь. В любом случае, Чонгука стоит привести к нам, чтобы дать ему понять: мы ему не враги и вреда не причиним. Нам стоит всего лишь разобраться в сложной ситуации. Вот и всё. — А если он мне не поверит? Если он не поверит всем нам? Что тогда делать? На кону стоит целый мир, и возможно, только Чонгук и сможет его спасти… Джин закусил пухлую нижнюю губу, смотря сквозь Хосока в неопределённую точку на потолке. Будь у него возможность, он обязательно успокаивающе коснулся бы плеча своего друга. — Тогда он должен объявиться здесь у нас. Каждый раз ему становится лишь хуже. Он совершает преступления, чтобы почувствовать себя живым? Не поверю в такую чушь. Он чувствует внутри себя какое-то влечение, но не может понять, к чему он его испытывает. Возможно, не стоило прятать его в этом городе. Лучше, если бы он знал о собственном предназначении с самого начала. Мы совершили большую ошибку, Хосок. Тот с надеждой уставился на Джина, тяжело дыша. — Но у нас есть шанс всё исправить. Можем ли мы помочь ему? Можем ли мы помочь целой планете? В ответ на свой извечный вопрос он увидел улыбающееся лицо. — Конечно. — Думаешь, настало время познакомить Чонгука с его настоящей родиной? Думаешь, это не слишком опасно? — Я думаю, что мы даже запоздали, Хосок. У него мог бы быть хотя бы год, чтобы морально подготовиться к этой новости, но теперь же мы ставим его под удар, буквально говоря ему… -… что он должен погибнуть, — мрачно завершил Хосок. — Приводи его. Сегодня же, — приказал Джин. — А я сообщу королю. Возможно, вчетвером мы найдём какое-то решение. — Сомневаюсь, что Чонгук для этого достаточно умён, — хмыкнул Хосок. Джин не оценил его юмора. — Удачи. Надеюсь, ты ещё помнишь, как добраться, — хмыкнул Джин. — Я никогда не забуду дорогу во дворец, — улыбнулся Хосок, и связь прервалась. Он остался совершенно один в этом пустом и заброшенном доме. Свет из зеркала медленно померк, и окружавшая Хосока пыль вновь закружила в воздухе.