Save Me

Хосок мрачно отворил двери, ведущие на балкон, чувствуя, как свежий ночной воздух смело насыщает его легкие. Он придерживал дверцы за тяжелые, будто чугунные ручки, сдерживая их, чтобы резкое дуновение ветра не ударило их с грохотом о стены. Он смотрел вперёд, слегка прищурившись, чтобы ненароком в глаза не залетели крохотные пылинки или грязь. Там, напротив него, открывался невероятный вид на леса, которые по красоте нельзя было сравнить ни с одним местом в Анатарахи — именно поэтому дворец решили соорудить прямо по центру заповедного загадочного края. Хосок сделал шаг вперёд, украдкой вспоминая картины из детства. Его мама однажды решила показать ему великий лес, куда был открыт доступ каждому желающему. Тогда он, воодушевленный, последовал за ней, предвкушая поражающие воображение виды. И они оказались в раскинувшемся на необъятные территории лесу. Хосок почувствовал его непередаваемую атмосферу гостеприимства и умиротворения, ещё когда лишь ступил на узкую тропинку, ведущую в самую глубину. Над ним, уходя в небо, возвышались тонкие грациозные деревья, переплетением веток образуя подобие арки с колоннами. Радостно вздохнув, он прошагал вперёд и не пожалел об этой прогулке, ибо в тот день в его памяти остались образы, которые он не посмел забыть.Он видел невысокие водопады с бурлящей водой, превращающиеся в ровные круглые озёра, которые тихо-тихо шипели, будто боясь нарушить неповторимую целостность и гармонию леса. Он помнил, как осторожно подошёл к воде и подставил руку под поток, чувствуя, как тот спокойно обволакивает его кожу и чуть колет костяшки пальцев своим течением. Хосок улыбался. А ещё он помнил ягоды. Такие яркие и сочные, они блестели на солнечном свете, сияя всеми цветами радуги. Мама предупреждала его, что не все из них съедобны, но Хосоку было жалко класть их в рот и лишать природы такого чуда. Он даже не срывал плоды, а лишь любовался на них, аккуратно поглаживая по кожуре. Потом они вместе с мамой всё-таки их собрали и приготовили вкусный пирог, напоминавший Хосоку о прогулке по великому лесу.  Тропинки были аккуратными, закруглёнными на поворотах, а по краям всегда были выложены крохотные камешки. Держась за руку матери, Хосок несмело шагал по ним, раскачиваясь и воображая, будто вся остальная земля вокруг — это лава. А ещё в этом лесу всегда царили покой и безмятежность. Чудное пение птиц, напоминавшее ласкающую слух единую мелодию, так и остался в его разуме, звонко ударяясь об уголки воспоминаний. Хосок помнил, как здесь пробегали животные с колючей кожей, раздвигая кусты крохотными лапками. Высоко в листве меж ветвей пробегали такие похожие на белок зверьки, пряча найденные переливавшегося цвета плоды. Хосок сделал глубокий вдох и вышел на балкон, обними руками со спины закрывая двери. Тихим щелчком затворился замок, и от лёгкого порыва ветра тихо звякнул стеклянный узор. Площадка могла бы вместить дюжины три человек, настолько она была широка. По периметру её украшала балюстрада, достаточно высокая для того, чтобы облокотиться и рассматривать виды с удобством. Так Хосок и сделал. Положив локти на перегородку из белого мрамора, он слегка пригнулся и уставил подбородок на ладони, исподлобья обводя окружение печальным взглядом. Что же осталось от этого леса? Водопады высохли, превратившись в крохотные ручейки, и о былом величии напоминали лишь отвесные утесы, резко устремляющиеся вниз. Те прекрасные деревья, образующие причудливые проходы в форме арок или походившие на узорные двери или окна, теперь вырублены или вырваны под корень, а их ветви и стволы перекрывают проходы по мягким земляным тропинкам. Аккуратные камни беспорядочно валяются на дорогах, и проблемы бы почти не было, если бы они представляли собой куски крохотной гальки, а не огромные валуны. Лес больше не был тем местом, где можно задорно смеяться и улыбаться, просто потому что в восторг приводило каждое растение. Каждый день дворец отправлял специальную бригаду по очистке окружающей среды, стараясь придать гибнущее измерение какой-никакой приличный вид, восполнить утраченную эстетическую ценность, но все меры оказывались практически бесполезными: измерение вновь приходило в упадок, как будто еженощно его сотрясали ливни и ураганы. Хосок повёл носом, продолжая осматривать окружающую его природу. Если лес практически рассыпался на части, то что со здешним побережьем? Горами? Пустынями? Наверняка все жители морской зоны эвакуированы и переселены в более тихие районы, а живущие в горных поселениях так же, избегая лавин, камнепадов и оползней, спасались в равнинных или холмистых районах. Хосок даже не знал, что именно чувствовал. С одной стороны, он был рад, что пережил опасные времена в более защищённом и спокойном месте, но с другой — уж лучше бы они с Чонгуком и их мамой жили в Иремисте, наблюдая за его падением, главное, чтобы младшему брату не приходилось жертвовать собой, чтобы всех спасти. Хосок втянул носом ночной воздух и в который раз отметил, что ночь и вправду пахнет иначе. Сейчас, когда ветер немного утих, можно было прочувствовать всю атмосферу темного времени суток. Вокруг царила благоденственная тишина, будто успокаивая мир после шумного и тяжёлого дня. Там, за стеной, наверное, пытался отдохнуть и заснуть Чонгук, переживший потрясение довольно масштабных вестей, а пока что прокручивает в памяти всё, что увидел и услышал сегодня, не в силах сомкнуть глаз. Этой ночью он примет все факты, достаточно переварив их, а на следующее утро уже погрузится в детали — Хосок слишком хорошо его знал, чтобы угадать дальнейшие действия. Что же насчёт остальных, то он и не знал, как они поступят. В любом случае, он постоит здесь часик-другой, а затем, слегка сутуля спину, мрачно прошагает в свою спальню, ожидая, когда наконец вновь рассветёт. Он любил ночь, но сегодня она представляла для него пытку, которую нужно было, смирившись, перетерпеть. Он вновь вдохнул тяжёлый воздух. Однако, даже несмотря на свою тяжесть, он намного отличался от того, каким Хосок дышал днём. Теперь же он чувствовал какую-то свободу, будто молекулы воздуха сбросили какой-то груз, плавно витая в атмосфере и ни о чём не заботясь. Не было какой-то пыли или грязи, не было засухи или духоты: воздух вновь превратился в то, чем можно дышать. Слегка колышащий чёрные волосы Хосока, плавно падающие ему на лоб, освежающий его вспотевшие ладони, которые он усердно прижимал к парапету, заставляющий футболку порхать, ночной воздух дарил ему новое дыхание. И Хосок надеялся, что, как бы ни было тяжело и горестно там во дворце, здесь, ночью, на балконе он найдёт своё утешение в ночной тьме.

***

Сокджин устремился вперёд по коридору, выдерживая целенаправленный взгляд и стараясь держать голову и плечи ровно. На душе у него было неспокойно. Однако было так же неспокойно все предыдущие месяцы, как только, наверное, король объявил его своим преемником, но сегодня что-то особенно больно давило на его сердце. И дело, может, было даже не в прибытии Чонгука — о втором Избранном Джин знал с самого рождения юноши. Что-то всё-таки кололо его, так нещадно, напоминая о своём существовании непрестанной назойливой болью прям в центр груди. Джин пронёсся по воспоминаниям. Вот они встречают Чонгука в столовой, вот они обедают… Эти воспоминания отдавались чем-то светлым, ещё незапятнанным. Значит, чувство смятения появилось несколько позже. Вот они с Хосоком стоят у балюстрады, а Джин пересказывает ему связанную с Намджуном историю. И — бинго — Джин поймал тот момент, когда в груди его словно образовывалась дыра. Именно тогда он почувствовал стеснение, а щёки зарделись… Так ли это? Сокджин продолжил вспоминать. Затем они шагали по коридору, и вновь ничего… Только лишь ностальгия по давно прошедшим временам. Медленно проходя в голове этот маршрут, он не заметил, как опустил голову и задумчивый взгляд вниз, разглядывая замысловатый цветочный узор, вышитый тёмно-зелёными нитями на бордовом ковре, почти незаметный от столь неудачно подобранной цветовой гаммы. И вот они уже оказались возле комнаты Чонгука, смотря, как гвардейцы тихо заводят его в спальню… Гвардейцы. Джин едва не выпучил глаза от осознания истинного смысла своих мыслей. Тогда-то дыра в груди продолжила разрываться, как глубоко уходящий в пустоту тоннель. Тогда-то щёки и уши снова вспыхнули красным. В тот момент Джин подумал, каким, должно быть, властным был Намджун. И эта мысль до сих пор не покидала его. Властный. Одно слово — и в его разуме уже камнепадом покатились образы из глубоко похороненных ранее фантазий. Одно слово — и капля за каплей его настигли синоним-образы, которые ему было стыдно представлять. Он жил во дворце более пятнадцати лет, но только сейчас задумался о Намджуне совсем в другом контексте. Нет, Джин, нет. Он мотнул головой. Чёртов фетишист. Тебе просто нечем заняться, пытался отговорить он сам себя. Или ты переутомился. Это не твои мысли. Не настоящие. Не ты их думаешь, не тебя они пугают. Однако ему пришлось даже остановиться, чтобы не упасть. Как бы он ни тряс головой, в попытках выкинуть образы, как бы он ни жмурил глаза и не представлял внешность других людей, этот, самый навязчивый, контрастный по сравнению с остальными своей яркостью и незабываемостью, как ядовитый, но маняще-красный плод, не выходил из головы, и Джин нарочно пытался его выгнать. Он видел перед собой Намджуна. И, кажется, этот облик слишком сильно нравился его подсознанию, раз его так захлестнуло и унесло в пучину таких непривычных для Сокджина фантазий. Властный. Властный, властный, властный. Сколько бы Джин ни повторял это слово, с каждым разом оно не теряло своего очарования., а только всё больше захватывало его и приобретало всё больше красок. Оно засело на языке, подобно вирусу, подобно температурному бреду, как если бы Джин мучился от бессонницы или же от мерзкого самочувствия, валяясь в кровати и сминая всю постель, отчего подушка лежала бы в ногах, а уголки простыни сползли бы к полу. Оно застряло в мозге, стараясь слиться с обыкновенными мыслями и показаться привычным. Оно захватывало Джина, как захватывают города. Однако оно ли — или сам образ Намджуна? Он представлял Намджуна, гордо раскидывающего указания. Он буквально видел, как тот, нацепив головной убор от униформы, представлявший собой что-то среднее между беретом и фуражкой, набекрень, что позволяло рассмотреть его высокий широкий лоб, а белой челке слегка прикрыть брови, расхаживал по тренировочной площадке, заложив руки за спину. За такую же сильную и широкую спину, и ткань его пиджака аккуратно складывалась у подмышек и в областях локтей, подчеркивая его твёрдые мышцы, и как же безумно ему шёл этот бежевый цвет формы, смотревшийся на нем, словно крем на пышном торте, оттого только делая его более аппетитным. Намджун громко выкрикивал приказы и проводил зарядку или обыкновенную тренировку, но при этом свысока поглядывал на солдат, наверное, каждого из которых уже видел голым, что лишь добавляло ему превосходства. Он забирал подбородок, хмыкая и приподнимая уголки губ, зная, что сегодня точно так же, а может, ещё сильнее вымотает солдат, однако те беспрекословно ему подчинялись. Он смотрел, как те отжимаются, бегают и качают мышцы высокомерно, с долей презрения, зная, что все они его, и только его. Вскидывал бровь, улыбался и томно вздыхал, будто думал о том, о чем другие даже не догадывались, и всегда эти загадочные мысли отражались едва слышимым вздохом, срывающимся с его пухлых розовых губ. Он совсем не щадил своих солдат. И ему это нравилось. Вот каким он был. Жестким, напористым, властным. И Джин не мог избавиться от чувства, что это его привлекает. Это было подобием фетиша, именно эта часть характера Намджуна, прекрасно составляющая его целостный образ. Джин протёр лицо руками, продолжая жмурить глаза так, что они уже нещадно болели, а когда вновь раскрыл глаза, то перед ним поплыли разноцветные круги, будто мыльные пузыри или масляные пятна на дороге. Почему в этот вечер он так зависим, почему лишь сейчас корчится в агонии, отгоняя дьявольские мысли? Почему прижимается к стене, чувствуя, как жар обдаёт его тело, но вместе с тем мурашки пробегают по коже? О, этот неприятный баланс холодного и горячего в его организме, казалось бы, совсем не позволит ему уснуть… Но откуда же это соотношение: ледяной и огненный, будто ослепительно-белый и поглощающе-чёрный?.. Неприступно-далекий и фамильярно-близкий? И внезапно Джин осознал, что все эти образы создаёт лишь Намджун. Он боялся приблизиться к собственной комнате, ибо она единственная была близка к покоям короля и его личного охранника. «Возьми себя в руки, Ким Сокджин, — повторял он себе, крепко сжимая ладони в кулаки и гордо распрямляя плечи, — ты не беззащитный слабый ребёнок. Тебе двадцать восемь лет, но ты продолжаешь прятаться от проблем, наивно полагая, что, плывя вместе с течением жизни, все само образуется. Но хозяин своей жизни лишь ты, и никто, кроме тебя, не решит твои же личные вопросы, которые нарастают подобно снежному кому.» Джин постарался прислушаться к внутреннему голосу и сделал глубокий вдох. Да, пожалуй, пока что стоит пересилить себя и забыть этот нахлынувший образ, даже если это означает перетерпеть целую ночь без нормального сна. По крайней мере, эта ночь станет кульминацией внезапно появившихся чувств, а на утро они исчезнут — или хотя бы станут слабее. Ночь всегда обостряет наши чувства, превращая их в полыхающее пламя, а утро остужает их слоем вечного льда. Сокджин чувствовал, как дрожит всё тело до кончиков пальцев, а волосы встают дыбом. Он не мог удержаться — его передёрнуло, будто схватило в приступе паники, и он едва не подпрыгнул на месте. Вновь быстро протерев лицо руками, он оглянулся, спрашивая себя, не видит ли его никто вокруг: иначе заметить сотрясающегося в судорогах советника короля было бы неловко ни свидетелю, ни самому Джину. По счастью, коридор был пуст. Кое-как уняв дрожь в теле, Джин направился вперёд, гордо выпрямив спину, будто только что ничего не произошло. Он хорошо умел справляться с волнением и собственными противоречивыми мыслями. Его спальня располагалась по соседству вместе со спальнями Тэхёна и Намджуна. Конечно же, король окружил себя двумя людьми, которым он доверял даже больше, чем себе самому. Наверное, прямо сейчас они оба уже разошлись по комнатам, стараясь уснуть, или же обсуждали сегодняшние события. Главное, чтобы они оба не стояли сейчас в коридоре — иначе Джин и сам не сдержится. Сокджин спокойно завернул за угол, слегка наклоняясь в резком повороте, чтобы не упасть, и уставил взгляд в пол, однако, как только он его поднял, то увидел именно то, чего и сам избегал. Дверь в комнату короля с тихим скрипом закрывалась. Джин провёл взгляд от самого пола к стене и заметил кожаные сапоги бежевого цвета. Левая нога стояла под изогнутым углом, будто её хозяин собирался вскоре уйти в совершенно противоположную сторону. Джин поднимал глаза всё выше и выше. Этот бежевый цвет рябью отдавался в глазах посреди полутёмного коридора. Золотая ручка на дверце с тихим звоном поворачивала замок, и на ней лежала изящная кисть в белой перчатке. Только не он. Только не он. Только не он. Закрыв глаза, Джин уверенно поднял голову, а когда вновь раскрыл, то увидел лежащий на нём любопытный взгляд исподлобья и надетую набекрень фуражку. Не позволив ему высказаться раньше времени, Джин подбородком указал на дверь, будто спрашивая, как там Тэхён, а затем неловко закусил губу. Намджун понял его намёки. Слегка раскрыв уста, набирая в лёгкие воздух, он утвердительно кивнул, чуть прикрыв глаза. Этот жест означал, что всё в порядке. Молча переглянувшись, они рассказали друг другу всё, что требовалось в тот момент. Джин пересилил себя и прокрался к собственной спальне, проходя мимо Намджуна. Тот, в свою очередь, так же сделал несколько шагов вперёд. Между ними сохранялось неизменное расстояние в несколько сантиметров, отчего рукава их рубашек осторожно зацепились друг за друга выступающими на манжетах золотыми пуговицами. Они на мгновение остановились, поворачивая шеи, и вновь столкнулись взглядами, достаточно неоднозначными и непонятными, с почти неразличимым выражением в такой густой тьме. Джин лишь слегка раскрыл уста, будто намеревался что-то произнести или прошептать, а Намджун скривил губы в самодовольной усмешке, вскидывая бровь. Затем они уставились на пуговицы. Джин нервно сглотнул слюну, даже представлять не желая, как совсем скоро их ладони соприкоснутся — от этой мысли его бросало в жар. Намджун только хмыкнул и самостоятельно развёл в стороны зацепившиеся части одежды, и их руки разлетелись в разные стороны, будто в них совсем не было костей. В последний раз посмотрев друг на друга, они разошлись: Джин направился к своей спальне, Намджун уже положил кисть на ручку двери своей. Ничего друг другу не сказав, они спрятали взгляд, раскрыли двери и утонули в глубокой тьме.