Save Me

И с тех пор их отношения лишь развивались. Юнги сам не узнавал себя. Он подолгу ворочался в кровати, пытаясь заснуть, и тяжёлые мысли капля за каплей стучали ему по затылку, напоминая о присутствии человека, разжёгшего у него внутри настоящее пламя своими плавными движениями и взглядом карих глаз, устремлённых в самое небо. Юнги не мог даже поесть нормально — он либо издевался над едой, оставляя добрую порцию в тарелке, либо запихивал в себя чуть ли не целые куски мяса, потому что боялся, что задержится в столовой слишком долго. И надо ли говорить, что свободное от тренировок и государственных дел время он посвящал не кому иному, как Чимину? Конечно же, он мчался к нему в палату, чтобы вновь увидеть его улыбку и услышать его смех. Юнги сам себя не узнавал: что же такое с ним приключилось? Неужто он и впрямь начинает чувствовать что-то тёплое к этому человеку? Неужто он понемногу в него влюблялся? Иначе как назвать те желания его касаться, гладить и целовать? Когда он приветствовал его в палате и Чимин раскрывал руки для объятий, он задерживался слишком долго, не желая его отпускать, и чувствовал, как мягкие ладони Пака блуждают по его спине, а острый подбородок тот ставит ему прямо на плечо — и пусть это больно, Юнги скорее желал этой боли. Он хотел, чтобы боль ему причинял только Чимин. Изредка Паку удавалось поцеловать того в щёку в качестве приветствия или прощания, и тот никогда не был против — лишь после он всего лишь делал вид, что поцелуи — это как-то по-детски, инфантильно, нелепо: ну какой же суровый и дерзкий солдат, как он, в здравом уме будет целовать всех налево и направо?.. А вот такой. А прикосновения! Когда Юнги сидел на краю кровати, несмотря на то, что в палате был стул, и рассказывал, как прошёл его день, Чимин частенько брал его за руки, перебирая пальцы, и с любопытством смотрел ему прямо в глаза, живо реагируя на все события, свидетелями которых он стал: будь то выговоры или похвала, Чимин подбадривал его шуткой или очередными словами о том, что скоро всё наладится. Остаётся только потерпеть. А если будет совсем худо — не отчаиваться, ведь поддержка всё равно найдётся, так ведь? У Юнги пусть и не было настоящих друзей, Чимин добровольно вызвался им стать. Это, к слову, произошло уже на третий день. Так, они постепенно узнавали друг друга и сближались. Изредка их гармонию нарушали заходившая для необходимого укола медсестра или же Сокджин, интересовавшийся здоровьем своего сотрудника. — Тебе дадут отпуск, как только ты поправишься, — сообщал он, — сможешь съездить к родне или за тысячу километров отсюда, чтобы не видеть творящегося вокруг хаоса, — Джин всплёскивал руками, имея в виду вот уже почти двадцать лет погибающее королевство. И Юнги чуть слышно вздыхал. Ну конечно же, Чимин согласился отправиться в заслуженный отпуск — он и так на славу потрудился в университете. А Мину придётся остаться здесь, всё так же тренируясь под руководством Намджуна. Его жизнь становилась серой и однообразной и полностью заключалась в постоянных пробежках и силовых упражнениях — честно говоря, Юнги даже видеть своих сослуживцев уже не мог, настолько они ему надоели. И теперь, когда он увидел Чимина, то на секунду поверил, что в жизни бывают не только рутинные моменты — но и такие, счастливые, вызывающие в нём улыбку. — Скажи честно, — однажды спросил Чимин, подозрительно прищурив глаза, но кокетливо приподняв уголки губ, — почему ты оказался рядом со мной, когда я упал с бревна? Ты ведь находился поблизости, не так ли? И пришлось сознаться. Вскинув руки и вновь ударив ими по белоснежной простыне так сильно, что одеяло чуть приподнялось, он проговорил: — В тот день Намджун отправил нас на специальное задание в лес. Мне ужас как не хотелось его выполнять, и я отлынивал в тени дерева. Ты просто оказался поблизости, — он пожал плечами. — К счастью или к сожалению? — не унимался Чимин, чуть приподнимаясь в кровати и заглядывая Мину в самую душу. Тот не знал, что ответить, и глупо уставился на него, пытаясь понять, какой смысл нёс вопрос. Что за игру затеял Чимин и что он пытался выяснить? — К… к… сча… — сдавленным голосом проговорил он, касаясь горло, будто пытался убрать с них душащую ладонь. Чимин в ответ лишь весело рассмеялся. — Какой же ты неловкий, Юнги-и, — на распев протянув имя, томно вздохнул Пак и легонько ударил того по плечу. Юнги напыщенно нахмурился и потёр ударенное место. — Ничего я не неловкий. Задавай вопросы нормально. Но Чимин, будучи старше Юнги на год, уже казался довольно проницательным. Он знал, что нравится Мину. И разделял это чувство. — Тебе понравился мой танец? — хлопнув ресницами, он склонил голову вбок, не спуская кокетливого взгляда с Юнги, чем заставил того ощутить на себе подряд несколько приливов леденящих душу мурашек. — Да, — стыдливо признался Мин, опуская глаза на холодный пол. Он водил по плитке ботинком, словно вырисовывая незамысловатые узоры, и наблюдал, как шнурки понемногу развязываются, свисая, подобно тонким спагетти. — Да, мне понравилось. Чимин победно улыбался, разглядывая Юнги. Тот всё время опускал взгляд, будто боялся встретить ласковые глаза Пака. Тот, в свою очередь, всё понимал. И видел чувства, что испытывает к нему Юнги. Чимин тоже не оставался к нему равнодушен. Он прекрасно видел, насколько храбр и мужественен этот солдат, к тому же невозможно не отметить его самоотверженность и готовность помочь, раз он не оставил в беде Чимина, бывшего ему, фактически, незнакомцем, а при первой встрече ещё и грубо надерзившим незнакомцем. Так что он относился к нему с большой благодарностью. Проходили дни, и они оба не хотели, чтобы Чимин уезжал. Юнги испытывал первую любовь — это и дураку было понятно, раз он держится за сердце по ночам, борясь с собственными эмоциями и пытаясь их заглушить, чтобы вновь казаться суровым и неподступным солдатом. Но кого он только пытался обмануть! — Почему ты всегда выглядишь таким счастливым, Чимин? — поинтересовался однажды Юнги, когда удобнее уселся к нему на постель и, сняв туфли, поджал под себя ноги — кровать немного прогнулась под его нелёгким весом. — Выгляжу? — удивился Чимин, и его улыбка тенью сошла с уст. — Я не выгляжу счастливым, я таковым и являюсь, — призадумался он, хлопая глазами. — Но почему? — развёл руками Юнги в недоумении. — В чём твой секрет? Мы знакомы с тобой около недели, но на твоём лице я всегда видел лишь улыбку. Что делает тебя таким? Ведь ты сломал ногу, на время лишён дела своей жизни. Разве у тебя не бывает плохого настроения? Чимин, поняв суть его вопроса, прикрыл глаза и чуть поднял уголки губ. — Быть счастливым, Юнги, — размеренно начал Пак, кладя белоснежную ладонь на широкое бедро Мина, — не означает не бывать в плохом настроении или иметь всё, что ты хочешь. Если быть храбрым значит преодоление своих страхов, а не отсутствие таковых, то счастье — это умение радоваться мелочам. Разве часто мы видим счастливых богачей? Я знаю парочку состоятельных людей, но вряд ли хоть когда-то на их лице промелькнёт истинная радостная улыбка. Я не имею в виду, что все они несчастны — более того, я уверен, что при большом переосмыслении они поймут, насколько даже счастливы — я лишь говорю, что не состояние заставляет радоваться жизни, наоборот. Ты говоришь, что я сломал ногу, но позвольте: благодаря этому я прямо сейчас нахожусь в королевском дворце, куда практически и доступа нет таким, как я, а ещё я познакомился с тобой. К тому же, мне постоянно делают уколы для лучшего срастания костей, так что спустя пару дней я смогу уехать. Меня кормят, за мной ухаживают — не вижу причин грустить. Моя нога даже не болит. После выписки я поеду к побережью, чтобы набраться сил перед работой. Ты видишь хоть где-нибудь отрицательные моменты? Вот и я не вижу. Потому-то я счастлив. Чимин лучезарно улыбнулся, протягивая руку к светлым локонам Юнги и слегка пропуская сквозь них пальцы, так, что волосы, подобно волне, поднялись и плавно опустились обратно. — Но твоя жизнь кажется сравнительно лёгкой, — возразил Мин, наслаждаясь прикосновением Чимина и пытаясь следить за его пальцами. — А если бы ты был гвардейцем, как я? Или врачом? Мы каждый день выполняем одну и ту же работу, и не всегда — приятную. — А чья работа приятная, Юнги? — вздохнул Чимин. — Я могу найти кучу минусов в моей профессии. Но потом я вспоминаю, что мы живём в восхитительном мире, полном истинных чудес, которые заметны лишь тем, кто в них верит. Я нахожу причины радоваться. И радуюсь, а не только делаю вид. Я ухожу в лес — там, где меня никто не видит, — и танцую, пою, разговариваю. Я умею находить умиротворение в мелочах. И благодаря этому я становлюсь счастлив. Я живу один, в своё удовольствие. И знаешь, — напоследок Чимин легонько хлопнул Юнги по плечу, отчего тот слегка вздрогнул и покосился на тонкую ладонь, — хочу — хлопья съем на завтрак, хочу — мясо, и никто меня не остановит, — свой монолог Пак завершил тёплым взглядом молочно-шоколадных глаз. — А я вынужден жить по определённому распорядку, когда даже не могу выбрать, что съем на обед. Я одеваюсь, как мне велят, просыпаюсь, как мне велят, делаю, что прикажут… — начал вдруг сетовать Юнги, пряча взгляд в смятую белую простынь. — И как, сильно пострадал от этого? — вскинул бровь Чимин, пытаясь поймать его взгляд. Юнги пропустил пальцы сквозь волосы, всерьёз задумываясь и почёсывая подбородок. — Если так подумать, я ни с кем особо не близок, так что волен проводить свободное время в тишине и покое. — Давай не будем забывать, что ты живёшь в самом защищённом здании нашего измерения, ешь здоровую пищу и занимаешься любимым делом, — добавил Чимин. — Ты ведь добровольно записался в гвардейцы, не так ли? Юнги кивнул, сжимая губы в тонкую полоску. — У меня было тяжёлое детство, — неохотно признался он, упирая взгляд в стену. Чимин мог поклясться, что видел дрожь в тщетно спрятанных ладонях Юнги. — Я сбежал из семьи, как только представилась возможность. Я считал, что моя жизнь ничего не стоит, и хотел всё исправить. Хотел… — он чуть приподнял голову, смотря прямо в потолок, — хотел послужить этому миру хорошую службу. Хотел стать полезным. В армии всегда требуются люди, — он пожал плечами, — так что я подумал, почему бы не найти здесь своё пристанище, — Юнги осторожно почесал затылок, жмуря глаза. Почему-то свет становился слишком ослепляющим — либо его глаза слезились по совершенно иной причине. — Ты сбежал от людей, что причиняли тебе вред? — испуганно поинтересовался Чимин. — И стал более счастлив? — уточнил он. Юнги растерянно кивнул. — Пожалуй, так. — Значит, чтобы стать счастливым, нужно избавиться от общения с токсичными людьми и много кушать? — вынес вердикт Чимин. — Кажется, что большего и не требуется, — попробовал улыбнуться Юнги.

***

Чимину было его жалко, и он хотел бы помочь Юнги принять то, что он чувствовал. Они часто говорили про отношения — будь то дружеские или семейные — и практически всё выведали о жизнях друг друга. Понимая, что Юнги пережил много неприятных моментов, Чимин сделал вывод, что любые проявляемые к нему тёплые чувства — это то, чего он ищет всю жизнь, спрятавшись за стеной изо льда, и самостоятельно он вряд ли их когда-то признает, но что ещё хуже — он не позволит кому-то указать на них, не позволит кому-то раскрыть его, будет молчать, как партизан, и попытается справиться с этим в одиночку. Но Чимин был как раз готов помочь ему. Он уже принимал его таким, какой он есть, с его агрессией, колючестью, дерзостью, суровостью — эти черты были неотъемлемы для человека, что провёл своё детство практически в изгнании. И ласково гладил его по плечу, когда тот расклеивался или жаловался на жизнь. Любой, кто мог их видеть или слышать долгие разговоры, наполненные глубоким смыслом и частыми намёками, что они бросали друг другу, понимал, что всё ведётся к тому, что вскоре у этих людей начнутся серьёзные отношения. Чимин лично не видел ничего хорошего в том, чтобы оттягивать неизбежное — в данном случае, оттягивать приятные моменты, проведённые в компании самого храброго и мудрого человека, которого он только встречал. А Юнги попросту боялся — ведь люди всегда боятся того, чего не знают. И Мин был не исключением. Каждое прикосновение Чимина и каждый его поцелуй были для него подобно лечебной микстуре, исцелявший его после невзгод и падений. И на седьмой день их знакомства он уже не сомневался в том, что окончательно — и всем своим суровым солдатским сердцем — полюбил.

***

Многие утверждают, что всё хорошее быстро заканчивается. И заблуждаются. Заканчивается всё: и хорошее, и плохое, как только мы сами позволяем ему закончиться. Как только упускаем радость от произошедшего из своей груди, заполняя душу отчаянием или внезапно подкравшимся плохим настроением. Чимин верил всем сердцем, что из каждого мгновения мог урывать счастливые моменты, какими бы короткими они ни казались. Он не представлял, чтобы в его жизни было больше тёмного, чем светлого — да и смысл добровольно погружать себя в уныние, когда есть столько причин благодарно улыбнуться судьбе? Многие находили его инфантильным и наивным, говоря, что у него попросту нет проблем и что успеет он ещё повидать жизнь… … но даже если так, то по какой такой причине он должен ходить мрачным, лишь бы угодить людям, которые самостоятельно создают вокруг себя проблемы и только и любят, что жаловаться? Многие возводят вокруг себя скребущие небо стены. Чимин всегда их ломал — до основания, пока облака серой пыли не осядут на его розовые локоны.

***

На седьмой день его пребывания в госпитале кости полностью срослись. Ежедневные уколы качественно нового лекарства помогли телу правильно формироваться, и уже через неделю Чимин был полностью здоровым и готовым выписаться из больницы. — Что, уезжаешь на побережье? — поинтересовался Юнги, когда Чимина уже вели снимать гипс в отдельный кабинет. Он держал руки в карманах, пряча дрожь в пальцах и стараясь не поглядывать искоса на Чимина, будто на яркое солнце, что ослепит его в любую секунду. — Думаю, да, — хмыкнул Пак, пожимая плечами. Если бы Юнги пристально взглянул на него, то заметил бы нездоровый блеск в карих глазах. — Отдохну пару недель, вернусь… — Связываться со мной хоть будешь? — пробурчал Юнги, отворачиваясь, потому что не хотел, чтобы Чимин заметил его уныние. — Конечно, — ответил Пак. И незаметно прошептал себе под нос: — Даже не представляешь, как часто. Его положили на кушетку, осторожно укладывая замотанную в гипс ногу на твёрдую поверхность. — Ну что, киньён, снимаем? — добродушно поинтересовался доктор — пожилой полноватый мужчина в круглых очках. Чимин кивнул и улыбнулся, но Юнги мог заметить некую неуверенность в его жестах. — Снимаем. Они безучастно смотрели на то, как ножницы осторожно проходят по ткани, издавая шуршащий звук, пока волокна отделялись друг от друга. Как тонкие нити падали на холодный кафельный пол белоснежного цвета и разлетались от малейшего дыхания. И как грудь Чимина медленно вздымалась в неизбежном осознании скорейшего прощания. Юнги не узнавал себя. Он пристально смотрел на то, как Пака избавляют от этих гипсовых уз, и невольно грыз ногти, пытаясь унять мандраж. Пора бы успокоиться. Пора бы успокоиться… Но сердце не давало. Обратно они шли вдвоём, по только что вымытому полу, в котором проглядывались смазанные смутные отражения сливавшихся цветов их одежды, приближаясь к выходу, и Юнги бережно поддерживал Чимина за локоть, следя, чтобы тот снова не упал. Пак осторожно хромал, боясь наступать на пальцы недавно вылеченной ноги. — Спасибо тебе большое, — произнёс Пак, даже не глядя на Мина, что случалось очень и очень редко, — что спас меня тогда. Не бросил, хотя мог бы. — Не мог бы, — резко ответил Юнги. — Я пошёл в гвардейцы не для того, чтобы бросать людей в трудных ситуациях. — Ты храбр, — сказал Чимин с улыбкой. Слишком загадочной улыбкой. — И я рад, что познакомился с тобой. Я надеюсь найти тебя после того как вернусь. Но знаешь… Они шли по чуть влажному полу, осторожно переступая разломы между плитками, как будто в них кипела лава. Чимин остановился возле невысокой железной тумбы, в которой хранились важные документы, и облокотился о холодную поверхность. Тумба слегка пошатнулась. — Знаешь, я не прочь провести рядом с тобой ещё одну неделю, — и, с силой надавив на предмет мебели, свалил его себе на левую — здоровую — ногу. Он упал, закусывая губы, чтобы не закричать. Груз до пятидесяти килограммов с хрустом упал ему на ногу, едва не задевая остальные части тела. Юнги тут же упал на колени, пытаясь успеть вызволить Чимина из-под падающего стеллажа, но тот не поддавался. Врачи подбежали моментально, как только услышали звук падающей тумбы и улетающего вместе с ней Чимина. Юнги осторожно придерживал его за спину, чтобы ненароком самому не сломать ему кости, а тот сразу же наклонился в его сторону, прижимаясь к крепкому телу твёрдой головой. — Как так вышло, киньён? — испуганно повторяли врачи: одни осматривали его ногу, а другие пытались поднять упавший шкаф. — Не знаю. Я только облокотился, а она сама… — наигранно произнёс Чимин, надув губы. — Вас придётся обследовать, — вынесла вердикт одна из медсестёр, обступивших Юнги и Чимина. — Только бы снова не перелом! Но Пак хитро ухмылялся, косясь в сторону Юнги. Тот поначалу в недоумении наблюдал за его проявившейся сквозь боль и слёзы улыбкой, а потом окончательно понял, что Чимин пожертвовал своим здоровьем, просто чтобы провести ещё неделю во дворце.

***

— Ты ненормальный, — повторял Юнги, меряя комнату тяжёлыми шагами. — По-моему, тебе нужно провести ещё неделю в больнице, но в отделе для душевнобольных, — он потирал пальцами виски, пытаясь привести мысли в порядок. — Какой здравомыслящий человек уронит на себя шкаф с документами, чтобы сломать вторую ногу?! — Мин грозно посмотрел в сторону Чимина, отчитывая его, словно непослушного ребёнка, но тот в ответ лишь равнодушно улыбался. Юнги обожал его улыбку, но в данный момент она его раздражала: она означала лишь несерьёзное отношение к Пака к своему здоровью. — Тебя лечили здесь современными лекарствами не для того, чтобы ты так безрассудно поступал! Ты вообще головой думал? Чимин закатил глаза, всем видом показывая, как наполненные моралью фразы Юнги ему надоели. — Да хватит тебе так кричать! — прервал Пак Мина, вскидывая руки и с хлопком ударяя их о белоснежные простыни. — Я знал, на что иду, и я не настолько туп, чтобы калечить себя без причины! — Да даже если на то была бы причина, ты вообще понимаешь, что творишь? Ты мог ноги лишиться! Юнги уставился на Чимина, тяжело дыша от ярости — его ноздри увеличивались и тут же сужались, а грудь беспокойно вздымалась, отчего Мин казался выше и крупнее. Он упёр кулаки в бока и слегка ссутулил спину, отчего стал напоминать быка, и Чимин не на шутку перепугался — вот каким Юнги, оказывается, бывал, если злость наполняла его. Пак почему-то никогда не думал, что этот милый стеснительный солдат мог становиться настолько пугающим. Стыдливо спрятав взгляд, Чимин не нашёл лучшего выхода, чем произнести обыкновенное виноватое «извини». — Я правда хотел остаться рядом с тобой, — оправдался он, перебирая в руках мягкую простынь. — Я не думал, что ты будешь так зол. — А как я ещё должен реагировать, если спасал тебя, а ты тем временем добровольно наносишь себе травму, будто мои старания ничего не стоят! — воскликнул он, отворачиваясь. Если бы в этой палате было окно, он бы обязательно направил задумчивый взгляд на утопающий в пыльной зелени пейзаж. — Но я… Я старался ради тебя… Юнги направил яростный взор в сторону Чимина, от позора потиравшего плечи руками в незнании, как оправдать поступок, вызванный порывом тёплых чувств. Его губы слегка дрожали. — Если бы ты хотел провести со мной ещё неделю, то мог бы придумать план получше. И что мне теперь с тобой делать? Уголки губ Чимина медленно поползли вверх, и он более смело посмотрел на Юнги. — А ты собирался что-то делать? Мин побеждённо вздохнул, закатывая глаза, подобно родителю, узнавшему о проступке ребёнка, но сжалившегося над ним. — Не бросать же тебя, — произнёс он, и Чиимн мог поклясться, что увидел в его глазах огонёк. — Вот лежи теперь здесь один, а я пойду, раз мою помощь уже не ценят, — он закатил глаза и вышел из палаты. Однако Пака было не провести: он заметил, как ладонь Юнги на секунду задержалась на дверной ручке, прежде чем его силуэт исчез за плотными жалюзи.

***

Но он пришёл уже на следующий день с отчётливым намерением вывести Чимина из больничного крыла. — Что ты имеешь в виду? — удивился Пак, как только узнал о замысле Юнги. — То и имею, — резко ответил Мин. — Тебе нужно разрабатывать ногу, и не притворяйся, будто ты не хочешь сбежать из этих четырёх стен. Чимин призадумался, откидываясь на мягкие подушки. — Но персонал… Разве он меня отпустит? — он надул губы и хлопнул глазами пару раз. — Я же гвардеец, — выдал тяжёлый аргумент Юнги. — Я охраняю короля, и ты думаешь, они не доверят мне обычного пациента? В ответ Пак чуть испуганно и неуверенно улыбнулся, боясь обидеть Мина. — Да ладно! — не мог поверить Юнги. — Ты сломал себе ногу и боишься выйти из палаты? — Твоя взяла, — наконец изрёк Чимин. И скинул с ног тяжёлое одеяло.

***

Скрип высоких колёс прорезал оглушающую тишину в одном из холлов. Коляска тяжело передвигалась по чуть поломанной плитке, на каждом стыке подпрыгивая от столкновения частей кафеля. — И куда ты меня везёшь? — полюбопытствовал Чимин. — В место, без которого дворец не был бы дворцом, — туманно ответил Юнги, придерживая коляску за ручки. Он наклонялся, облокачиваясь о специальную подставку, и медленно передвигался в такт своему дыханию. Носом он улавливал цветочный запах шампуня на волосах Чимина. Они прибыли к нужному помещению спустя несколько минут блуждания по пустынному дворцу. Юнги выгадал время: после обеда прислуга была занята на кухне или отдыхала, а гвардейцы проводили время за просмотром какого-нибудь фильма или спали. В широких коридорах, обложенных узорчатой плиткой, эхом отзывались тяжёлые шаги, скрип колёс и размеренное дыхание. Портал предстал перед ними, возвышаясь к самому потолку. Им оказались расписанные сюжетами из старинных сказов позолоченные двери, примечательной частью которых было отсутствие ручек. Чимин ошеломлённо уставился на вход, медленно поднимая голову к потолку. — И как мы войдём, если она не открывается? Юнги благосклонно ухмыльнулся. — Мастера, украшавшие дворец, считали свои детища слишком красивыми, чтобы портить их какими-то там входными ручками. Юнги осторожно толкнул дверь, и та озарилась мягким сечением. Луч перламутрового цвета проник в коридор тонкой полосой, зазывая гостей пройти внутрь. Чимин вновь удивлённо уставился на представшую перед ним картину. — Комната знает, что мы не причиним ей вреда, — пояснил Юнги, — потому приглашает нас. Пойдём. И, взяв коляску за ручки, оттолкнулся от пола и медленно покатил Чимина вперёд.

***

Помещение, в которое они вошли, поразило Чимина до глубины души. Вперёд и вверх, подобно книжным стеллажам в библиотеке, простирались горшки и шпалеры с причудливыми растениями. Потолок заменял широкий стеклянный купол, сквозь который просачивались остатки солнечного света, спрятанного за плотным полотном тусклых туч. По периметру пролегала высокая винтовая деревянная лестница со сплошными перилами. Последние ступени предоставляли доступ на площадку, закрытую со всех сторон ещё одним стеклянным куполом, и оттуда открывался вид на окружающую дворец природу. Чимин не мог перестать любоваться пёстрыми цветами, растущими в горшках, вокруг решёток и по стеклянным стенам. Он мог видеть все возможные цвета, но все они были соединены так гармонично, что приходилось сомневаться: а не выдуманный ли это мир? Дверь позади них с лёгким хлопком захлопнулась. Юнги осторожно вёз коляску, давая Чимину время насладиться прекрасным видом. Они оказались в оранжерее: об этом говорили и посаженные, словно на лесной опушке, деревья, что склоняли свои кроны над искусственным озером в полу, и соседствовавшие с ними кустарники спелых ягод; чуть выше простирались вьющиеся лианы, украшенные причудливыми красными треугольными плодами, напоминавшими фонарики своими светящимися сердцевинами; тут же помещались и пёстрые хрупкие полевые цветы нежно-сиреневого и персиково-песочного цветов, растущие рядом с бассейном-озером, и кое-где от лёгкого ветра, проникавшего сквозь незакрытые створки окон, колыхался тростник, и доносился тонкий, едва уловимый аромат фруктовых насаждений. — Это место… прекрасно, — обводя взглядом ряды растений, пролепетал Чимин. — Как ты узнал о его существовании? — он резко перевёл взгляд на Юнги. Тот загадочно вздохнул, устремляя взор в самую высь. — Приходил сюда, когда мне было плохо, — пояснил он, замедляя шаг. — Здесь всегда пустынно, будто всем плевать на то, что во дворце осталось ещё что-то незапятнанное людской грязью. Они остановились возле невысокой лавочки, скрытой тенью высокого дерева. — В этой оранжерее собраны все виды растений нашего королевства, которые удалось сохранить в течение гибели измерения. Здесь поддерживается оптимальная температура, позволяющая сохранять оригинальную естественную среду, — сообщил Юнги, усаживаясь на скамью и облокачиваясь локтями о колени. — По крайней мере, так написано на табличке у входа, — он подбородком кивнул на двери. — Я изредка вижу здесь прислугу, вытирающую пыль с листов или поливающую растения. Всё остальное время здесь пусто. У короля нет времени прохлаждаться в оранжерее, а мои сослуживцы слишком узколобы, чтобы увидеть хоть что-то за пределами своего носа. — Так это… твоё секретное место? — прошептал Чимин, словно это была какая-то тайна. — Не думаю, что места можно назвать секретными. Да, я прихожу сюда, когда ищу уединения или если мне нужно разобраться с мыслями. Но называть место секретным означает автоматически привязываться к нему. А привязываться нельзя ни к чему. Ни к местам. Ни к работе. Ни к еде. Ни к людям. Чимин удивлённо покосился на него, раскрывая уста. — Но почему ты так говоришь? Ты пережил тяжёлые моменты, так ведь? Юнги утвердительно кивнул и почесал затылок, думая, как бы правильно преподнести тот черновик отрывистых, не связанных между собой мыслей, что был у него на уме. — Я вырос в тяжёлой обстановке, — начал он, пряча взгляд в сторону, чтобы Чимин ненароком не увидел его покрасневших глаз. Мыском ботинка он выводил незамысловатые узоры на земле, едва не вырывая цветы. — Мой отец ни во что меня не ставил. Бил меня, истязал, говорил, что я слаб и ни на что не гожусь, хотел только скорее избавиться от меня. Я никогда не помнил, чтобы мама была с нами, а когда спрашивал о ней отца, то он лишь давал мне со всей силы по затылку, запрещая спрашивать об «этой пропащей женщине»; он никогда не показывал мне фото, и я всю жизнь только и горю, что мечтой разыскать её и понять, почему отец так тщательно её скрывает. Я жил с ним до десяти лет, терпя его унижения и поколачивания: он постоянно твердил, что детей нужно бить, чтоб слушались, но все наши соседи обвиняли его в излишней жестокости — дело доходило до связи с правительством городка. Сыпались жалобы, заявления, претензии, и вскоре его наказали, лишив прав воспитывать меня и разлучив нас. Я был единственным ребёнком в семье, мы жили в крохотной лачуге, и вскоре меня забрали в специальное заведение для таких же брошенных детей: можно сказать, приют, совмещённый со школой. Спустя пару лет я сбежал. Я не мог больше вынести этого постоянного надзирательства со стороны учителей — мне нужен был глоток свободы. И меня стала воспитывать улица. Жил как придётся: спал в лагерях, бродил по лесам, незаконно работал в компании по уборке королевства в связи с его гибелью, носил тяжести, набирался мудрости от других рабочих, в том числе непристойностей, так что уже подростком я был специалистом во многих аспектах жизни, будь то виды сигар или сексуальная жизнь. Я полагал, что мне не требуется образование: всё, что нужно для дальнейшего выживания, я и так узнал. Но рабочие посоветовали мне не тратить жизнь попусту и хотя бы стать полезным для государства. Тогда-то я и загорелся новой идеей. Мне постоянно твердили, что во мне есть потенциал: я отличался выносливостью и никогда не жаловался на погодные условия — чего жаловаться-то, будто от этого солнце на небо взойдёт. Так что, при помощи одного из рабочих, я подделал документы и подался в гвардейцы. Я был слишком мал, чтобы поступить на службу — мне не хватало пары лет, а терпеть я больше был не в силах. Поэтому я здесь. Сбежал от отца. Сбежал из школы. Бегу отовсюду, как ты видишь, чтобы найти своё пристанище. Под конец своего рассказа Юнги пожал плечами, осмысливая свой жизненный путь. Уставив взгляд в пол и слушая тяжёлые вздохи Чимина, он будто вновь переживал свои годы, мгновение за мгновением, и радостных событий было не так уж много. — Бедняга, — произнёс Чимин, коснувшись плеча Юнги, отчего тот испуганно вздрогнул и взглянул на него исподлобья. — Не представляю, как тяжело тебе приходилось. Надеюсь, в службе королю ты нашёл хоть немного утешения, да? — Чимин принялся гладить его по светлым локонам, с надеждой глядя в глаза. Его ладонь плавно и мягко проходила по локонам и опускалась к крепкой шее, где Пак остановил свои пальцы. — Хотелось бы верить, — Юнги пожал плечами. — Спасибо, что выслушал меня. У меня нет друзей во дворце, кому я мог бы по-человечески выговориться. — Но как так? — испуганно проговорил Чимин. — Совершенно нет — даже хороших знакомых? — Единственная связь, возникающая между солдатами во дворце, это взаимовыгода. Нет пользы друг от друга — нечего и общаться, — Юнги покосился в сторону и сквозь зубы процедил: — Какие же они все мелочные… Чимин надул губы, пытаясь понять ситуацию Юнги. Выросший в полной семье, окружённый заботой и любовью, Чимин никогда не понимал, каково приходится людям, имеющим некие проблемы в общении или отношениях с другими. — Лучше не привязываться к людям, — вздохнул Юнги. — Они имеют свойство легко приходить в нашу жизнь и ещё легче её покидать, как будто наши чувства ничего не стоят. Единственные, с кем суждено прожить всю жизнь от начала до конца, это мы сами. Я привык избавляться от боли, что причиняет мне потеря некоторых. Поэтому я не испытываю глубоких чувств к каждому, кто появляется в моей жизни вместе с порывом урагана, — он хмыкнул. — Так легче. Так просто легче. Бывает: дружишь с человеком несколько лет, спасаешь его из пучины бед и проблем, отдаёшь ему всего себя, чтобы оказать должную поддержку… а оказывается, что именно для жалоб ты ему и был нужен. Послужил жилеткой: поплакались — выбросили. Не знаю, — он покачал головой. — Не хочу быть туалетной бумагой для людей. — Ты совершенно прав, — Чимин понимающе улыбнулся, пальцами перебирая ломкие локоны на затылке. — Ты заслуживаешь большего. И я полностью с тобой согласен. Но знаешь, существует одна неурядица, — Чимин наигранно задумчиво нахмурился. Юнги вскинул бровь в ожидании продолжения. — Я привязался к тебе, — улыбнулся Чимин, пропустив пальцы сквозь его волосы. Юнги прикрыл глаза и покачал головой. — И я к тебе, — вздохнув, прохрипел он. Чимин зажмурил глаза и приблизился к Юнги, убирая руку с тонких волос и вновь кладя её на шею. Он водил пальцами по бледной коже, будто изучал каждый прыщик или каждую морщинку. Его улыбка постепенно сползала с уст, а глаза раскрывались, и вскоре его лицо выражало полную задумчивость, граничащую с принятием важного решения. Подавшись вперёд, он наклонил голову вправо и накрыл губы Юнги своими, впитывая запах его кожи. Тот в изумлении инстинктивно подался назад, и из-за этого резкого движения Чимин едва не свалился со своей коляски — благо, Юнги смог вовремя его поймать, крепко схватив за подмышки и подтянув к себе. Коляска с тонким скрипом отъехала в сторону, угрожая налететь широкими колёсами прямо на полевые цветы. И так Чимин оказался лежащим у него на коленях, с улыбкой смотря ему прямо в лицо и своими пухлыми губами, самостоятельно нарываясь на поцелуй. Юнги смотрел на него, восхищаясь каждой чертой — будь то чётко очерченная линия подбородка или же игривые глаза, отражающие едва поступающий в оранжерею солнечный свет. Будучи не в силах больше сопротивляться, он понял, что путь назад давно оставил его, и если он хочет удержать Чимина рядом, вопреки своим устоявшимся представлениям о вреде привязанности, остаётся лишь один выход. Наклонившись, он поцеловал его, бережно придерживая за спину. Чимин, обвив его шею руками, подался вперёд, наверх, и вскоре они укрылись за тенью густой листвы, прижимаясь в тесных объятиях. В тот день Чимин впервые дал ему прозвище «сахарок», благодаря крохотным прищуренным глазкам и едва заметным белым зубкам, что появлялись только в периоды коротких улыбок, делавшим Юнги похожим на конфету — и оно так и закрепилось за гвардейцем.