Save Me

— Я прослушал краткий курс истории Иремисте, и прямо сейчас у меня взорвётся голова, — прошептал Чонгук, выпучив глаза и резко положив голову на скрещенные руки. Они с Тэхёном сидели за широким дубовым столом, окружённые тусклым светом, сочащимся сквозь неровную стеклянную крышу. Когда Чонгук лишь приближался ко дворцу, он видел устремлённые в небо шпили и каменные черепицы, даже не представляя, что на самом деле этот замок может выглядеть таким освещённым и ярким. Если бы солнце окутывало землю своими ласковыми лучами чаще, может быть, ему бы представился шанс воочию увидеть, как озорные зайчики блуждают по стенам и заглядывают в самые труднодоступные места, а витражи опускают малиновые и персиковые полосы света на старые крошащиеся фолианты. И хоть атмосфера во дворце стала гораздо гостеприимнее с наступлением утра по сравнению с мрачной недоброжелательной ночной темнотой, это не принесло много изменений: Чонгук всё ещё чувствовал себя загнанным в клетку животным, откармливаемого перед тем, как убить. Тэхён с ноткой любопытства взирал на его чёрные волосы, разделённые косым пробором на левый бок. Чистые локоны отливали серебряным блеском при сочащихся сверху лучах. Он держался ровно, настороженно, боясь притронуться к Чонгуку или каким-либо образом сблизиться с ним. Они не знают, какая судьба будет им уготована — но невозможно было отрицать чрезвычайную важность их собственной жизни. — У тебя остались какие-либо вопросы? — Тэхён скрестил руки на груди, облокачиваясь о высокую спинку узкого стула. — Вроде всё понятно, — хмыкнул тот в ответ, и весь его голос был направлен в стол — Чонгук продолжал лежать на руке. Спустя пару секунд он подорвался во внезапном осознании ошибки и, тряхнув головой так, что волосы отлетели со лба, во все свои округлившиеся глаза уставился на короля. — Я хотел сказать: всё понятно, Ваше Величество, я не знаю, как выразить свою благодарность за выделенное для меня время и… Тэхён чуть приподнял уголки губ. — У вас в Анатарахи принято говорить с вышепоставленными лицами в такой манере? Наигранное достопочтение, смешанное со страхом? Чонгук в недоумении посмотрел на него. — Я не знаю, как с вами говорить, Ваше Величество, — он виновато потупил глаза. — Я никогда не говорил с королём. Самое высокое должностное лицо, когда-либо представшее передо мной, было детективом, закрывавшим мои преступления. Тэхён вскинул брови. — Не бойся меня, — равнодушно произнёс он, пытаясь поймать взгляд Чона. — Мне лестно, когда передо мной благоговеют, но когда это делают наигранно, — он пропустил воздух сквозь зубы, и послышался лёгкий скрип, — в этом нет толку. Относись ко мне, как к равному. Мы ведь ровесники — мало того, наши дни рождения совпадают. Тем более, если забыть про социальное положение, мы совершенно одинаковы, не находишь? — Разве? — Чонгук наконец поднял взгляд. — Не думаю, что такой отпетый преступник, как я, может стоить вашего мизинца. — Если бы мне не повезло родиться в королевской семье — кто знает, может, я бы закончил, как ты, — расслабленно хмыкнул Тэхён. — И стали бы бегать от полиции вместе со мной? — на секунду Чонгук позволил себе улыбнуться. — Почему нет? Я никогда этого не делал. О, — Тэхён задумчиво отвёл взгляд в сторону, — я думаю, я был бы самым сексуальным преступником. — Да, — не думая, в полной уверенности выпалил Чонгук, будто представляя короля в роли взломщика или вора, а затем с раскрытым от изумления ртом уставился на короля. — Что? — Тэхён нахмурился, надеясь, что реплика Чонгука ему послышалась. — Что? — так же невинно и удивлённо пробормотал Чон. На секунду Тэхён замолчал, закусывая губу и отводя взгляд в сторону. Чонгук наматывал круги глазами, думая, куда бы бросить взор и как скорее перевести тему. Король потёр плечи руками, справляясь с мурашками, а Чонгук и вовсе скривил губы в нервной ухмылке, не в силах совладать с бушующими мыслями. Сегодня король был облачён в неизменную белую мантию, делавшую его похожим на ангела. Насколько Чонгук был осведомлён из истории измерения, здесь никогда не существовало религии — единственный идол, которому поклонялись жители Иремисте, назывался коротко и понятно — Судьба. Значит, у этих людей совсем нет понятий об ангелах. Интересно, с кем тогда сравнивали самых красивых, добрых, тёплых людей, если не с бесполыми существами, что неспешным шагом с весёлой мелодией разгуливают среди облаков? Может быть, с королём Тэхёном? Потому что красивее него Чонгук не знал никого. Интересно, а что вышло бы, стань король обычным человеком? Какова была бы вероятность его преступления через закон? Чонгук на секунду улыбнулся. Они могли бы вырасти в одном приюте, а затем отправиться за приключениями на улицу, где исписывали бы стены никому неизвестными символами, крали еду в магазине, продавали бы наркотики и бежали навстречу неизвестности, заслышав полицейские сирены. Тэхён был бы безрассудным и толкал Чонгука на новые неприятности, а тот бы беспрепятственно следовал за ним, видя в нём прирождённый авторитет. Они бы шагали по мокрой траве, держа в руках звонкие бутылки с недопитым алкоголем, встречали бы рассвет на крыше заброшенного здания и смеялись. Много, много смеялись. Тэхён не растерял бы свой шарм — может быть, он бы его только обрёл. Чёлка бы лениво спускалась на его большие карие глаза, отражавшие солнечный свет на закате, а озорная улыбка не сползала бы с розовых уст, пропитанных дорогим вином, стащенным из магазина под шумный возглас охранника. А если бы они попали под цепкий взор полиции и их бы арестовывали, плотно прижав к служебному автомобилю, Чонгук бы обеспокоенно смотрел на Тэхёна, одними глазами спрашивая, что делать дальше, а тот всего лишь облизнул бы губы и вновь игриво улыбнулся, намекая, что всё будет в порядке, пока они есть друг у друга, а это — ещё одно приключение. Внезапно Чонгук вновь встряхнул головой, освобождаясь от навязчивых мыслей. Однако образ Тэхёна — дерзкий, непослушный — так и отзывался эхом разгорячённого дыхания в его воображении. Кто знает, чем бы закончилась их преступная связь. — Ты уверен, что всё понятно? — как бы невзначай поинтересовался Тэхён. — Что? — Чонгук моргнул. — Да, д-да, конечно, только… Мне непонятно, чем именно отличаются два измерения. У нас… то есть, у них даже схожи языки и обычаи, и никакой разницы нет. Я всегда представлял, что параллельные измерения связаны с магией, невообразимыми вещами вроде ходячих дельфинов или летающих машин, а здесь всё… совершенно так же, как и в месте, где я вырос… -…ходячих дельфинов? — в замешательстве прошептал Тэхён. — Может быть, отличаются растительный и животный мир, но какова основная разница? Какой смысл в создании двух измерений, а не одного? И почему их только два, а не тысяча, к примеру? — Есть вопросы, на которые никто не может дать ответы — даже я, — вздохнул Тэхён. — Что насчёт разницы… Что ж, возможно, ты мог заметить, что дворец не даёт прохода внутрь людям с намерениями навредить ему или его обитателям. Так же, как и все священные комнаты в нём. Если измерение Иремисте поддерживает измерение Анатарахи собственными силами, то второе работает на благо Вселенной, поставляя ей основные ресурсы. Возможно, ты заметил также, что спустя измерение самостоятельно гибнет, заставляя последнего рождённого пожертвовать жизнью ради продолжения всеобщего рода. У нас магия открыта гораздо больше, чем в Анатарахи. — Но, как сказал Хосок, в Анатарахи она тоже присутствует, — возразил Чонгук. — Однако же там я её никогда не замечал. — В том-то и дело, дорогой Чонгук, — улыбнулся Тэхён. — Разве это не чудесно, как учёные могут додумываться до самых поразительных вещей? В Анатарахи магия является оправданием науки, в Иремисте наука — оправдание для магии. В этом кардинальное различие.

***

Они разошлись после обеда, когда голова Чонгука ломилась от путающихся мыслей, а Тэхён уже не мог произнести ни слова — настолько его связки устали безостановочно говорить. Король проводил гостя до его спальни, что Чонгук почёл за огромную честь, а перед прощанием протянул ему толстую книгу — судя по цветным краям страниц, иллюстрированную. — Почитай на досуге, — произнёс он. Чонгук успел заметить название книги. Сто величайших людей Иремисите. — Конечно, там ещё нет моего имени, но я делаю всё, чтобы попасть в эту сотню. Они ещё увидят, на что я способен, — на его лице промелькнула тень самодовольной улыбки. — Благодарю, — Чонгук быстро поклонился и, дабы скрыть смущение, попрощался и скрылся за дверью своей спальни, припадая к ней спиной и справляясь с тяжёлой одышкой — сердце буквально стучало о рёбра. Тэхён, проследив, как мгновенно прячется за дверью Чонгук, лишь ухмыльнулся и вальяжно развернулся на каблуках, направляя свой шаг в другой конец коридора. Чонгук оказался приятным в общении. Когда король узнал о количестве совершённых им преступлений, он ожидал встретить дерзкого, бесцеремонного грубияна, свысока смотрящего на любого проходящего мимо человека. Впрочем, вчера вечером за ужином Чонгук зарекомендовал себя как своевольного нахала, не желающего выслушать простых объяснений и устроившего истерику при самом короле. Сейчас же Тэхён полностью изменил своё мнение о ветреном бесстыднике, что, видимо, решил исправиться и стать прилежнее в глазах короля . Ибо там, в библиотеке, он был самым приятным в общении человеком, которого Тэхёну пришлось повидать. Во-первых, он был внимателен. Тэхён не раз обращался к слайдам или иллюстрациям, длинным пальцем не касаясь указывая на фрагмент изображения, и Чонгук не отрывал взгляда от его руки, с чуть приоткрытыми устами слушая его и смотря совершенно всё, что он показывал. При этом его интерес был отнюдь не наигранным: Тэхён не припоминал, чтобы так же увлечённо сам что-нибудь слушал. В эти моменты Чонгук обнажал свои белые зубки, отчего становился похожим на кролика. Несмотря на строгое дворцовое облачение, в глубине души он, видимо, был ребёнком, обыкновенным взрослым ребёнком, мечтавшем о чём-то неосуществимом. А как он забавно задавал вопросы! Поднимал руку, будто школьник, боящийся перебить учителя, и тут же из его уст, словно лава, лились потоки интересующих его тем. Каким-то образом ему удалось не запутаться в сложных родственных связей всех предшествующих правителей, а это служило верным показателем того, что он слушал безостановочно, не прерываясь на собственные мысли, коих должно было быть великое множество. А когда Тэхён снова начинал свой монолог, Чонгук ставил подбородок на скрещенные ладони, а локти упирал в стол, направляя внимательный взгляд на Тэхёна — ему даже становилось немного неловко и не по себе. И когда король решал немного передохнуть после рассказа и просил прислугу принести освежающих напитков, Чонгук в два счёта осушал свой стакан, лишь бы поскорее вернуться к материалу. Может быть, Чонгук был слишком хорошим парнем. По крайней мере, он точно умел слушать. Интересно, соответствует ли уровень его эмпатии уровню его умению выслушивать, когда говорит другой, не прерываясь на рассказ о себе?.. Это ещё предстоит проверить. А пока что Тэхён направился к тронному залу. Кажется, Джин принял все бразды правления на себя, мучаясь на встречах с другими высокопоставленными лицами. Тэхён ухмыльнулся. Ладно уж, вроде и не страшно провести пару часов в обсуждении государственных вопросов. Что? Тэхён не поверил своим мыслям. Он был настолько рад, что с лёгкостью шёл на встречу с политиками? Какая муха его укусила? Этот день оказался слишком приятный, и он усердно старался понять, в чём заключалась причина его бессменной ухмылки на лице. Неужто всё из-за Чонгука? Нет. Быть такого не может. Обыкновенный парень, внезапно свалившийся ему на голову. И вскруживший её? Определённо нет. Тэхён покачал головой, выбрасывая эти предположения из разума, и направился к тронному залу.

***

Следующим утром Чонгук направлялся к столовой, будучи совершенно измождённым, несмотря на крепкий сон. Вновь одетый, как подобает во дворце, он неспешно шагал по коридору, чуть пошатываясь, и глаза его до сих пор немного слипались — один так и вовсе не раскрылся. Будто пьяный, он только и успевал, что хвататься за стены, лишь бы не свалиться на роскошный шерстяной ковёр. И снова не заснуть. Вчерашним вечером он долго не мог уснуть. Допоздна смотрел на ночное небо, устроившись в мягком кресле у окна, и наблюдал, вычислял, где же может оказаться та самая звезда, под которой они с Тэхёном родились. Угадывал созвездия, узнавал знакомые очертания выведенных на небе неоновых рисунков и вспоминал родной дом. Лёгкая улыбка трогала его розовые уста, он склонял голову набок, и его карие глаза чуть мерцали в бледном свете небесных тел. Каким было завораживающим зрелищем обыкновенное небо, открывавшее перед ним множество тайн и загадок. Он смотрел прямо перед собой, и перед глазами у него проносились сцены безвозвратно убегающего дня: вот сам король стоит перед ним, высокий, стройный, не уступающий в своей девственной красоте даже ангелам, и пронизывающим, густым, глубоким голосом рассказывал обыкновенную историю, которая при других обстоятельствах никогда бы не заинтересовала Чонгука. А там, в библиотеке, в мистическом полумраке, полной тишине, среди шелеста старых листов, один на один с королём, он был заворожён. Будто этот диалог был постановкой, главной целью которого было влюбить Чонгука в короля. Чонгук подносил ладонь ко рту, проводя тонкими пальцами по сухим губам. Чего же те желали? Воды или нечто более опьяняющего? Он и не спал толком. Всю ночь перед глазами проносились сцены из истории Иремисте. И сколько бы он ни притворялся, полностью всё запомнить не мог, а вопросы задавал, лишь бы король не подумал, будто Чонгуку совершенно с ним неинтересно. Нет-нет, вовсе наоборот: Чонгуку было интересно с Тэхёном, ещё как. Настолько интересно, что становилось страшно — а не поглотила ли его зависимость? А затем, как только он задремал, чуть посапывая и прикрывая плечи одеялом (он никогда не оставлял руки неприкрытыми: Чонгук мог мёрзнуть целую ночь, случайно забыв прикрыть ноги или бёдра, но руки и плечи всегда находились в тепле), ему снилось что-то яркое и до невозможности красивое. Будто он и Тэхён стоят на яркой, залитой солнцем лужайке, смотря друг другу в глаза, и вокруг них стайкой порхают жёлтые бабочки, а где-то позади горизонта просачивается лилово-пурпурное небо с плоскими и тонкими белыми облаками, похожими на кусочки сахарной ваты. Тэхён одет в лимонного цвета рубашку, доходящую ему до колен, а глаза его отливают серым, и мочки ушей сверкают голубыми камнями. А затем он наклоняется к Чонгуку — так, что их носы соприкасаются, — и шепчет: «Позволь мне быть твоим проводником», — грудным, сочным голосом, что выходит словно из его души. Чонгук кивает, и Тэхён берёт его за руку. Ладонь короля просачивается сквозь его, будто прикосновение призрака, не имеющего плоти, и уводит вместе с собой — далеко, в самые неизведанные земли. Он проснулся на рассвете. И так и не смог заснуть, всё представляя, как было бы здорово ощутить прикосновение ладони Тэхёна на своей. Он уже мог коснуться гладкой кожи губами и задержать кисть в своих руках на пару секунд, но что это было — лишь поклонение правилам этикета, которые здесь, возможно, даже не распространялись. Ладонь Тэхёна была ухоженной, мягкой, цвета топлёного молока, и тонкие пальцы в перчатках украшали золотые кольца, инкрустированные красными камнями. Он казался поистине величественным и грандиозным в своей утончённости, своей женственности, и Чонгук неустанно спрашивал себя, как нужно стараться, чтобы стать хотя бы в половину — нет, в треть или в четверть — таким же прекрасным. Чтобы стоить хотя бы его мизинца или волоска. Чтобы без стыда стоять рядом с ним и чувствовать, что он того достоин. Чон сомневался, что когда-либо заслужит возможность находиться рядом с Тэхёном под одной крышей. Так, посреди глубокой ночи, Чонгук смотрел на свою шершавую ладонь, испещрённую шрамами и царапинами, представляя, как легко и осторожно гладит её рука короля, и собирался во что бы то ни стало исполнить своё видение. Потому-то он и не выспался. И, словно следуя инстинктам, пробирался к столовой, смутно помня расположение комнат — наверное, та отличится высокими дверями или доносящимися до его чуткого нюха ароматами свежих фруктов или выпечки — да какая уже разница, есть всё равно не хочется. Его грудь просто распирало совершенно новое чувство, не дававшее даже легонько вздохнуть или спокойно сделать шаг. Чонгук боялся за себя и свои ощущения, зная, что ни к чему хорошему они не приведут. Где-то на подпорках сознания, далеко за рациональным мышлением, он понимал, кто вызывает эту лёгкую дрожь в теле и покалывание в груди, эту тесноту в бёдрах, скованных в зарождавшейся агонии, эти затуманенные мысли… Господи… Пусть это будет неправдой. Но он упорно шёл к столовой, пусть и без аппетита, потому что там мог встретиться с единственным человеком, о котором приятно думалось этим тяжёлым утром.

***

Если бы Тэхён не был королём, он бы не раздумывая прямо сейчас уснул лицом в тарелке с хрустящей булочкой. Он устало потирал глаза и виски, пытаясь собраться с мыслями. Эту ночь он провёл, практически не сомкнув глаз. — Ваше Величество, вы опять предавались плотским утехам при полной луне? — послушался голос Намджуна. — Это у вас уже как священный обряд? — Заткнись, Намджун, — в два голоса ответили Тэхён и Сокджин. Тот в ответ скупо улыбнулся собственной шутке. Джин с укором смотрел на него с противоположной стороны стола, чуть покачивая головой. — Когда-нибудь ты пошутишь при гостях, испортив репутацию королю. Намджун закатил глаза. — И как такое необъятное количество морали умещается в твоих ста семидесяти девяти сантиметрах роста? — фыркнул Намджун, принимаясь за свой завтрак — куски мяса под соусом с жареными яйцами. — Посмотри на мои плечи и сразу всё поймёшь, — язвительно ответил Джин, делая глоток бодрящего напитка. Плечи у него действительно были широкими, и Сокджин постоянно подчёркивал их длину широкими рубашками, иногда доходящими до колен, благодаря чему выглядел более царственно и горделиво, несмотря на то, что иногда сутулил спину. О, это он и вовсе делал довольно часто: казалось, будто ему неуютно в собственном теле. Когда никто его не видел — или он думал, что не видел, — можно было заметить, как он шагает, обхватив плечи руками, а пальцы всегда прячет в обвисшие рукава рубашек, словно пытается защититься или спрятаться. Сейчас же, пока он наклонялся к тарелке, он вновь выгибал спину, быстро заглатывая еду. Сокджин рос во дворце с подросткового возраста, но так и не привык быть второй высокопоставленной персоной в целом королевстве. Он хотел лишь спокойной жизни в своём домике на окраине у побережья или же в небольшом городке, но ему приходится перенимать бразды правления на себя, вытаскивая короля из передряг. Намджун залюбовался им непозволительно долго, даже забыв сделать глоток утреннего напитка, и в столовой воцарилась всё та же угнетающая тишина. Нарушилась она только когда входная дверь громко хлопнула от сквозившего в коридоре пронизывающего ветра. Три пары глаз устремились на пришедшего. Им оказался Хосок. Облачённый в красную рубашку и синий пиджак с бордовыми стяжками, он лучезарно улыбнулся, кланяясь присутствующим. — Доброе утро, Ваше Величество, Советник, Начальник. Приятного аппетита, — отчитался он, а затем прочистил горло. — Вы случайно не видели Чонгука? — Последний раз я видел его входящим в свою спальню, — подал голос король. Намджун отреагировал сразу же, молча игриво вскинув брови, а Джин тут же пнул его ногой под столом, намекнув, что тот ведёт себя хуже десятилетнего ребёнка. — Возможно, он скоро придёт, — Джин откинулся на спинку стула. — В любом случае, прислуга разбудит его. Не волнуйся. Хосок, выдерживая вежливую улыбку, протиснулся в столовую и опустился на стул рядом с Джином. Его завтрак уже поджидал его — порция яичницы с тофу и капустой. — Мы решили приготовить тебе твой привычный завтрак, — сообщил Джин. — Повара надеются, что он выйдет вкуснее, чем в Анатарахи. Спустя пару минут в столовую ввалился Чонгук, прилагая большие усилия, чтобы выглядеть бодрым. Поздоровавшись, он прошёл к столу, и официант любезно отставил для него стул рядом с Намджуном. Увидев начальника, Чонгук едва удержался, чтобы не поморщиться — настолько ему было противно вульгарное выражение лица военного — но всё же опустился. Намджун напоминал ему того самого детектива, закрывавшего преступления Чона: тот производил такой же суровый вид грубого, неотёсанного солдата, повидавшего достаточно грязных вещей, чтобы выработать определённый взгляд на жизнь. Наверняка и фантазий у него хватало на извращённые темы. Конечно же, судя по его оценивающему взгляду, которым он окидывал каждого находившегося в его поле зрения парня, можно было догадаться о его предпочтениях. — Выглядите уставшим, киньён, — подметил Намджун, как только Чонгук раскрыл глаза достаточно, чтобы различить находившуюся перед ним еду. — Что, бессонная ночка выдалась? Джин закатил глаза. Он догадывался, какой будет следующая фраза. — Вы не находите короля и всеми уважаемого Чонгука слегка измотанными? Сдаётся мне, они провели интересную ночь. Прежде чем Хосок успел кинуть обескураженный взгляд на Намджуна, Джин прочистил горло, перенимая всё внимание на собственную персону. — Интересная ночь выдалась у тебя, Намджун, — проговорил он, безмятежно посматривая куда-то в сторону и делая глоток освежающего напитка. — Я пожалел о том, что решил пройти мимо твоего кабинета поздно вечером. Тэхён, стыдливо опустив взгляд в тарелку, водил вилкой по белоснежному фарфору, отчего по всей столовой разносилось скрипучее дребезжание, и некоторые поёжились от неприятного звука. Хосок лишь с открытым от удивления ртом поочерёдно посматривал то на Намджуна, то на Джина, вступивших в словесную перепалку, а Чонгук и вовсе с округлившимися от услышанного глазами и вскинутыми бровями ошарашенно улыбался, уставившись в одну точку — видимо, его эта ситуация забавляла. — Тебе не понравилось, что из-за двери доносились характерные звуки? — не унимался Намджун. — Мне не понравилось, что в кабинете, предназначенном исключительно для работы, находился кто-то причиняющий столько много шума. — Что, хочешь оказаться на его месте? — Намджун вскинул бровь, закусывая губу, и здесь Чонгук не удержался и прыснул прямо в свою кружку. Все в одно мгновение перевели взгляд на него. Тот, заметив всеобщую реакцию, сразу же собрался и выпрямился, будто ничего не произошло. Тем временем Джин, не зная, как прервать неловкий разговор, сочетающий в себе язвительные насмешки и неуместный флирт, отвернулся от Намджуна и обратился к Чонгуку: — Как прошёл вчерашний день? Король поведал вам историю измерений? — Да, — тут же откликнулся Чонгук, — было очень интересно, спасибо, — и тут же испуганно покосился на Тэхёна: тот, в свою очередь, смотрел прямо в свою чашку. Чонгук так же потупил взгляд, боясь встретиться со светло-ореховыми глазами короля. Джин с высоты своих лет сразу же распознал эту испуганную, немного озадаченную и смущённую реакцию. Стрельнув глазами в сторону Намджуна, он увидел, как тот легко улыбается, и в этой улыбке читались лишь сочувствие и понимание. Советник и начальник вновь посмотрели на короля и Чонгука, замечая их реакцию: это неловкое молчание, укоренившееся между ними, боязнь посмотреть друг на друга после целого дня, проведённого вместе. Джин вспомнил вчерашний разговор с Намджуном о возможности короля влюбиться в новоприбывшего гостя, и, судя по всему, они предугадывали это событие. — Кстати говоря, Джин, — подал голос Хосок, скрашивая сдержанное, натянутое молчание, — что случилось со школой, в которую мы ходили? Вероятно, её больше нет, да? Учить-то теперь некого, — с ноткой затаившейся печали протянул он. — Школа теперь превратилась в университет, — улыбнулся Джин, — и я его главный и единственный спонсор. — Серьёзно? — удивился Хосок, округлив глаза. — Это полностью твой университет? — Университет Кима Сокджина, — подтвердил тот. — Можно сказать, я дал учебному заведению вторую жизнь, — он самодовольно ухмыльнулся. — Могу показать тебе его — сегодня в университете двери открыты для любых гостей — мы устраиваем показные занятия. — Правда? — ахнул Хосок. — Я был бы только счастлив его посетить. — А мне с вами можно? — тут же отозвался Чонгук, с надеждой посматривая то на Хосока, то на Джина. Джин задумчиво закусил губу. — К сожалению, мы не можем тебя взять, — он покачал головой. — Это слишком опасно. Мы должны держать тебя под присмотром. Ты можешь оказаться Избранным. Чонгук обиженно откинулся на спинку стула. — Можно подумать, будь я обычным человеком, вы бы не заботились о моей жизни. И они, временами прерываясь на короткие фразы, продолжили завтрак в полном молчании.

***

Университет Кима Сокджина представлял собой пятиэтажное здание, фасад которого был украшен тонкими элегантными колоннами, а на рамах высоких решетчатых окон красовалась резьба, вдохновленная сюжетами старинных преданий. По стенам вились длинный плющ, поддерживаемые решетками для цветов, и кое-где проглядывались розовые и алые бутоны. Разумеется, все они были искусственными. Здание больше походило на античный греческий храм, фасады которых служили примером классической архитектуры в Анатарахи. Хосок удивился про себя и едва не присвистнул от удивления: насколько он помнил, школа не всегда выглядела столь торжественно. Джин хорошо поработал над обновлением учебного заведения, призвав одних из самых выдающихся дизайнеров королевства, чтобы достойно отплатить месту, где сам когда-то получил жизненно важные знания.  — Ну что, нравится? — хмыкнул Сокджин, заметив, с каким восхищением Хосок разглядывает университет.  — Ты сделал из нашей школы настоящий храм, — ошеломленно прошептал тот в ответ, глядя на здание из окна автомобиля, что привез их сюда. Автомобили на топливе в королевстве были уже устаревшей, но необходимой вещью. Большая часть населения, если не все жители, уже перешли на использование солнечной энергии и электричества в качестве бензина, но сейчас, в крайне тяжелых для выживания условиях, когда солнце выходило из-за туч лишь несколько дней в году, измерение решило экономить электричество, вернувшись к добываемому в океане и глубоко под землей топливу. Дворец содержал при себе около сотни автомобилей, несмотря на то, что король практически никогда не покидал свое обиталище. Джин уже подумывал открыть при замке музей старинных машин, но его идею отвергли. «Будто во время конца света нас спасут эти автомобили», — вздыхал он в ответ. Итак, Хосок выбрался из машины, оказываясь на людной площади перед входом. Он тут же испытал легкое головокружение, а ноги чуть пошатнулись. Здание, представшее перед ним, было слишком высоким, а окружала его толпа ожидающих начала какого-то фееричного события посетителей. Молодые люди расположились на широких каменных ступенях, раскрыв на коленях книги или слушая музыку. Хосок удивлённо разглядывал прибывших, не ожидая, что подобное количество народу в один день решит посетить место, где он впервые познал дружбу, помощь, а вместе с ними — зло и ненависть. Это здание когда-то научило его быть сильным и не сдаваться, и теперь оно служит другим молодым людям, постигающим необъятные границы науки.  — Теперь это самый престижный университет в королевстве, — хмыкнул Сокджин, чувствуя переполнявшую его гордость.  — Я тобой горжусь, хён, — улыбнулся Хосок, замечая, как люди с интересом смотрят на прибывший автомобиль. Тот и правда привлекал внимание развевающимися на легком ветру сиренево-зелёными флагами, меняющими цвет в зависимости от освещения. И многие зааплодировали, когда увидели, как из дверей автомобиля появляется человек, давший университету вторую жизнь. Джин твёрдо ступил на устланную плиткой дорожку, махая длинной ладонью всем, кто прибыл сегодня, и Хосок сравнил его с поп-звездой, приветствующей поклонников. Удивительно, думал он, ведь примерно двадцать лет назад он подружился с этим мальчиком, что помог ему справиться с травлей, а теперь тот стал известным и влиятельным молодым мужчиной, однако все ещё сохраняющим свои природные наивность и очарование. День открытых дверей, как про себя окрестил это событие Хосок, начался с приветственного слова Джина, когда тот остановился у постамента и в микрофон произнёс приветственную речь. Хосок поначалу не хотел показываться — как-никак, он в развитии университета практически и не участвовал, — но Джин взял его за руку и в микрофон представил как человека, прошедшего вместе с заведением пусть и недолгий, но яркий путь.А затем под дружные аплодисменты толпа пестрой волной хлынула внутрь. В университете Кима Сокджина уделяли внимание многим наукам. В первую очередь, большинство студентов в выбирали дисциплины, связанные с изучением окружающей природы, вроде физики, химии, биологии и их многочисленных ответвлениях, однако не оставались без выбора и социальные и гуманитарные дисциплины, и студенты этих факультетов по окончании курса выходили высококлассными специалистами в политологии, журналистике, управлении, лингвистике и истории. Предметы, связанные с вычислением и статистикой, тоже играли важную роль, и выпускники этих факультетов могли попасть на работу даже во дворец. Несомненно, все дисциплины были одинаково важны, но Джин отдавал предпочтение искусству. Если бы у него была возможность, он бы не задумываясь отправился обучаться на художника или скульптора, посвящая себя прекрасному и возвышенному, потому что работа политиком совершенно его не прельщала — она была скорее как дань своему роду и продолжение семейного дела. Поэтому, как только у него выдавалось время, он посещал открытые занятия по хореографии, чтобы полюбоваться, какое же это искусство — всего лишь двигаться, но двигаться с чувством, выражая позами самые сокровенные чувства. В одном из спортивных залов университета всегда звучала классическая музыка, созданная переливами клавиш и струн, и уходила она далеко в небо всякий раз, как начинались занятия по хореографии. Если и было что-то священное, что-то истинно волшебное в этом старом, потрепанном временем здании, так это зал, где проводились занятия по хореографии. Каждое движение, каждый звук становились новой мольбой, новым призванием, и плавные танцы по своей невесомости и изяществу могли сравниться лишь с путешествием по небесам или тонким, чувственности полётом в неизведанные дали. Джин глубоко вздохнул, смотря прямо перед собой, будто то, что ожидало их на пути, было для него слишком значимо, и сделал первый шаг вверх по ступеням. — Пойдём, — сказал он Хосоку. — Покажу тебе то, что делает университет лучше день ото дня. Хосок послушно следовал за ним, успевая оглядеть развешенные по стенам фотографии и картины. Каждая из них была спрятана в аккуратной тонкой раме, градиентный цвет которой плавно сочетал в себе всю цветовую гамму изображения. Он успел заметить фотографии двадцатилетней и тридцатилетней давности, изображающие прежний облик университета, и его глаза защипало, как только он, посмотрев на фасад и подъездную дорожку, ощутил нахлынувшие воспоминания из детства. Вот — старые кабинеты с цветущими растениями в широких коричневых горшках, где когда-то Хосока задирали местные хулиганы, вот — задний двор с его чуть поломанной скамьёй, где ученики всегда подцепляли занозы, где Хосок впервые встретил Джина, что помог ему справиться с травлей. Неужели все это произошло так давно, и неужели… этот этап его взросления произошёл в той же самой жизни? Время от времени Хосоку казалось, будто он играет за двух разных персонажей, один из которых посвящает свою жизнь Чонгуку, а второй самостоятельно постигает все встречающиеся на его пути трудности, не жалея ни об одном прожитом дне. Джин заметил, что его друг остановился возле фотографии, изображающей старую поломанную скамью, из углов которой торчали острые коряги, очаровательно улыбаясь. Взгляд его был чуть затуманен, будто он полностью погрузился в воспоминания. Джин в замешательстве обратил на него удивленный взор, но когда понял, что стало объектом интереса Хосока, то понимающе взял его за руку. Тот чуть вздрогнул.  — Вспоминаешь минувшие дни? — он склонил голову. Хосок закивал.  — Если бы ты не помог мне тогда, в какую сторону повернулась бы наша жизнь? Мне кажется, — он шмыгнул носом, — ты единственный, кто своим поступком спас целую планету.  — Не преувеличивай, — Джин покачал головой, — ты очень умный, Хосок, ты бы обязательно нашёл выход из этой ситуации. Тем более, — он грустно хмыкнул, — мы не знаем, что ожидать от грядущих дней, затем теперь думать о давно минувших? Они подошли к спортивному залу, по величине занимавшему обычную учебную аудиторию. Основное его отличие состояло в оборудовании помещения. Деревянный пол был начищен до блеска, и в голубой краске отражались развешенные по стенам грамоты и сведения о факультете, станки для балета и аккуратные шкафчики для личных вещей, стоявшие по всей длине левой стены. Сквозь широкие решетчатые окна проступал тусклый дневной свет, бросая извилистые тени на высокие светлые стены. Здесь, ожидая открытого урока, столпились молодые люди, глядя на то, как преподаватель и студенты собираются встать в нужную стойку. Хосок снова удивился количеству пришедших. — Если в Анатарахи посещают день открытых дверей, то с целью решить, в какой вуз поступать, — прошептал он Джину, выбившемуся в первые ряды. — К нам приходят, чтобы полюбоваться нашим мастерством. К тому же, университет сотрудничает с крупными исследовательскими лабораториями, и мы постоянно ищем новых партнёров. В каком-то роде событие, на которое я тебя привёл, это реклама. — Тогда реклама обещает быть красивой. — Ты даже не представляешь, насколько. И Хосок в предвкушении поудобнее встал, переведя вес на одну ногу, а вторую чуть согнув в колене, и скрестив руки на груди. Губу он игриво закусил. Он до сих пор не мог поверить, что это современное оборудованное здание с последними передовыми технологиями, внешне схожее с настоящим храмом, когда-то было его школой, а теперь оно является самым престижным учебным заведением королевства. Это заставило его немного взгрустнуть — ведь он даже не был свидетелем данного становления, а теперь, соответственно, не чувствовал себя частью чего-то масштабного. Будто упустил целую жизнь со всеми её радостями, проигрышами и битвами… Однако теперь он всем сердцем желал восполнить этот двадцатиоднолетний пробел. Студенты были облачены в пестрые костюмы с переливающимися элементами вроде блесток и изделий, схожими с драгоценными камнями, отчего весь зал заискрил лиловыми, персиковыми, малиновыми и песочными оттенками солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь окна. Весь строй олицетворял причудливые растения, что цвели в королевстве до его гибели. Глядя на студентов, Хосок допускал мысль, что измерение будет спасено, пока в нем существует подобное искусство.Танец начался, когда в зал из двери, ведущий в подсобку, показался сам хореограф. Облаченный в похожий костюм, своим легким станом он напоминал скорее фею, нежели цветок. По спине от пурпурной кофты струилось нечто вроде легкого палантина, доходя до бедер, что подчеркивало его розовые волосы, разделенные пробором посередине. Как только заиграла музыка, он резко поднял голову, и его строгий взгляд аметистовых глаз — скорее всего, линзы, предположил Хосок, — прошелся вперед, одновременно в толпу и сквозь нее, отчего некоторым стало не по себе. Однако же никто не отступил. Слишком обворожительным оказалось начало. Хосок с замиранием сердца наблюдал за действием. Музыка оказалась классического жанра, однако совершенно отличалась от той классики, что он привык слушать в Анатарахи. Здесь же она скорее напоминала перелив дождевых капель по хрупким сочно-зеленым листьям лесных цветов после только что окончившейся бури, пение утренних птиц летней зарей, хотя все еще исполнялась на клавишных, струнных и духовых инструментах. Заслышав ноты мелодий, что мама иногда пела ему в детстве, он на минуту застыл в воспоминаниях, чувствуя легкое покалывание в глазах, а затем быстро проморгал, не желая упустить представление. Итак, первым начал сам хореограф, подняв руку высоко в воздух и обратив взгляд вверх. Тонкую шею облегал узкий воротник, зрительно делая ее еще Уже, постепенно переходя в прозрачную накидку на плечи. Острые ключицы проступали сквозь перламутровую ткань, а стройное, но подтянутое тело выдавало в нем настоящего профессионала своего дела. Танец олицетворял собой природу, её закономерности и связи среди многочисленных незримых чудес, что постепенно превращались в науку. Однако был он поставлен настолько захватывающе, аккомпанировала ему настолько напряженная, с элементами внезапных переходов громкости, музыка, что зрители невольно вздрагивали, а затем успокаивались, когда движения становились более плавными. Хосок признался себе, что никогда в жизни не видел ничего более завораживающего. Каждое прикосновение с полом, каждый направленный в небо взор с нотками мольбы, каждое качание заставляло его по-новому посмотреть на танец. И всякий раз лишь в положительном ключе. Эта хореография своей чувственностью могла затронуть самые удаленные, самые тонкие струны души. Как только выступление завершилось, зал потрясли ряды громких, нестройных аплодисментов, и танцоры поклонились, выражая глубокую благодарность.  — Большое спасибо, что посетили наше занятие, — улыбнулся хореограф, и это была откровенно самая признательная и искренняя улыбка. Его глаза тут же сощурились, и вокруг них на коже образовались «гусиные лапки». Суровый взгляд, с каким он начинал танец, тут же исчез, уступив место чистому ликованию. — Я поставил этот танец два года назад для своих студентов, показав им всю важность единения человека с окружающей его природой. Позвольте сказать, что данная хореография — одна из моих самых трудоемких работ, и я премного благодарен, что она не осталась без внимания, — он снова поклонился, его шлейф плавно взмыл в воздух, пропуская сквозь себя видимые сквозь дневной свет пылинки, а затем так же нежно упал ему на спину. Джин как главный спонсор тут же вышел вперёд, поздравляя хореографа с завершением этой программы, а Хосок, чувствуя некоторую неловкость, принялся разглядывать остальных, что осторожно выстроились у входа и стены. Однако один из зрителей отдалился от остальных. Спиной прильнув к стене, а руки скрестив на груди, он исподлобья горделиво взирал вперёд, на преподавателя, и в его взгляде читалось что-то собственническое, хозяйское, будто в помещении он чувствовал себя вполне комфортно. Облачен он был в строгий костюм серого цвета, подчеркивая его накаченную фигуру и крепкие мышцы, а светлые волосы прямыми локонами падали на лоб, чуть прикрывая узкие глаза. Его суровый вид и обособленность от остальных привлекли внимание Хосока, и когда Джин вернулся к нему, тот не преминул поинтересоваться, кто же этот загадочный человек.  — О, эта персона весьма интересная, — ответил Джин, вскинув брови. — Приближённый короля. Так же, как и ты теперь. Пойдем, я вас познакомлю. И, взяв его за руки, словно ребёнка, Джин повёл его в сторону незнакомца. С одной стороны, тот едва заметно улыбался, устремив взгляд вперёд, но с другой — от него исходило некое отталкивание, нежелание не то что говорить с людьми, а даже приближаться к ним. — Здравствуй, Юнги, — дружелюбно произнёс Джин, протягивая ему руку. Тот явно не ожидал, что к нему вообще подойдут, так как по его слегка затуманенному взгляду было заметно погружение в собственные мысли, выраженное задумчивыми карими глазами.  — Киньён Сокджин? — быстро встрепенулся он, отстранившись от стены и сразу же пожимая ему руку, одновременно кланяясь. — Давно не виделись, — хмыкнул Джин, а затем обернулся. — Знакомься, это Хосок. Мой старый друг. Они кивнули друг другу, одновременно приходясь оценивающим взглядом по чертам лица и фигуре. — Юнги — королевский гвардеец в отставке, — сообщил Джин. — А сейчас работает в университете преподавателем спорта и физической культуры.  — Чон Хосок, — произнёс в ответ Хосок. — Работаю в сфере управления персоналом.  — Приятно познакомиться, — сухо ответил Юнги. Его спокойный, равнодушный взгляд не выражал никаких эмоций по сравнению с недавним восхищением танца. Падающие на лоб волос лишь увеличивали эффект холодного жестокого взгляда. — Как твоя семейная жизнь, Юнги? — полюбопытствовал Сокджин. — Не скучаешь по былым временам? Тот скупо улыбнулся. — Я решился изменить свой образ жизни, всё тщательно взвесив, так что я нисколько не жалею ни об одном своём решении, — вновь бесстрастно изъяснился он и тут же откинулся к стене, почувствовав некую расслабленность в теле. — Я счастлив, что ты встретил любимого человека, — с гордой улыбкой проговорил Джин, положив руку ему на плечо. «А я-то как рад», — будто и говорили хитрые, проворные глаза Юнги. У Хосока этот человек почему-то доверия не вызывал, а вот Джин, казалось, знает его хорошо и премного ему благодарен за нечто крупное и важное. Чон едва заметно закусил губу, позволив чуть зарождавшейся напряжённости проникнуть в мысли и омрачить впечатления от возвращения в свою первую школу. Он посчитал нужным позже предупредить Джина. Будучи менеджером по персоналу, Хосок давно научился различать людей доброжелательных, эгоистичных, хитрых или же наивных. И сейчас его предчувствие его не обманывало. Они с Джином покинули его, как только пришло время смотреть следующий открытый урок. Хосок совершенно ничего не сказал по поводу своих опасений, предпочтя забыть о случайном знакомом, которого он наверняка больше и не встретит — что уж там, предупредит дома. Поток мыслей Хосока был остановлен задумчивым выражением лица Джина, который смотрел куда-то вдаль, чуть сощурив глаза, словно собираясь принять важное решение. — Хосок? — вдруг произнёс он. Тот мгновенно откликнулся. — Я подумал, раз вы с Чонгуком окончательно перебрались сюда, почему бы тебе не устроиться на работу в мой университет? Хосок удивлённо посмотрел на него, не веря своим ушам. — Ты предлагаешь мне здесь должность? На полную ставку? — Если я и могу доверить кому-то ответственную работу, так это только тебе. Ты следил за Чонгуком двадцать один год, начиная с детства. — Ты помогал мне, — возразил тот в ответ. — Основная ответственность легла на тебя. К тому же, ты работал менеджером персонала. Ты справляешься с управлением. Я бы хотел для начала назначить тебя секретарём, а затем, когда ты свыкнешься с обязанностями, поднять до высших руководящих должностей. Как тебе моя идея? — Джин бросил на него полный надежды взгляд исподлобья, изящно выгнув шею. Хосок самодовольно улыбнулся. Это предложение явно приходилось ему по душе. — Может быть, Джин, — хмыкнул он. Ему льстило доверие широких полномочий. — Может быть. Кто знает, что из этого получится. И они, улыбнувшись друг другу, продолжили свой путь. Сегодняшний день предстоял быть насыщенным.

***

Хосок и Джин вернулись домой ближе к вечеру, как только смогли просмотреть общее собрание и все открытые уроки. От огромного объема информации у Чона разболелась голова, а учитывая предложенную Джином должность в университете, он и вовсе уже не сознавал в полной мере, что вокруг него творится, и слепо следовал чужим указаниям и подсказкам. Когда они вернулись во дворец, он устало поужинал с заметным аппетитом, а затем удалился в свою спальню, не в силах вообще что-либо сделать. Чуть позже вечером он решился навестить Чонгука, вспомнив, что в предыдущие два дня им совершенно не представилось возможности поговорить и обсудить сложившуюся ситуацию. Скромно, с замиранием сердца, будто за дверью находился способный разом проглотить Хосока монстр, а не его брат, он постучался, после чего сразу же спрятал руки за спину. И как только послышалось заветное, устало, приглушенное «войдите», он с тенью улыбки проскользнул внутрь, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула от сквозившего в коридоре ветра. Чонгук сидел за деревянным столом, уткнувшись в фолиант, внимательно проходясь по расписанным от руки строкам, походившим на вышитые чёрными нитями узоры. Едва Хосок зашёл в комнату, Чонгук оторвался от своего занятия, переведя взгляд на прибывшего, и его изможденное усталостью и парой морщин лицо вдруг расплылось в улыбке. Поднявшись со стула, он в два счёта пересёк комнату и раскрыл руки для объятий, после чего тут же прижался к брату, утыкаясь аккуратным носом в его плечо.  — Привет, Чонгук, — с мягкой улыбкой прошептал Хосок, поставив подбородок на плечо брату — как ни странно, тот ростом превзошёл его на пару сантиметров. — Я устал, Хосок, — только и ответил Чонгук, хныкнув.  — Я тоже, — тот погладил его по спине, попытавшись успокоить. Он уже заметил, что Чонгук находился на грани нервного срыва.  — Почему я вообще должен читать какие-то книги, изучать историю этого дурацкого измерения, ведь спустя несколько дней я могу уже не существовать? — взмолился Чонгук. — Почему я должен тратить свои последние дни на то, чтобы читать информацию про место, с которым я практически не связан? Можно подумать, от этого моя жертва станет более качественной. Он осторожно оторвался, закатывая глаза, и развернулся, всплескивая руками. — Мне совсем не дают прохода, Хосок, — пожаловался он, качая головой. — Ко мне относятся, как к скоту на убой. Ухаживают, кормят «изящными деликатесами», — он изобразил пальцами кавычки, передразнивая прислугу, — одежда у меня из самых дорогих материалов. Я здесь не больше, чем кукла, с которой поиграют месяц, а затем отдадут на произвол судьбы, даже не задаваясь вопросом о моих чувствах. Если честно, здесь всем на них как раз и наплевать. Мне кажется, они только и надеются, что Избранным окажусь я — никто ведь не хочет жертвовать королём. Чонгук отошёл к окну, облокачиваясь о подоконник и направляя взгляд в вечернее небо, усыпанное парой созвездий. Жёлтый полумесяц любопытно выглядывал из-за парочки серых туч, кидая тусклый зелёный отсвет на окрестности.  — Это неправда, Чонгук, — возразил Хосок, приближаясь к нему. — К тебе здесь относятся с уважением и вниманием.  — Ещё бы, — хмыкнул тот в ответ. — Я ведь собираюсь их всех спасти. Без своего ведома.  — Ты говоришь так, будто уверен в том, что Избранный — ты, а не король. Но мы ничего не можем знать наверняка.  — Однако же мы к этому готовимся, — обратив взор с печальной улыбкой в сторону брата, проговорил Чонгук. Хосок сложил губы в узкую полоску, тяжело вздыхая. Он не знал, как утешить брата. Однако же это утешение требовалось и ему самому. Чонгук протер лицо ладонями, пропуская пальцы сквозь темно-каштановые локоны и сбивая укладку, любезно сделанную прислугой, так что волосы аккуратно упали ему на лоб. Сегодня он был облачён в пиджак с золотыми стяжками и узкие брюки, подчёркивающие его сильные крепкие бёдра, однако ни одна одежда не могла изменить мнение Хосока о Чонгуке как о младшем брате, нуждающимся в заботе и поддержке. Для него он никогда не был бы далёким, недоступным, холодным принцем. Чонгук был ему уже как ребёнок. Хосок знал всю его подноготную, начиная от мелких страхов и фобий, интересов и любимых жанров в музыке, всех вещей, что раздражают младшего братца (вроде плача маленьких детей или скрипом воздушных шариков) и заканчивая — как ни странно — всеми его фетишами. И сейчас, когда тот лишь упирался руками в деревянный подоконник и потягивался на пальцах ног, покачиваясь на холодном полу, Хосок не придумал ничего лучше, кроме как обнять его и вновь погладить по спине. — Я с тобой, Чонгук, — напомнил он. — Если тебе станет совсем плохо, я всегда тебя утешу. Просто скажи мне, если я должен знать. — Пока терпимо, Хосок, — вздохнул тот, но старший брат почувствовал, как его рубашку орошают крохотные капли слёз. — И тебе нравится во дворце? — Понятия не имею, — промолвил он, упираясь острым подбородком ему в плечо. — Но здесь мне дают поесть. Одевают, как принца. Да и с королём отношения сложились довольно хорошие. Хосок беззвучно хмыкнул. Ну конечно же, Чонгук смог найти друга в ровеснике. — Я рад, что вы нашли общий язык. Несмотря на всю его хладнокровную натуру… — У него доброе сердце, — пожал плечами Чонгук. — Видимо, как и у меня. Вот почему мы оба обозначены в пророчестве, да? Хосок грустно покачал головой. Равнодушный, самовлюблённый король и дерзкий отъявленный преступник. С добрыми сердцами. Тяжело вздохнув, Хосок погладил его по шелковистым волосам и вдохнул запах шампуня — кажется, цветочный. — Нам всем нужно просто продержаться, — произнёс он. — И найти хотя бы маленькие поводы для радости. — Ты прав, — согласился Чонгук. И эта фраза надолго застряла в голове у младшего брата. Он даже не представлял, насколько сильно поиск даже самых незначительных поводов для веселья перевернёт его жизнь.