Save Me

Джин устало черканул подпись на широком листе с голубым вензелем в виде сплетенных между собой ветвей ягодного дерева, свернул бумагу пополам и отправил в широкий белоснежный конверт, скрепив письмо плотной синей печатью. Он проделывал эту процедуру снова и снова, каждый день, тратя как минимум два-три часа свободного времени, не понимая, за какие прегрешения ему досталась эта участь пистца-трудоголика, не покидающего своей обители. И когда только работа личного советника превратилась в бюрократию? Все документы, как он считал, можно было перенести на электронные носители, однако, по подсчётам учёных, процент надежности был снижен: во-первых, энергия добывалась из дополнительных, запасных, источников питания, и в один день она могла отключиться, несмотря на четкие расчеты инженеров и механиков, так что данные дворца ушли бы в небытие. К тому же, куда полезнее было бы направить энергию на переработку или изготовление нужных материалов и пропитания, нежели на обыкновенные бумаги. Во-вторых, из-за ураганами поваленных деревьев, которых бы не спасли даже самые стойкие удобрения, у королевства оказалось колоссальное количество бумаги, которое, к тому же, перерабатывалось, так что все были полностью оснащены материалом для письма. Таким же образом обстояли дела с прессой и книгами. Средства массовой информации распространяли информацию чаще на бумажных носителях, стараясь сообщать все важные новости гражданам классическим способом. С тех пор как Тэхён убежал, прошла пара или тройка часов, которые Джин, смирившись с непослушанием короля, потратил на выполнение государственных обязательств. Он рыскал по дворцу и спрашивал слуг, куда мог запропаститься этот негодник, и в конце концов выяснил, что тот прячется в одном из подсобных или кухонных помещений, причём заметили его вместе с Чонгуком. Узнав о компаньоне короля, Джин лишь повёл бровью и решил в таком случае оставить его в покое. Подобное поведение нельзя одобрять, но что он мог поделать, когда двадцатиоднолетний молодой человек сбегает от хлопот и обязанностей вместе с новым другом, к тому же весьма привлекательным и способным разделить его интересы? Если бы у Джина была возможность, он бы поступил точно так же, нисколько не колеблясь. Может быть, он и правда чересчур строг к королю, у которого в крови играют гормоны? Нельзя позволить профессии полностью загубить его молодость, какой бы короткой она ни была. Джин отвёл взгляд от стола лишь когда услышал характерный щелчок медленно открывающейся двери. Заинтересованно взглянув на гостя, он заметил, как в кабинет пытается протиснуться Намджун — его выдавали сияющая бежевая форма и мерцающие при свете ламп пуговицы, а ещё настойчивый стук костяшками пальцев по деревянной поверхности двери. Предвкушая преинтереснейшую беседу, наполненную оттенками флирта и назойливых уговоров, Джин закатил глаза и вернулся к документам. «Проходи уже, я тебя вижу», — лишь бросил он, смирившись с собственным удручающим положением единственного собеседника Намджуна в этом дворце и взявшись за следующий лист бумаги, что с грохотом распластался на деревянной поверхности стола.  — Что тебе от меня снова нужно? — устало произнёс Сокджин, делая глубокий вдох и не поднимая взгляда. — Гвардейцы кончились? Сегодня у него не было настроения вести беседу с Намджуном, хотя, вероятно, та могла бы спасти его от окружавшего хаоса. Парочка утешительных слов и ослепительная улыбка посреди навалившихся проблем ещё никому не помешали. Эти черты характера Намджуна были для Джина подобно глотку живительной воды, хотя сейчас ему требовался крепкий алкоголь, способный затуманить одноцветной плёнкой все проблемы. — Пришёл поговорить с тобой, — мгновенно отреагировал Намджун, поправляя свою скошенную набок фуражку и самоуверенно останавливаясь напротив стола, таким образом блокируя Джину обзор на входную дверь. Нежный и в то же время резкий запах его парфюма — смесь ириса и мёда — разлетался по кабинету мягкими волнами. — О чём-то конкретном? — шорох ручки скрипом прошёлся по чистой бумаге.  — О тебе. Джин на секунду вздрогнул. Чернила остались на бумаге невысохшим пятном в виде жирного круга. Он примерно предполагал единственную тему, которую Намджун мог обсуждать часами (помимо тренировок и вульгарных шуточек), и ему определенно не нравилось, что она непосредственно затрагивала королевского советника.  — И что ты хотел? — Джин попытался сделать вид, будто занят работой, но прямо сейчас все буквы в документе расплывались в единую чёрную полосу, и он не видел ничего перед собой. — Перейду ближе к сути, — Намджун упёрся белыми широкими ладонями о массивный деревянный стол — раздался характерный шлепок. Грифом нависнув над Джином, в его макушку он уставил свой кипучий, азартный взгляд, под тенью которого тот чувствовал себя как под прицелом. — Я хочу за тобой ухаживать.  Джин нервно сглотнул слюну.  — А что ты делал до этого? И, зажмурив глаза, понял, что сплоховал. Под столом он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Нужно было ответить более хладнокровно.  — Я хочу, чтобы мы были вместе, Сокджин, — и в его тоне не было ни намёка на шутку. И тогда, собрав волю в кулак, Джин отогнал все мысли, отложил в сторону бумаги и ручки, скрестил руки и отправил ответный пристальный взгляд в сторону Намджуна, стараясь не моргать, чтобы выглядеть уверенно.  — Тогда давай, — выдал он. Произнеси он хотя бы ещё слово, голос бы мгновенно дрогнул. — Что — давай? — Намджун улыбнулся, но за этой улыбкой скрывались тысячи сомнений. — Начинай, я в полном предвкушении, — хмыкнул Джин, но намерения у него были совершенно серьезными. — Мне даже интересно, как ты подкатишь ко мне в этот раз.  Намджун закусил губу, чувствуя подвох. — Настолько далеко мой план не заходил.  Джин горько усмехнулся, всплеснув руками и отвернувшись — к горлу подступал незнакомого вкуса ком — острый, горький, словно неразбавленный спирт.  — Ну конечно же.  — У меня чувства к тебе, — повторился Намджун. И эта фраза оглушающим громом ворвалась в комнату, воспламенив глубокую ночь обжигающим синим пламенем. Джин почувствовал, как сердце у него на мгновение замирает, а затем сильным, резким рывком опускается всё ниже, по пути ломая кости и конечности — иначе откуда такая колющая боль глубоко под кожей? Слышать это признание было равносильно слышать диагноз. Если до этого существовали лишь подозрения, то сейчас они полностью подтвердились, и тогда на смену гложущему сомнению вперемешку с чуть давящим, угнетающим чувством, кувалдой накрывавшей грудь, появлялась лишь паника. Одна паника, перекрывающая доступ кислороду, — и ничего больше. Джин всегда лишь подозревал, что он нравится Намджуну, и никогда не воспринимал это всерьёз, полагая, что тот только играется с ним и забывает все свои слова и действия, как только укрывается в объятиях очередного гвардейца, но сейчас же он взглянул правде в глаза. И глаза у этой правды были глубокие, шоколадно-карего оттенка, хитрые, прищуренные, суженные в уголках. Красивые. Заставшее его врасплох замешательство так и осталось в его опустевшем взгляде, устремлённом лишь перед собой. Джин чуть коснулся горла, чувствуя блуждающий ком, и прошёлся пальцами сверху вниз по кадыку длинными пальцами. Свою панику он постарался скрыть за равнодушием, хотя глаза застилала бледная пелена. — Чувства ко мне? — пролепетал он, находя в себе силы приподнять уголки губ. Его взгляд постепенно померк, а голова опустилась ниже, и перед собой он видел лишь блестящие в тусклом свете пуговицы бежевой формы. — И какие же? Джин тут же схватился за ручку, чтобы не потерять ощущение реальности. Весь мир кружился перед ним, словно на карусели, состоящей из цепочки кошмаров. — Не притворяйся, будто не понимаешь, о чём я, — вздохнул Намджун. — Нам по двадцать восемь, пора вырасти из мира иллюзий, где всё делится на чёрное и белое, не так ли? Мы знаем друг друга пятнадцать лет и ни разу об этом не говорили, так что же — будешь убегать от диалога? Джин молчал. Давление приходилось слишком сильным для него. Он знал, что Намджун не отступится. Но и поддаваться условиям его игры тоже было непростительно. — Ответь мне точно, Сокджин: либо да, либо нет, — настаивал военный. — К слову, не советую выбирать второй вариант — о моей настойчивости ты знаешь не понаслышке. Но Джин не был способен выбирать. Он не был способен даже думать, когда над ним нависал Намджун, вытягивающий из него серьёзный ответ. — Я не готов к отношениям. По крайней мере сейчас, — расплывчато выдал он, глотая воздух. В кабинете становилось невыносимо душно. — Ты говоришь это постоянно, — вздохнул Намджун, стукнув по столу ладонью и отведя взгляд. — Скажи, почему ты так против меня? Почему ты всегда меня отвергаешь? Неужели я настолько тебе противен? Ты заставляешь меня чувствовать себя неудачником, а сам выставляешь себя важным, чванливым, будто у тебя нет времени или дела до нашего разговора. Будто ты выше этого. Ты, может быть, и советник, Сокджин, но ты не король. Спустись с небес на землю. И хоть раз в жизни предоставь нормальный, конструктивный ответ. Сокджин всегда этого боялся. Этих вопросов, что Намджун словно вводил ему в вену, отчего те распространялись по мозгу. Боялся отчасти от того, что никогда не знал на них ответа. Он находил Намджуна привлекательным. И его всегда только забавляла идея быть с ним, хоть он и не рассматривал её всерьёз. Но сейчас же, когда тот напрямую спрашивал об этом, Джин лишь пятился, загоняя самого себя в угол, хотя выход был прямо у него под носом. — Мы родственники, — брякнул он, и капли пота градом потекли с его лба. Неужели умный, рассудительный советник не может дать достойного ответа по поводу личной жизни? Неужели он испугался обыкновенных обязательств? Намджун лишь прыснул в ответ. — Какие родственники, что ты несёшь вообще? — он выставил вперёд ладони, вскидывая брови. — Мы десятиюродные братья, если такое слово вообще существует. — Раз так, то почему к Тэхёну не идёшь с подобными предложениями? С ним мы тоже братья. Намджун покачал головой и цокнул языком. — Ты издеваешься? Тэхён мне как сын. — И мне тоже. — Значит, мы ему как родители, так? Уже женаты? Осталось сходить на парочку свиданий, а там само по себе закрутится? Джин не выдержал этого напора и соскочил со стула, бросая незавершённые дела. Протирая лицо руками, он ворошил чёлку, отчего прямые локоны электрилизовались и вставали непослушными колосками. Он обогнул стол, собираясь уйти, но Намджун успел схватить его за локоть, останавливая на полпути. Тот покорно остановился, чувствуя, как острые пальцы сквозь гладкую ткань рубашки впиваются в вены. — Куда собрался? — военный прикусил губу, кидая томный вопрошающий взгляд на Джина. — Подальше от тебя. Мне нужно побыть наедине. — Почему для тебя так сложно принять решение? — Намджун сощурил глаза. — Как ты вообще собрался править королевством, если не можешь дать срочного ответа? — Почему ты вообще ко мне лезешь? — в ответ прикрикнул Джин, его голос стал выше на пару тонов, а глаза наполнились злостью. — Ты можешь заполучить любого, так на что я тебе сдался? Почему для тебя так важно моё согласие? — Потому что это ты, — процедил Намджун сквозь зубы, делая акцент на последнем слове. — Потому что я нуждаюсь в тебе, как в долбаном воздухе. Не сдерживаясь, Джин выдернул локоть из его цепкой хватки и ушёл, зыркнув на Намджуна в последний раз, словно окатив его лавой из вулкана. С силой захлопнув дверь, он направился к своей комнате, пока слова военного колоколами отдавались в его голове. Он нуждался в нём, как в воздухе. А Джин даже ничего не мог сказать в ответ, оставляя того наедине со своими проблемами. Тяжело вздохнув, Сокджин вспомнил аромат его парфюма, наполнявший кабинет — контрастный букет трав, мёда и ириса. И тяжёлым ударом себе под рёбра острым ножом понял, что этот запах стал ему родным. SF9 — Fall In Love Намджун был другом Джина на протяжении немалого срока: добрых пятнадцать лет они делили друг с другом горести и радости жизни во дворце, принимая на себя тяжелые обязанности его постоянных обитателей. И если бы Джина спросили, на кого он может положиться в трудную минуту, он бы не колеблясь с гордостью произнёс имя гвардейского начальника, ибо тот не раз спасал его из передряг, прикрывал и поддерживал, и советник не забывал отплачивать ему той же монетой. Они познакомились в тринадцать лет, будучи несмышлеными, неопытными мальчиками, в жизни не видавшие ничего неприятнее собственных крови и травм, полученных от неудачных падений или в ходе дворовых драк с соседскими знакомыми. Они оба происходили из правящей династии Ким, к которой принадлежал и Тэхён. Однако их единственный общий предок скончался около трёх сотен лет назад, оставив после себя многочисленное потомство. Этим потомком был правящий король, и две из его дочерей, что не наследовали престол, вышли замуж за представителей других династий. Так как в семье этого короля детьми были исключительно представительницы женского пола, династия Ким по мужской линии на тот момент прервалась. Смешиваясь с другими династиями, она, можно сказать, образовала кардинально новую, и даже троюродные братья и сестры не могли в полной мере назвать себя кровными родственниками. Предки Джина были выходцами из семьи Хранителей Пророчества. Когда один учёный наткнулся в своих исследованиях на древний свиток с указанием имени Избранного, он передал его королю, бывшему ему кузеном, а тот, в свою очередь, потребовал, чтобы документ хранил человек, нашедший его. Таким образом, Пророчество находилось под строгим досмотром семьи ученого — и по совместительству принца — Ким. Оно передавалось по наследству через поколения и теперь дошло до рук Кима Сокджина. Джин был единственным ребёнком своих родителей, и те всегда желали, чтобы мальчик не упускал свои детство и отрочество, тратя их на серьезную жизнь во дворце с соответствующими воспитанием, образованием и подготовкой, поэтому отдали его в обыкновенную школу. Однако, заметив задатки настоящего политика, к тому же учитывая его спокойный, рассудительный характер, присущий истинному дипломату, и отличную успеваемость, подкрепленную высокими оценками, в школе, королевская семья не то что попросила, а даже потребовала, чтобы Сокджин жил и учился при дворце вместе с наследным принцем. Родители согласились лишь по исполнении сыну тринадцати лет, когда тот был в достаточном возрасте, чтобы принимать серьезные решения самостоятельно. И он, понимая, что его особенно ничего не держит (в школе у него было много знакомых, но практически никого он не мог назвать близким другом), согласился на переезд, понимая, какие грандиозные перспективы перед ним открываются при условии постоянного жительства во дворце.  В первое время он по своей природной скромности чуждался других обитателей и никому близко не доверял. С принцем Тэхёном он виделся лишь пару раз в неделю или же за совместными приемами пищи, а остальное время проводил один на один с гувернёрами и политиками, обучавшими его будущей профессии, или же за бесконечной домашней работой. Он редко давал себе передышку. Привыкший доводить дело до конца, причём сразу, он уставал до состояния стресса и панических атак, и несколько раз в неделю ему назначали сеанс врача, занимавшегося ментальными заболеваниями. После пары приемов тот назначил довольно простое, но действенное лечение, и его краткий рецепт Джин помнил до сих пор. Чаще сменять умственную нагрузку физической и больше отдыхать на свежем воздухе. В этом и состояло все чудо дальнейшего выздоровления Сокджина.  Каждое утро он проводил разминку, а после завтрака наслаждался тихой спокойной прогулкой у леса, изучая ликую природу. На тот момент измерение гибло уже седьмой год, но все ещё не находилось в настолько плачевном состоянии, как сейчас. Однако в какой-то определенный момент времени его настигло удручение. Каким бы прекрасным ни казалось временами одиночество, Джина оно повергло в тоску, и он стал активно искать себе компаньона, с которым мог бы разделить свободное время. Во дворце жил ещё один подросток, озорной игривый мальчишка его возраста, сын начальника охраны, с которым Джин пересекался достаточно редко. Тогда его волосы ещё были иссиня-чёрными, цвета вороньего крыла, и челкой прикрывали лоб, однако в карих глазах отражались все те же вольнодумство и самодовольство. Джин помнил, как тот, в свои тринадцать уже будучи довольно высоким для подростка, чинно вышагивал между рядами гвардейцев, пользуясь у них какой-то болезненной популярностью за счёт своей природной харизмы, и уже свысока посматривал на них, чувствуя своё превосходство. «Лет через десять я буду вашим начальником, — любил повторять он и, ко всеобщему удивлению, оказался прав, — так что не сомневайтесь, что я буду знать подноготную каждого из вас». Джин всегда наблюдал за ним из-за угла, украдкой, будто боясь спугнуть, хотя такого бравого молодого человека напугать было довольно затруднительно. Держа в руке очередной учебник, он отвлекался, кидая взгляд на незнакомца, с которым безумно хотел подружиться, и скоро ему представился такой шанс. Частенько засиживался на улице, следя за тем, как он тренируется вместе с остальными солдатами, и восхищался его выносливостью и силой. Он ни разу не пропустил тренировку, даже если простужался, и выкладывался на полную, так что начальник даже временами выгонял его с плаца за чрезмерно приложенные усилия. Его звали Намджун. И он заинтересовал Сокджина с первого взгляда. Тогда Джин задался вопросом, а пройдёт ли этот интерес хоть когда-нибудь. Спустя пятнадцать лет он ответил сам себе: нет. Никогда. Ни за что. Намджун всегда был подтянутым и мускулистым. В свои тринадцать он вполне выглядел на все семнадцать, отчего казался чересчур привлекательным, а Джин себя таковым назвать не мог. Из-за своих широких плеч ему казалось, будто он сложен как-то неправильно, постоянно сутулился, словно стесняясь своих роста и размеров. Ходил он неуклюже, прятал ладони в рукава растянутых рубашек, был больше меланхоликом по характеру и боялся перемен. С возрастом он полностью изменился, но надо отдать должное — именно Намджун создал его таким, в кого он превратился. Впервые они заговорили, когда Джин сидел на скамье у плаца и наблюдал за тренировкой гвардейцев, а начальник охраны в очередной раз выгнал Намджуна и приказал ему отдохнуть. Тот неохотно послушался, хотя мышцы просили более усердных тренировок. Жадно глотая воду из бутылки, он продефилировал к единственной скамье, сверкая начищенными пуговицами формы. — Скучаешь? — подмигнул ему Намджун, с важным видом закручивая крышку бутылки.Джин пожал плечами. — Это был не вопрос, — хмыкнул тот в ответ. — Во дворце, где половину времени мы учимся, а другую половину не понимаем, что происходит, иначе невозможно. Джин слегка прищурил глаза от солнечных бликов, волнами расходившихся меж деревьев, и растянул губы в улыбке. — Мне сказали чаще гулять, так что в расписании появилось на одно занятие больше. Намджун пропустил пальцы сквозь волосы и тыльной стороной ладони вытер пот со лба. Затем схватил свой жакет с блестящими на солнце пуговицами и перекинул его через плечо. — Ты ни разу не гулял по окрестностям? — он удивленно вскинул бровь, но тем не менее выдерживал ехидную улыбку на губах. Джин отрицательно покачал головой. — Тогда пойдём, — Намджун протянул ему руку, поманив пальцами. — Увидишь, лучшего проводника, чем я, тебе в жизни не сыскать. Джин поколебался. Он и не планировал совершать долгой прогулки, а, судя по всему, именно она его и ожидала. Намджун продолжал игриво сжимать и разжимать пальцы, ожидая от него ответа. Сдавшись под напором его хитрых глаз, Джин захлопнул книжку и поднялся, беря его за протянутую руку.  — Я Сокджин, — представился тогда будущий советник. — Сокджин, значит? — хмыкнул Намджун, цокая языком, будто пробовал имя на вкус. — Значит, так я и буду тебя называть.  — Ты можешь звать меня по короткой форме: Джин. Но Намджун, пораскинув мозгами, лишь покачал головой. — Нет. Мне больше нравится полная. Тогда впервые он прошёлся своим знаменитым оценивающим взглядом по Джину, изучив его одежду и фигуру. И этот взгляд преследовал Сокджина в темноте, во снах, в самых мрачных фантазиях пятнадцать лет, хотя в последнее время он научился с ним мириться. Создавалось ощущение, будто Намджун постоянно критикует все, что видит перед собой, и Джину это не всегда нравилось. Тогда Намджун смог заметить осанку Сокджина, которой второй не придавал особого значения.  — Что с твоей спиной? — полюбопытствовал Намджун, когда они неспешно прогуливались по залитой солнцем территории дворца. — А что с ней не так? — взволнованно пролепетал Джин, пытаясь заглянуть себе за плечо. — Ты часто сутулишься, — заметил Намджун. — Да и ходишь ты как-то… застенчиво. Джин постарался присмотреться к своему шагу и сравнить его с походкой собеседника. Тот шёл уверенно, почти целенаправленно, и его каблуки отстукивали мерный монотонный ритм. Спину он держал прямо, нос был чуть задран, плечи расправлены, а широкие бёдра аккуратно покачивались. Джин же шёл неуверенно, испуганно, лопатки чуть выпирали из-под светло-коралловой ткани рубашки, да и спотыкался он едва ли не на каждом шагу, то наступая на камешки, то цепляясь за травинки. Намджун оказался прав. — Не знаю, я хожу так всю жизнь, — изумленным шепотом проговорил Джин. Намджун мгновенно остановился, делая очередной глоток воды и из-под фуражки проходясь глазами по телу Сокджина.  — Знаешь, как долго мой отец учил меня нормально ходить? Он постоянно твердил, что твёрдая осанка и солдатская выправка — это половина успеха гвардейца. Мне повезло, что он обучил меня этому до тринадцати лет, иначе пришлось бы несладко. Теперь, — Намджун по-хозяйски положил свою ладонь на плечо Джину, сжимая все суставы и кости, — настало время и тебе изменить осанку. Прости, но мы живем во дворце, здесь даже пижаму тебе выбрать не дадут. Так что уметь ходить уверенно ты просто обязан.  Намджун видел в Джине огромный потенциал; он с первого дня их знакомства быстро понял, что тот ещё далеко пойдёт и утрёт нос всем, кто мог хоть на секунду в нем сомневаться. И он помог ему превратиться в самого мудрого и сильного духом обитателя дворца.  — На самом деле, я немного стесняюсь своего тела, — признался однажды Джин, когда они в очередной раз гуляли по окрестностям. — Мои плечи такие широкие, а голова маленькая, и… Намджун лишь смерил его скептическим взглядом. — Я впервые вижу, чтобы широкие плечи были поводом для стыда, а не гордости. Ты даже не представляешь, как тебе повезло с ними родиться. — Правда? — удивился тогда Джин. — Ещё бы, — Намджун подмигнул ему. — Они делают из тебя настоящего красавчика.  Джин был довольно неопытным, а Намджун — его единственным другом, так что поверить его словам, тем более в столь раннем возрасте, не составляло особого труда. С возрастом Джин привык не доверять людям, однако он был благодарен своей детской наивности, ибо только так смог справиться с собственными комплексами. Они виделись каждый день, находя скромное окошко в собственном расписании, чтобы вновь отправиться на прогулку. И если мысль о бесполезном хождении вокруг дворца раньше удручала Джина, то сейчас он скорее стремился гулять, а там во время беседы с Намджуном и часов не замечал — настолько ему было с ним интересно. Пусть они редко сходились во мнениях, пусть частенько Намджун раздражал Джина своей легкомысленностью, а Джин Намджуна своим занудством, они оставались закадычными друзьями. Сначала, в первые дни знакомства, они кланялись друг другу, затем этот жест сменили рукопожатия, а потом подростки и вовсе перешли на тёплые объятия. Временами они могли мерно идти в шаг, и Намджун обнимал Джина за спину, а тот уютно кутался ему в плечо, застенчиво сцепляя собственные руки в замок. Вместе они занимались спортом. Каждое утро сразу после собственной тренировки Намджун будил Джина громким выкриком, доносившимся с улицы аж до второго этажа. Складывая ладони мегафоном у рта, он буквально орал его имя, пока тот не раскрывал окно и, зевая, устало не смотрел на друга. Его чёрные волосы забавно примялись за ночь, отчего торчали непослушными колосками, а кожа была помята от долгого лежания в одной позе. Намджун в это время выглядел свежим и бодрым, широко улыбался, будто насмехался над едва проснувшимся Джином. Рукой поманив его, Намджун дожидался, пока Джин, закатывая глаза, закроет окно, а затем окажется на прохладном утреннем воздухе, чуть потирая плечи и пряча ладони в рукава рубашки.  — Высовывай, — приказал Намджун, презрительно посмотрев на его руки. — Кого? — знатно изумившись, выпучил глаза Джин. — Ладони, — бросил Намджун. — И чтоб я больше такого не видел. Мы исправляем твою осанку или нет?  Джин тяжело вздохнул и закатал рукава. — Ладно. — И спину выпрями. Нос чуть задери, приподними подбородок и смотри прямо перед собой. Джин покорно выполнил все указания, но все ещё чувствовал себя немного стесненным в новой, совершенно незнакомой позе. Он как будто стал выше, осанка — гораздо прямее, а стан — намного легче, но что-то тяжелое до сих пор тянуло его вниз. Самооценка. — Если за время нашей прогулки ты позволишь себе ослушаться, я накажу тебя щелбаном или шлепком, ясно?  Джин не до конца сознавал, на что подписывался, но в конце пройденного пути он не пожалел ни о едином проведённом с Намджуном дне. Тот воспитывал его куда тщательнее и серьезнее всех учителей вместе взятых, и от него Джин перенял многие спорные мнения, что страстно обсуждались среди солдат. — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — интересовался Джин, косясь на Намджуна любопытным изучающим взором, пока тот смотрел далеко в небо, подсчитывая звезды. — Очевидно, мое будущее написано белыми нитями по чёрному небу, — отвечал тот. И хмыкал. — Военный начальник — моя стезя. А твоя? — он игриво посматривал на Джина. — Я не знаю, — тот пожимал широкими плечами, — я во дворце не до конца освоился, а думать о будущем слишком тяжело.  — А я верю, что ты займёшь высокое положение, Сокджин, — Намджун произносил его имя чётко, ударяясь языком о твёрдое нёбо. — И огромного труда тебе это не составит.

***

Первая искра, изменившая их отношения, промелькнула через два года, чёрной кошкой пройдясь по выложенной узорной плиткой дороге их дружбы. Джин не до конца сознавал, с чем это было связано, но в один день четко понял, что смотрит на Намджуна иначе. Гораздо заинтересованнее, будто открыл в нем какие-то новые черты, хотя он совершенно не изменился, и если прибавил, то только в росте и мышцах, меж тем как Джин оставался худощав и хил. Спортом он практически не занимался. Единственный раз в неделю, когда он кое-как приобщался к физической культуре, заключался в сидении на задворках плаца и наблюдением за остальными гвардейцами, в том числе за Намджуном. И он не сразу понял, что его так тянет к этому другу. Сперва он думал, что это лишь крепкая дружба и глубокое уважение, но затем быстро решил не обманывать себя. «Посмотри правде в глаза, Сокджин, — сказал он сам себе, глядя в собственное отражение — бледное, испуганное, взволнованное. — Постарайся не лгать хотя бы самому себе. Ты влюбился.» Эти слова врезались ему под кожу, и с тех пор он уже не мог отделаться от навязчивого чувства. Влюбился… Было ли это хотя бы каплей законно? Влюбился — и не в проходимца с улицы, а в своего друга, сына начальника королевской охраны. Человека, поддерживающего его вот уже два года, знающего его гораздо лучше, чем он сам. Намджун стал ему больше, чем друг, ближе, чем брат, и в одно мгновение — дальше, чем враг. Расправляя плечи, Сокджин шёл ему навстречу, не подавая виду, будто что-то кардинально изменилось в их отношениях. Он даже не знал, что делать с зарождавшимся чувством — продолжать ему расти или спрятать в шкатулку, заперев на замок? Был ли у него хоть какой-то шанс сблизиться с Намджуном, или это только испортило бы их крепкие отношения? Скорее, Джин даже боялся, что хрустальная дружба, которую он приобрёл, может разбиться, а ему придётся только подметать осколки, в их отражении наблюдая, как Намджун покидает его и окидывает презрительным взглядом, пока крохотные алмазные слёзы Джина поблёскивают в едва пробиваемых сквозь тучи солнечных лучах. Джин не мог терпеть долго. Ему было пятнадцать, его тело вовсю развивалось, и он больше не мог успокаивать все прихоти и желания своего организма. Он не управлял собой и не принадлежал себе, выплёскивая энергию, лишь бы справиться с навязчивыми образами. По сути — кем он был? Сторонним наблюдателем, которому Намджун мог задорно подмигнуть, и это Джин счёл бы за заигрывание, не упуская данный жест из своего сознания глубокой ночью. Намджун был способной легко упорхнуть с одного цветка на другой бабочкой, такой невесомой, беззаботной, безрассудной, в то время как Джин был тем самым цветком, что рос в тени и полагал, будто внимание прекрасного существа никогда ему не достанется. И тогда он подумал: если продолжать жить в тени, ему не достанется вообще ничего, поэтому действовать придётся самостоятельно? Он не знал, что его привлекало в Намджуне, а позже, когда он пораскинул мозгами и покопался в самоанализе, стал думать, что всё это лишь собственничество и желание быть рядом с ним всю свою жизнь, не делясь ни с кем, хотя вокруг можно было найти сотню людей гораздо лучше. А может, и нет, и он правда питал к нему какие-то чувства. Джин отважился признаться ему ближе к своему шестнадцатилетию, лишь тогда полностью удостоверившись в своих чувствах. Намджун ему по-настоящему нравился. Он был истинным образцом храбрости и мужественности, а внешностью походил на древнюю скульптуру: каждая черта его тела подчёркивалась бежевой формой, и мышцы проглядывались из-под рубашки и пиджака спелыми округлостями, несмотря на довольно ранний возраст. Сколько ночей провёл Джин, вздыхая о нём, сколько дней он притворялся, будто ничего не испытывает, будто объятия Намджуна не вызывают в нём агонию, а его томный, проходящийся по телу взгляд не разрывает сердце пополам! За день до своего шестнадцатилетия Джин собрал всю свою солю в кулак, понимая, что если не признается сейчас, то не признается теперь никогда. И поздним вечером, ни о чём не жалея, отправился к комнате своего друга, проходя по тёмному, залитому лунным светом коридору. Он тщетно пытался унять дрожь, перебирая в голове все возможные сценарии окончания сегодняшнего вечера. Если Намджун ответит ему тем же — Джин получит лучший в мире подарок на день рождения. Если он отвергнет его — что ж, Джин встретится с глубочайшим разочарованием в жизни. Однако он не получил ни того, ни другого. Когда он приблизился к нужной спальне, находящейся за углом, лунный свет выхватил из темноты две фигуры: первая принадлежала Намджуну — тот сидел на подоконнике в расстёгнутом пиджаке, и отблеск начищенных пуговиц пускал изломанные отражения света в стены и в глаза Джину, так что тому пришлось прикрыть глаза ладонью и смотреть на картину сквозь пальцы; второй фигурой был незнакомец — судя по форме, гвардеец, а по росту — новобранец, и этот парень ласково зарывал пальцы в волосы Намджуна, пока тот, игриво улыбаясь, подставлял свои губы для жарких поцелуев и смеялся. Джин убрал руку от лица, с широко раскрытыми от удивления устами продолжая наблюдать за воркующими голубками. В тот вечер он впервые застал Намджуна в объятиях другого. Лунный свет, отражённый пуговицами его формы, заливистый смех, эхом разносившийся по коридору, и его улыбка, подаренная незнакомцу — эти три вещи были самыми тяжёлыми орудиями, когда-либо пущенными Намджуном. Разлетевшись на острые куски, они сломали мир на крошечные пылинки, подобно стрелам вонзившись в сердце Джину. Больше не было дворца, больше не было первой влюблённости, больше не было дружбы, этой ночи, этого признания, и дня рождения, видимо, тоже теперь не будет. Этот вечер кошмаром преследовал его второй десяток лет, когда он просыпался в холодном поту в темноте, понимая, что опоздал со своими намерениями. Попятившись назад в тот вечер, он упал на пол, зарываясь головой в колени и тяжело вздыхая, стараясь поверить, что всё это не больше, чем страшный сон. Однако, сколь он ни пытался глотать душившие его слёзы и успокаивать ломающий кости ужас, реальность сковала его в тиски. Под ним разверзлась бездонная пропасть, и он, отрекаясь от своих желаний, упал в небытие. Небытием оказалась его собственная постель. Наутро он проснулся в окружении доктора, сообщившего ему, что прошлым вечером Джина нашла прислуга на полу без сознания и принесла в больничное крыло. Его знобило, он бился в лихорадке, а после укола успокоительного он заснул, хотя во сне продолжал бормотать и звать кого-то по имени. В тот же вечер Джин снова увидел Намджуна счастливым в объятиях другого и окончательно смирился с тем, что вчерашняя картина была не сном. Понимая, что чувства к другу лишь сломают его и причинят неимоверное количество боли, растекающейся по венам вместо крови, он постепенно отрёкся от них. Намджун с лёгкостью может предать его. Так что лучше оказаться обманутым сейчас, чем спустя несколько лет, когда его чувства станут горячее синего пламени. И он выбросил все свои мысли о Намджуне, подобно листку бумаги с некачественным наброском, печально оглядываясь в прошлое и настраивая себя против друга, так что вскоре он не чувствовал к нему ничего, кроме обыкновенной обиды. Джин постепенно отдалялся от него и даже не всегда соглашался на обыкновенную прогулку, говоря, что весь день просидит за учебниками, а сам печально и безнадёжно смотрел сквозь чистое оконное стекло на то, как Намджун веселится в компании других молодых гвардейцев. Намджун был не глупым и понимал, что Сокджин отдаляется от него нарочно. И всякий раз, как он спрашивал, что за кошка между ними пробежала, Джин лишь бросал очередное «всё в порядке», до жути бесившее Намджуна. Сокджин воздвигал вокруг себя стены, будучи отвергнутым, хотя даже не спрашивал разрешения на любовь, а Намджун со всей силы пытался их сломать. Только даже если стена будет сломана, они всё равно окажутся разделены тонкой плёнкой тяжёлого осознания того, каким был настоящий Намджун. Не более, чем кукловодом, манившим своих жертв в ловушку собственных желаний. Спустя три года Намджун впервые стал заигрывать с Джином — видимо, устав от гвардейцев. Поначалу Сокджин поддавался на эти призывы, думая, что между ними ещё может установиться связь, однако понимая, что для Намджуна сделать комплимент или поиграться с прикосновениями не тяжелее, чем отвесить поклон. Все чувства к Намджуну рассыпались на мелкие осколки, и Сокджин даже не удосужился их подмести, лишь из-за плеча окинув обиженным взглядом. И теперь, спустя пятнадцать лет, эти осколки соединялись в единое зеркало, отражавшее сокровенные мечты Джина.