Save Me

Намджуна выписали из больничного крыла на следующий же день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, освещая широкие коридоры мягким оранжевым светом. Осмотрев шрам, оставшийся после операции, и приведя его в состояние нормы усиленно действующими препаратами, врачи согласились выпустить его, но при условии, что тот не забудет проводить нужные процедуры в медпункте и большую часть своего времени будет отдыхать. Намджун не хотел здесь оставаться: какой был смысл в одиночку скучать в палате, когда за её пределами столько возможностей, особенно теперь, когда он наконец заполучил самого важного и любимого человека в своей жизни! В эйфории он вылетел из дверей медпункта, облачённый в только что сшитую парадную бежевую форму, навстречу новым будням, пребывая в абсолютной уверенности, что с сегодняшнего дня, несмотря на угнетающие обстоятельства, они станут лучше. Они обретут жизнь. 

И смысл. 

Гвардейцы поздравили начальника с выздоровлением, пусть и неполным, приказав слугам устроить вкусный обед. Конечно же, на одном приказе дело и закончилось: повара, служившие на кухне, возмутились, даже не пустив солдат на порог. Они бились в долгих аргументах, повторяя, что находятся на равном положении с гвардейцами, так что даже если они и планировали приготовить праздничный обед, то теперь, когда эти солдаты, которым и двадцати не всем исполнилось, изволили приказывать, повара из принципа и пальцем не пошевелят на их слова. Намджун выслушал эту историю с понимающей улыбкой, после чего лишь рассмеялся. Ему не нужен был праздничный ужин. Не нужен был и пресловутый пир, и даже подарки. Он и сам стремился наконец вернуться к работе. Потому что здесь, в широких коридорах, у высоких колонн, под витражной стеклянной крышей, его ждал Сокджин. Немного смущенный, с радостной улыбкой на лице, он бы смотрел вдаль, глядя, как приближается к нему Намджун. И это заставляло военного шагать дальше, ожидая встречи с ним.  — Я поздравляю вас с выпиской, начальник, — произнёс один из гвардейцев (его имя Оню так и блестело на аккуратном золотом бейджике. Кажется, оно означало «милый». И вправду, тот гвардеец был довольно хорошеньким, со своими игривыми голубыми глазами, что выглядывали из-под белой челки, и озорным взглядом). — Что вы планируете делать теперь?  Намджун закинул руку ему на плечо, и вместе они отправились шагать по длинному коридору. С этим парнем начальник уже находился в непосредственной близости — как же упустить такого красавчика, так и льнувшего к нему своими мягкими прикосновениями? Их связь на одну ночь была очевидна для Намджуна, но солдат, видимо, решил, что ни к чему не ведущей связи ему будет мало. И оттого всякий раз, как оказывался рядом с начальником, старался максимально завладеть его вниманием. Может быть, Намджун проявил бы ответные знаки, но не сегодня. И, наверное, теперь никогда. Он готов был сердечно попрощаться со случайными связями и напрочь забыть о них и том удовольствии, что они ему приносили. Они напоминали лёгкую зависимость, от которой избавиться ничего не стоило. С этого дня Намджун подсел на самый сильный наркотик, лечиться от которого слишком больно.  — Тем же, чем и обычно, Оню, — хмыкнул начальник, потрепав парня по светлым волосам. — Вернусь к работе. — Даже сегодня, когда вы так слабы? — гвардеец вскинул бровь, позволяя себе положить небольшую ладонь на ровную и сильную спину начальнику. Намджун едва вздохнул, понимая, к чему тот клонит. — Может быть, вы хотите расслабиться? — Поверьте, вам нужно немного отдыха. Почему вы так стремились покинуть больничное крыло, хотя до полного выздоровления нужна как минимум неделя? — в глазах у Оню промелькнул игривый блеск. — Так хотели вернуться к нам, да? — Признавайтесь! — и он хихикнул, стукнув Намджуна по груди согнутыми в кулак пальцами.  Начальник остановился, закатывая глаза, но выдержал спокойную улыбку, рассчитывая, как бы отвязаться от этого назойливого паренька. Он походил на дружелюбного щенка, что был готов играться с друзьями целые дни напролёт. И этот девятнадцатилетний юнец мог пойти на любые ухищрения, чтобы провести ещё одну ночь вместе с Намджуном. Бедняга, он и не знал, что начальник никогда не позволяет остаться на большее время. Весь смысл случайных связей в том, что у обеих сторон не останется обязательств друг перед другом.  — Конечно, конечно, — улыбнулся он. — За меня не беспокойся. Отдохну я сегодня вдоволь, — и он попытался убрать руки гвардейца со своей груди, но тот только напористее сближался с ним. Намджун закатил глаза.  — Я могу составить вам компанию! — ревностно воскликнул Оню, хоть и пытался скрыть это за легкомысленной улыбкой. — Спасибо, у меня уже есть, — Намджун снова оттолкнул его, попытавшись уйти, но оказался слишком слаб после операции, и это вышло лишь на руку гвардейцу, который, приложив силу, не соответствующую его хрупкому телу, лишь прижал начальника к стене, яростно, с желанием и страстью хищника заглядывая ему в глаза.  — Могу заверить вас, что моя кандидатура лучшая. Вы и сами прекрасно это знаете, — во взгляде невинного на вид паренька проскользнула удушающая ревность. Намджуна подобная настойчивость начинала раздражать. Вскинув брови, он оттолкнул парня в сторону, но не ударил, требуя объяснений.  — Прежде чем добиваться моего расположения, Оню, ты должен завоевать мое доверие, — он упёр руки в бока, принимая защитную позицию. — Напоминаю, что неприлично и непозволительно прижимать меня к стене, как какого-нибудь новобранца, и считать, что я, начальник королевской гвардии, спущу с рук малолетке неуклюжие приставания. Своим поведением ты развеял моё доверие. Спешу напомнить, что я не терплю, когда люди касаются меня без моего разрешения.  — Но советнику Киму вы это позволяете! — вскрикнул Оню, и его ангельская внешность в секунду перестала казаться милой — теперь он превратился в омерзительного собственника, маньяка, ревностно не отпускавшего своей добычи. Намджун вскинул брови, опешив от подобной дерзости. Он мог ожидать, что солдаты будут спорить из-за него между собой, что они могут строить козни и заговоры, но каким образом они посмели посягнуть на имя поистине святого человека?! — Чтобы я больше никогда не слышал от тебя даже имени Кима Сокджина! — вскричал Намджун, обеими руками отталкивая солдата, но того это не остановило. Он позволил себе ослушаться приказа. *** Сокджин не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни улыбался так ярко, шагая по широким коридорам этого холодного дворца, чтобы с такой любовью осматривал порядком надоевшие витражи и прислушивался к эху собственных шагов — неужели они всегда отдавали столь громким переливчатым стуком? Оптимист по жизни, Джин и не знал, что способен так сильно радоваться обыкновенной предстоящей встрече — да и с кем: с Намджуном! Человеком, в которого он был влюблён всю сознательную жизнь. И даже если последние одиннадцать лет он это тщательно скрывал (или хотя бы пытался), чувства все равно остались под коркой мозга, записанные, вырубленные, выжженные, как на древесной коре, и любовь эта оставалась непреложным фактом. Таким же правдивым, как зелёный цвет травы или соленая вода в океане. Это было уготовано самой судьбой, и теперь, когда они наконец решили соединить свои жизни друг с другом, он больше не мог терпеть. Им недолго оставалось до тридцати лет, и каждый раз Джин томно вздыхал, понимая, сколько счастливого времени они упустили.  Он не знал, что Намджуна выписали. Именно поэтому он шёл по коридору, ведущему в больничное крыло: пришлось отложить все дела и заседания, запланированные на сегодня, чтобы хоть пару часов провести с человеком, которого он на манер старых романов мог с улыбкой и гордостью называть своим возлюбленным.  Тэхён с самого утра заметил неладное. Конечно же, принц провёл слишком много времени с Сокджином, чтобы не заметить внезапную смену его настроения. Обыкновенно сдержанный и спокойный, этим утром тот как угорелый носился с документами, желая завершить все до обеда, и пока он справлялся с обязанностями, на его лице играла счастливая улыбка, и даже если он стеснительно пытался прикрыть её руками, от внимания короля она не сбежала. — Ты весь светишься, — подозрительно хмыкнул Тэхён, когда увидел озорной блеск в глазах советника. — Как будто вдохновение снизошло. — Вам кажется, Ваше Величество, — томно вздохнул Джин в ответ. Он не готов был признаваться в своём счастье — боялся сглазить мимолётный момент, которого ждал почти пятнадцать лет. — Я просто рад, что наши больные наконец покидают больничное крыло и мы сможем достойно провести бал, не лишая никого возможности на нём побывать. Тэхён вскинул брови, всё ещё не веря своему советнику. Король привык к его скрытности, но обычно он предпочитал не тормошить Джина, когда тому плохо или тоскливо и он хочет побыть один. Сейчас же советник был преисполнен радости, и король посчитал священным долгом разузнать, что стало её причиной. — Ну смотри у меня, — высказался он. — Я ведь ещё узнаю, что ты от меня скрываешь. Джин в ответ лишь улыбнулся. — Все дела на сегодня закончены, правда? Я уже могу идти? Тэхён вновь окинул его подозрительным взглядом, пытаясь выманить правду. — Я бы приказал тебе обо всём рассказать, но вижу, ты и сам знаешь, когда наступит подходящий момент. Иди уже по своим делам, — он беспечно махнул рукой, отпустив советника. Тот благодарно поклонился и со скоростью урагана умчался за двери, с силой хлопнув, обозначив свой законный побег. И теперь он шёл, шёл уверенно и непоколебимо, с полной уверенностью понимая, что сегодняшний день окончится весьма приятно. Даже обыкновенное свидание в больничной палате поднимает ему настрой, и сердце вылетает, разрушая кости грудной клетки, лишь бы стать путеводной звездой и привести его к человеку, что подарит ему счастье. Он завернул за угол коридора, в голове репетируя фразы, что мог бы сказать Намджуну, что мог бы с ним обсудить, дабы не показаться одержимым обеспокоенным подростком, только и думавшим, что о встрече с ним, но постоянно мысли путались, вылетая в разные стороны, и перед глазами стоял образ военного, что улыбался ему. Однако как только Джин подходил к краю коридора, готовясь свернуть налево, к широким колоннам, то остановился как вкопанный, услышав фразу, видимо, не предназначенную для его ушей. — Чтобы я больше никогда не слышал от тебя даже имени Кима Сокджина! Сначала он нахмурился. Его собственное имя больно резануло слух. Уловив тонкие нотки баса — низкие, резкие, отчётливые, присущие настоящему военному, — он понял, что крамольную фразу произнёс до боли знакомый и родной голос. Не веря, что в секунду его планы омрачатся, а всё счастье разрушится на мелкие осколки, он закусил губу и осторожно выглянул за угол, сжав ладонями предплечья, будто холод пронизывал каждую клеточку его тела, боясь увидеть перед собой Намджуна. И, конечно же, он увидел именно его… Тот был прижат к стене каким-то незнакомым гвардейцем — возможно, новобранцем, и губы их слились в сладком поцелуе. Руки начальника лежали на талии парня, а тот уверенно сжимал его плечи, не желая отпускать. Такие знакомые волосы, которые Джин за ночь уже привык называть своими, раскинулись по лбу, прикрывая закрытые от наслаждение глаза. В тот момент, когда Джин увидел, как мягко целуют губы, предназначенные лишь для него, кого-то чужого, как руки, сжимающие не его талию, плавно блуждают по телу, как плечи плотно прижаты к бежевым обоям, он не почувствовал ничего, кроме опустошения. Ни удивления. Ни разочарования. Ни боли. Одно глубокое, бесконечное, бездушное опустошение. Как будто в тайне Джин ожидал такого поворота событий, а сейчас он случился. Наплевав на все чувства, что бережно копились и хранились несколько лет, Судьба ударила его в спину на самом краю обрыва. И чего только радовался целое утро, дурачок!.. Тяжело вздохнув, он переместился назад, в день, когда хотел признаться Намджуну в своих чувствах. День перед шестнадцатилетием. День, когда Сокджин застрял в пятнадцати годах навсегда. Вечер, тёплое свечение, заливающее коридор и колонны, выхватывающее из темноты аккуратные узоры на стенах, и Намджун в объятиях новобранца. В тот вечер он впервые застал Намджуна в объятиях другого. Лунный свет, отражённый пуговицами его формы, заливистый смех, эхом разносившийся по коридору, и его улыбка, подаренная незнакомцу — эти три вещи были самыми тяжёлыми орудиями, когда-либо пущенными Намджуном. Разлетевшись на острые куски, они сломали мир на крошечные пылинки, подобно стрелам вонзившись в сердце Джину. Больше не было дворца, больше не было первой влюблённости, больше не было дружбы, этой ночи, этого признания, и дня рождения, видимо, тоже теперь не будет. Но теперь не слышен был заливистый смех, не слышно было даже вздоха, лишь гневная фраза Намджуна в сторону Сокджина, и пуговицы на пиджаке вновь сияли так же ярко. Намджун, наверное, тоже сиял. Весь мир рушился в глазах Джина секунда за секундой. Это не было внезапным разочарованием, обрушившимся на него подобно холодному ушату с водой — это была медленная и мучительная смерть, с каждой секундой приносящая всё больше боли. Словно его зрение фокусировалось на мельчайших моментах, и эти губы, эти руки, эта тишина — всё это нанесло удар сначала по подкосившимся ногам, затем по задрожавшим рукам, затем тяжёлой кувалдой по голове, и напоследок — острым кинжалом в самое сердце. Его счастливая улыбка медленно таяла: поднятые к верху уголки губ осторожно опускались, заставляя подбородок подрагивать, и Джин моргал, часто-часто моргал, надеясь, что всё это ему лишь снится. Ведь не может же он увидеть подобную сцену, пока счастье накрывало его с головой!.. Ведь нельзя же просто так показать ему любовь, а спустя несколько часов так хладнокровно её отобрать, оставив навеки в промозглой пустынной тьме, с постепенным осознанием: Намджун никогда его не любил. И никогда не полюбит. Он отвернулся, понимая, что в этой сцене ему достаточно хватило всего. Кажется, военному весело и вне его общества. А Джин что себе напридумывал! Надеялся провести целый вечер, ведя задушевные беседы! Обсуждать всё, что накопилось в душе, чтобы наконец рассказать друг другу о полноте своих чувств! Связать с ним всю свою жизнь! Да разве этому человеку было дело до эфемерных вещей, сокровенных фантазий, постыдных откровений? Намджун не представлял из себя ничего, кроме глупого озабоченного мужчины. Каким же глупым Джин оказался! И лишь когда он обернулся на каблуках, сжимая руки, будто его насквозь пронизывал холодный ветер, темноту и тишину коридора пронзил острый возглас Намджуна. Он звал Сокджина по имени, протягивая в его сторону руки. Советник поднял взгляд на голубков, спрятавшихся за колоннами, и покачал головой. Солдат всё ещё льнул к начальнику, пытаясь обратить его внимание на себя, а не на какого-то проходимца. Намджун тщетно пытался убрать чужие руки, с надеждой смотря в сторону Сокджина. — Извините, — голос Джина дрогнул. — Я помешал. И, развернувшись обратно, на ватных ногах поплёлся прочь, сдерживая слёзы. Все его надуманные картины о возможном счастье односекундно обернулись в прах, пустой пылью рассеявшись по пустынному коридору. — Сокджин! — снова вскрикнул Намджун. — Погоди, Сокджин! — он успел вырваться из объятий Оню и попытался схватить советника за руку, с мольбой и надеждой смотря ему в печальные глаза. Но смог лишь удержаться за пару пальцев. — Я могу всё объяснить. Несмотря на свою слабость, Сокджин резко выхватил ладонь из сильных рук Намджуна и только покачал головой, поджав губы. — Не нуждаюсь я в твоих объяснениях, — вздохнул он, сдерживая слёзы. — Мне всю жизнь было понятно, какой ты на самом деле, — а затем добавил, но тише, опустив взгляд и процедив сквозь зубы, — и чего я только бежал… Намджун не мог остановить его, глядя, какими быстрыми шагами тот удаляется вдаль по коридору, растворяясь в темноте, и когда эхо стука каблуков утонуло во тьме, он лишь прислонился к стене, потирая лицо руками. — Сокджин! — выдохнул он, хмуря брови. Ну почему он только оказался в подобной дурацкой ситуации! Она ведь настолько проста, что грех было не найти из неё выхода! Он просто обязан справиться с этим! Однако всё вокруг было только против него. Сорвавшись с места и позабыв про Оню, он уверенно направился в ту сторону, из которой, предположительно, появился Джин, но услышал отпущенную ему в спину фразу: — Да ладно тебе, Намджун, подумаешь, приревновал! Военный обернулся, чуть ли не пуляя лазером в сторону гвардейца. Наглый хлыщ стоял позади, скрестив руки, и губы его всё ещё горели в насильственном поцелуе. — Какой я тебе Намджун, ублюдок! — военный с силой стукнул его по голове, и фуражка слетела на пол, ударившись бортиком о плинтус. — Всё произошло только по твоей вине! Этим же вечером ты будешь изгнан из дворца. Даю тебе фору собрать свои жалкие пожитки за десять минут. Оню не верил его словам. Излишне самоуверенно закатив глаза, он прицокнул языком, не сдвигаясь с места. — Уходи, — повторил Намджун, срываясь на крик. Карие глаза наливались злостью. — Разве это так непонятно? — Вы серьёзно? — фыркнул солдат. — Я и с места не сдвинусь. — Уходи, — Намджун так же уверенно встал напротив, скрестив руки на груди. Его властный взгляд говорил о полной серьёзности его намерений. Оню лишь вскинул руки, недоверчиво ухмыляясь. — Но вы же… — УХОДИ! Намджун склонился над ним, подобно коршуну над добычей, и солдату ничего больше не оставалось, кроме как, в поражении всплеснув руки, попятиться назад, выражая в глазах полный испуг. И он сбежал, отдав честь и оставив Намджуна в кромешной тьме думать о том, чем же он в своей жизни заслужил все эти сложности, в которых и сам оказался виноват. Жалобный голос Джина, в глазах которого только что разрушился мир, нанёс ему удар посильнее, чем пробившая тело пуля.