Save Me

Едва заметный луч солнечного света выхватывал из темноты бесчисленные листки бумаги, огромными кипами разложенные по широкому столу. Хосок даже удивился, сколько деревьев было переработано, чтобы прямо сейчас все эти подписанные документы лежали перед ним, оглушая количеством букв и цифр. Мужчина лежал поверх папок и файлов, прикрыв глаза от усталости. Тонкий луч поднимал в воздух крошечные пылинки, закружившиеся в причудливом танце. Залюбовавшись ими, Хосок прикрыл глаза, не заметив, как задремал. Он всегда любил рассматривать подобные вещи, особенно когда его фантазия давала волю и он погружался в самостоятельно придуманные образы, чтобы отвлечься от насущных проблем. Так он делал в приюте, когда из-за тяжёлых мыслей не мог уснуть: он рассматривал узоры на обоях — казалось бы, полосы да круги, только он всегда придумывал истории, а затем мерно засыпал, не замечая, как легкая улыбка поселилась на его лице. Сегодня ему снова снилось, что он переместился в раннее детство. Эту картину он наблюдал и раньше, но сегодня он смотрел будто со стороны: Хосок узнавал небольшую поляну позади дома, где они с Чонгуком жили. Там он часто фотографировал брата, чтобы следить, как ребёнок взрослеет, и потом проявлял эти фото, осторожно складывая в тонкую папку, что хранил под матрасом. Некоторые из этих фото он отдавал Джину, когда они связывались друг с другом, чтобы рассказать последние новости. Здесь находилась старые ржавые карусели, скрипучие качели, чуть поломанные скамейки. Может быть, когда-то здесь можно было играть и веселиться часами, широко улыбаясь яркому солнцу, но теперь от парка развлечений остались только пара кусков металла, на которые и залезть-то стыдно. — Встанешь напротив карусели? — с улыбкой проговорил Хосок. — Я тебя сфотографирую. — Здесь-то? — недоверчиво хмыкнул Чонгук, покосившись на ржавые палки. — Мы так давно не фотографировались! — взмолился Хосок. — Давай, тебе же не трудно! — Ну ладно, — Чонгук закатил глаза, удосужившись встать около поломанного голубого аттракциона. На тот момент ему было семнадцать лет. Хосок, бывало, находил окошко в плотном графике, чтобы погулять вдвоём, и во время подобных прогулок Чонгук, как всегда, скучал, лишь пиная крохотные камни под ногами, а Хосок старался привлечь его внимание, интересуясь последними новостями из жизни — которые редко бывали интересными. Хосок щелкнул затвором фотоаппарата, запечатлев младшего брата на фоне карусели, чей лазурный цвет оттенял темно-карие глаза Чонгука. Томный скучающий взгляд парня был направлен вбок, будто в другой части пустоши что-то привлекало его гораздо больше. — Хосок, — как-то раз произнёс он, пока брат листал галерею, выбирая лучшую фотографию из той серии, что он сделал. Хён заинтересованно поднимал глаза. — Тебе никогда не казалось, будто ты не принадлежишь этому миру? Старший брат настороженно замолчал, и уголки его губ медленно поползли вниз. Он оторвался от экрана фотоаппарата, кинув испуганный взгляд на Чонгука. — Что ты имеешь в виду? — его сердце на секунду сделало гулкий удар. Младший брат пожал плечами, поковыряв мыском ботинка в сырой земле. — Не знаю. Просто задумался: что, если помимо нашего мира, существуют другие, и там нам бы нашлось применение получше? — Почему тебе в голову приходят подобные мысли? — чересчур заботливо произнёс Хосок, выключая фотоаппарат. Кажется, им предстояла долгая беседа. Чонгук снова пожал плечами. — Ты слышал о теории мультивселенной? — выдал он, с интересом покосившись на старшего брата. «Да не просто слышал», — подумал тот, но в ответ только кивнул. — О существовании параллельных вселенных написано много книг и снято много фильмов, так кто же впервые высказал эту теорию? И почему это произошло? Тебе не кажется, что это лишь потому, что люди желали большего или просто стремились найти своё место? — Люди стремились познать мир, я считаю, — пространственно ответил Хосок. — И продолжают это делать. Они хотят увидеть возможность невозможного, постичь процессы строения Вселенной — ведь не все из них можно проверить или опровергнуть. Даже природу не каждого из них вполне возможно понять. — Теория мультивселенной не может быть опровергнута путём научных исследований, — добавил Чонгук. — А значит, у нас нет поводов сомневаться в ней. — Таким образом, она становится скорее философской, — хмыкнул Хосок. — А в философии сомневаться значит мыслить. — Я и мыслю, — кивнул Чонгук. — И считаю, что за пределами нашего мира существует ещё хотя бы один, в котором мы с тобой могли бы быть намного счастливее. — Разве тебе не хватает того, что у нас есть? — грустно улыбнулся Хосок. — Мы живем под одной крышей в хорошей квартире, у нас достаточно денег, да и тебе не надо беспокоиться о работе или учебе. — Но иногда мне кажется, будто я самостоятельно растерял все возможности, — тяжело вздохнул Чонгук. — Подвожу тебя, — он аккуратно пнул валявшийся под ногами камешек. — И в этом моя главная вина… Хосок с тёплой улыбкой погладил младшего брата по волосам, напоминая ему, что ещё не все потеряно. — Все в порядке, Гуки, — ласково проговорил он. — Пока мы вместе, все в порядке. Не вини себя слишком сильно за то, что не можешь мне помочь. Жизнь состоит из подъёмов и спусков, и я благодарен Судьбе за то, что мы ещё можем их преодолевать. Чонгук слегка улыбнулся, хоть в карих глазах и оставались нотки печали. — Думаешь, своими утешениями можешь уйти от темы? Я тебе ещё докажу, что параллельные миры существуют. Хосок благосклонно улыбнулся, обняв брата за плечи. Вместе они зашагали вперёд, осматривая проталины на земле, проглядывавшие сквозь таявший чёрный снег. «Поверь, тонсэн, — усмехнулся он. — Однажды мне придётся доказывать это тебе». Хосок проснулся, когда тусклый солнечный луч исчез за пеленой серых туч, а тёплый свет больше не согревал голову и руки мужчины. Пытаясь понять, где он находится, Хосок окинул взглядом посещение и наткнулся на часы. Стрелки едва доходили до пяти часов вечера. Он проспал около четырёх часов. Слегка причмокнув, чтобы разомкнуть губы, Хосок протер лицо руками, а затем чуть взлохматил волосы. Кажется, он нагружает себя слишком сильно. Конечно, фыркнул он, посмотри на кипы бумаг перед собой: разве обычный человек в состоянии перебрать все эти незнакомые документы за пару дней? Хосок, будучи по природе ответственным, привыкал наваливать на себя кучу работы, чтобы выполнять все в короткие сроки, а затем получал удовольствие в виде приятной усталости, осознавая, что смог справиться в одиночку. Он называл себя трудоголиком, но не понимал, что работу он не просто любит: он стал зависимым. Лишь замыкаясь в собственном кабинете, он мог отвлекаться от тяжелых мыслей о брате и его судьбе. Лишь так он был способен посвятить время себе, лишь так мог сбежать от всеведущей Судьбы. Но в последнее время они с братом сильно отдалились друг от друга. С тех пор как жизненные обстоятельства привели их во дворец, они могли найти лишь пару-тройку вечеров, чтобы обсудить происходящее. А затем без сил валились на кровати, засыпая крепким сном. Хосок покачал головой. Сегодня надо бы уйти с работы пораньше и уделить время Чонгуку. Иначе добром дело не кончится. Они перестают быть близки, как раньше, незаметно заменяя окружающую обстановку: Чонгук сближался с королём, а Хосок все больше времени проводил с Джином или на работе. И даже если раньше он тоже засиживался на работе допоздна, то сейчас его брату как никогда необходима поддержка, а он почему-то в нескольких километрах от него посвящает свободное время бумажкам. Когда работа успела стать настолько важной, он и сам не понимал. И сегодня он хотел бы уйти раньше, чтобы наконец найти время пообщаться с братом. Хосок закрыл свой кабинет, сладко зевая и потягиваясь. Он даже забыл, какой сегодня день недели: впрочем, от этого не зависел график его работы, ведь в научно-исследовательской деятельности всегда было чем заняться. Он собирался выпить чашечку бодрящего напитка, чтобы сбить сонное состояние и быть способным сделать хоть что-нибудь. Наверное, сегодня лучше было бы остаться во дворце и хорошенько выспаться, а не утруждать себя нудной работой. Что ж, он разрешит себе уйти пораньше. Возле кафе его внимание привлекло оживлённое обсуждение. Мужчины и женщины разных возрастов собрались за одним столом, и у каждого в руках была горячая кружка. Они собрались в кругу, уместив несколько стульев за столом, где обычно сидели лишь вчетвером, и переговаривались — видимо, затронули животрепещущую тему. Хосок лишь подозрительно взглянул на них, пытаясь уловить ход мыслей, и встал неподалёку, выбирая себе напиток. Коллеги тут же заметили его, приглашая сесть. — Ассистент Чон, вы слышали недавние новости? — подала голос молодая женщина. — Дворец объявил об Избранном! — в её глазах играл лихорадочный блеск, будто она жила этой новостью последние несколько дней. Хосок лишь незаметно закатил глаза. Ну господи, естественно, он слышал. — Да, — устало произнёс он, выдавливая улыбку. Горячий напиток уже опустился возле его рук. Мужчина тут же сделал щедрый глоток, чувствуя, как живительная жидкость растекается по венам и не даёт его мыслям затуманиться. — Хорошо, что король объявил о том, что непосредственно знаком с Избранным. Иначе нам бы пришлось понервничать. Никто из присутствующих не заметил в его голосе фальши или раздражения. И зачем он только сел к этим сплетникам? — Как вы думаете, кто мог бы им быть? — продолжил незнакомый ему парень — судя по возрасту, стажёр. Главное, чтобы не члены студсовета: эти ребята те ещё клеветники. — И как долго он живёт во дворце? — В чём смысл это обсуждать? — Хосок лениво помешал сахар. — Всё равно дворец никогда не расскажет всей правды. Несколько пар глаз внимательно уставились на Чона, ожидая от него последующих слов. — А вы в курсе? Выглядите так, будто для вас это давно не новость, — сказал кто-то из коллег. Хосок вздрогнул. Отлично. Теперь ещё и играть придётся. Видимо, надо попросить отгул недели так на четыре, а то и вовсе на год, чтобы все триста шестьдесят пять дней провести на вилле у моря, любоваться прибывающими на берег лазурными волнами, собирать ракушки, пить алкогольные напитки… Ещё можно нанять музыкантов. чтобы в доме двадцать четыре часа в сутки наслаждаться плавной и тихой музыкой. Это всё, что Хосоку требовалось от жизни. — Не придумывайте, — процедил мужчина сквозь зубы. — Я не менее вас удивлён. Однако нам не представится возможности узнать личность Избранного. Одна из девушек шепнула что-то на ухо другой, и вместе они принялись хихикать. Сидящий рядом с ними мужчина попросил огласить причину их веселья. — Пак Чимин говорил, что его пригласили на бал во дворец. Мы думаем попросить его узнать, кем же является этот загадочный Избранный. Хосок тут же резко повернулся к ним, глядя в их нечестные глаза. — Я знаю преподавателя Пака не так давно, но он не из тех людей, что разносит сплетни, — хмыкнул Хосок, думая, что лучше было бы изначально промолчать. — Стоит всё-таки попробовать, — небрежно бросила девушка. — Лично я полагаю, что если этот человек жил во дворце хотя бы больше одного или двух лет, его имя так или иначе могло всплыть наружу в новостях. В конце концов, мы не знаем: вдруг Избранным окажется кто-нибудь из министров? Или личной прислуги? Было бы интересно, не находите, — она обвела глазами всю публику, — если бы Избранный изначально родился во дворце? — и хитрая ухмылка поселилась на её лице. Хосок не мог больше этого терпеть. Даже пять минут разговора с коллегами не то что полностью разбудили его, но разгневали, заставив всё тело дрожать. Кажется, ему стоит прогуляться, прежде чем он наорёт на каждого, злоупотребляя доставшейся властью. Схватив свою кружку, он равнодушно попрощался со всеми, сославшись на неотложные дела, и пулей выскочил из столовой. Этот день совершенно не задавался.

***

Но вечер оказался куда приятнее. Написав короткое заявление на месячное отстранение от дел, Хосок забрал свои вещи и уехал обратно во дворец, по пути мечтая, как приятно сможет расслабиться, даже если в замке творится бесконечная суета, учитывая, что до мужчины никому и дела нет. С Джином они общались раз в месяц (в редких случаях количество их разговоров доходило до двух), а теперь, когда советник загружен государственными делами, вряд ли они будут посвящать долгие часы на душевные беседы. Чонгуку же требуется поддержка, и это было главной причиной, почему Хосок решил взять отгул. Чтобы посвятить всё своё время брату. Он прибыл во дворец вечером, издалека завидев свет в окнах бального зала. Конечно же: на завтра намечен ежегодный бал по случаю дня рождения самого первого короля Иремисте. Слуги трудятся вовсю, чтобы нанести последние штрихи к украшению дворца. Хосок успел кинуть взгляд на окна, выходящие из его спальни и комнаты Чонгука. В последней одиноко горел тусклый свет, а стеклянная дверь на балкон была чуть приоткрыта. Ещё из окон автомобиля Хосок успел заметить, как, погружённый в тяжёлые раздумья, неспешным шагом из комнаты на балкон, выход на который был из обеих спален, вышагивает Чонгук, взлохмачивая волосы. Его лицо было спрятано за маской печали. Хосок привык видеть его грустным или удручённым, но какое-то особое родительское чутьё подсказывало ему, что брат не в порядке. Схватившись за сердце, Хосок побежал внутрь, сопровождаемый гвардейцами, а там, раздевшись, тут же кое-как просочился сквозь толпу остальных обитателей и по широкой мраморной лестнице поднялся на нужный ему этаж. Он выскочил на балкон через свою спальню, проскользив по узорной плитке, чуть мокрой после сегодняшнего моросящего дождя. Страдая от одышки, он облокотился о высокие перила, вставая справа от Чонгука, чтобы привлечь его внимание. Широко улыбнувшись, он помахал ему рукой, здороваясь. — Привет, хён, — Чонгук натянул улыбку, обнимая Хосока. — Ты так спешил… Зачем? — Увидел тебя, — признался старший брат, — ты выглядишь подавленным. Я понимаю, что в последнее время мы с тобой совсем далеки друг от друга. Хотя это полностью моя вина: я мог бы уделять тебе больше времени. Чонгук вздохнул и закатил глаза с лёгкой улыбкой. — Поверь, здесь, во дворце, я получаю достаточно внимания. Так что не вини себя. Я же понимаю, что тебе тоже приходится нелегко. Чонгук не врал: утром его одевали, причёсывали и красили слуги, за завтраком он находился в целой компании жителей дворца, затем он гулял под невидимым, но всё же существующим надзором гвардейцев, а иногда прохаживался вместе с королём, беседуя на различные темы. Как ни странно, он не чувствовал себя одиноким. — Но всё же я хотел поинтересоваться, каково тебе… жить здесь, — Хосок сжал губы. — С тех пор как мы покинули Анатарахи, многое изменилось. Ты не ощущаешь этого? Чонгук пожал плечами.- Я не знаю, хён… Я не знаю. Первое, что приходит мне в голову: я больше не хочу совершать преступления. Если там, в Корее, я всегда находился в смятении, а моя душа металась из стороны в сторону, ища пристанище, то здесь я как будто ощущаю покой. Будто я прожил в заточении в подвале, а теперь меня спасли и привели домой. Хосок всегда это скрывал, но постоянно чувствовал то же самое. Когда они вынужденно покинули Иремисте в детстве, он и не чувствовал лёгкости внутри себя: постоянно по грудной клетке било какое-то странное ощущение вроде назойливого белого шума, напоминающего, что существует один фактор, одно дело, не выполненное до конца. Так он чувствовал себя вдали от родины. Теперь, когда они вернулись, к нему вернулось ощущение, будто он сбежал от проливного тропического дождя под крышу, в тёплое и защищённое место, пусть родина больше не выглядела дружелюбной или гостеприимной: зато он находится в месте, что подарило ему жизнь. Чонгук испытывал то же самое и тратил свою энергию на преступления, полагая, что сможет отвлечься подобным образом, а Хосок же, как наркотик, принимал работу, загружая себя ненужными делами. А когда он начинал зарабатывать большие деньги, то погружался в азарт, и в его глазах горел лихорадочный блеск, как только он выходил на третью подряд ночную смену. Бедный: он даже не понимал, как сильно подрывал своё физическое и ментальное здоровье. — И каждый раз, как я обвожу взглядом пространство вокруг, — тяжело вздохнул Чонгук, — я понимаю, что упустил не просто двадцать один год. Я упустил всю жизнь. Измерение погибает, но отчего-то я вижу в нём частицы прекрасного, как на тяжёлой картине, полностью состоящей из серых и чёрных пятен, но где-то там, глубоко внутри, проглядываются нежные голубой или тёплый жёлтый. Может быть, в нашем Сеуле тоже было много прекрасных вещей. И я уверен, что этот город прекрасен, только я был слишком эгоистичен, чтобы подавить плохое настроение хотя бы на день и порадоваться, что живу посреди колоссального наследия культуры и природы. Младший брат кинул задумчивый взгляд на старшего, ожидая от того согласия или опровержения. Но тот, лишь облокотившись о перила, стоял, прислушиваясь к его словам, и легонько кивая, облизывая пересохшие губы. — Ты совершенно прав. Оказавшись в другом месте, мы полностью переосмысливаем нашу жизнь. — Но самое обидное в том, — продолжил Чонгук, — что я действительно жил неправильно. Я чувствовал огромный потенциал, огромные амбиции, и если бы я направил энергию в правильное русло, я бы мог добиться большего — значительно большего, чем все мои знакомые. Я всегда хотел учить языки, путешествовать, играть на музыкальных инструментах, разбираться в политике или социологии, чтобы хоть что-то значить для себя и общества, но быстро перегорал, не видя смысла в продолжении обучения. Каким же глупым я был! — он с силой ударил себя по лбу. — Знаешь, такое бывает, когда ты забываешь про домашнее задание и делаешь его по пути в школу в автобусе, положив тетрадь на колени, чтобы яростно исписывать страницы ручкой, пока едешь по ухабистым дорогам? Тогда и почерк становится неразборчивым, и ответы выходят неправильными, потому что ты уже не задумываешься. Так вот, мне кажется: я прожил так всю свою жизнь. На коленках. Хосок тяжело вздохнув, проследив взглядом, как Чонгук отчаянно сжимает перила балкона, а костяшки его пальцев становятся белыми от усердия. Младший брат явно сдерживался, чтобы не поддаться нервному срыву: он переступал с пятки на мысок, качая головой, переправляя моральную негативную энергию в физическую. Он часто делал так, чтобы успокоиться. Только не всегда это помогало. И Хосок тут же обнял его за плечи, прижимая к своей, пусть и не самой широкой в мире, груди, зато за ней Чонгук всегда мог чувствовать себя как за каменной стеной, отгороженный от всего мира, что желал ему зла. — Не волнуйся, Чонгук, — ласково произнёс брат, целуя его в макушку — для этого пришлось постараться и приподняться на мысочки: Чонгук был выше Хосока на несколько сантиметров, но его наивный взгляд крупных карих глаз выдавал в нём самого настоящего ребёнка, которого хотелось только оберегать и поддерживать, которому хотелось показать самые необыкновенные вещи в мире, которого хотелось обнимать, целовать и кормить, а не заставлять идти на верную гибель. Хосок жалел, что все предыдущие двадцать один год слишком мало уделял времени своему тонсэну. Но теперь он не сможет отпустить его. Говорят, перед смертью невозможно надышаться вдоволь. Но он попробует, несмотря на предрассудки. Чонгук потянулся руками к шее старшего брата и зацепился за его плечи, повиснув, подобно крохотной обезьянке или коале на сотруднике зоопарка. — Мы не сможем ничего сделать, поэтому придётся терпеть две недели, — тяжко вздохнул Хосок, гладя брата по голове. — Я понимаю твои чувства: тебя изнутри тянет сделать множество вещей одновременно, но ты отказываешь себе, и благодаря этому дыра в твоей душе увеличивается, становясь всё шире и шире… Я прекрасно тебя понимаю. Но сейчас всё, что тебе требуется, это только дышать. Показать миру, что, раз он так несправедлив к тебе, ты возьмёшь у него весь оставшийся воздух, чтобы дышать столько, сколько ещё ни один человек на земле этого не делал. Я верю, что ты сможешь, Гуки, — прошептал Хосок, сжимая его в объятиях ещё теснее. — А пока что попытайся жить, как если бы никаких препятствий на пути нет. — Тебе легко говорить, — промычал Чонгук ему в грудь. Хосок почувствовал, как сердце у него ушло в пятки. — Может быть, ты думаешь, что я тебя не понимаю, — произнёс он ласковым голосом, продолжая гладить брата по спине, — но поверь, гораздо тяжелее понимать, что вскоре я могу потерять любимого человека. Чонгук плавно оторвался, смахивая с щёк невидимые слёзы. Он постыдился поднимать взгляд, ожидая, пока Хосок уберёт руки с его спины: видимо, он собирался сказать важную новость. — Нет, Хосок, — прошептал Чонгук, — я говорю совершенно о другом, — он тяжело вздохнул, а затем, проведя по лицу руками и взлохмачивая волосы, издал лёгкий, но протяжный стон, случайно вырвавшийся вместе с выдохом. — Я влюбился.

***

Хосок мягко оторвался, во все глаза смотря на брата. Тот стоял, слегка понурив голову и потупив взгляд, ковыряя мыском ботинка в узких расщелинах между плитками кафеля, подобно провинившемуся ученику, что принимает горячие ругательства от своего учителя. Хосок попытался взглянуть брату в глаза, приподнимая его подбородок, но тот лишь мягко оттолкнул ладонь, развернувшись и вновь принявшись колотить костяшками пальцев по холодному мрамору перил.  — Влюбился? — повторил Хосок, не веря в это слово. Его брат, всегда такой холодный, отстранённый от других людей, неприступный, словно высокая скала, впервые в своей жизни… влюбился?  — Именно так, — тяжело вздохнул Чонгук, сжимая губы в тонкую полоску. — Влюбился. На свою голову, — после этих слов он попытался выдохнуть, но вместо этого из его уст вырвался всхлип, будто он насильно сдерживал слова, которые последуют за этой фразой. Затем, переведя дыхание и нагнувшись над перилами, будто высматривал внизу определенный силуэт, он зажмурился, чтобы вновь перенести моральную боль на физическую, и опустился на холодный пол, медленно скатываясь по перилам. Хосок следил за ним сочувствующим взглядом. Кажется, сама мысль о том, что Чонгук влюбился, переносилась куда тяжелее чем смирение со скорой погибелью.  — Но в кого? — тут же подал голос хён, усаживаясь рядом с братом. А затем его мысль пронзило внезапное осознание, и глаза его вспыхнули в лихорадочном огне. — Неужели… король?! — отчего-то эта мысль вызывала на его лице радостную улыбку, но он попытался скрыть её, приложив ладони к губам. Тем не менее Чонгук не мог не заметить этих огоньков в карих глазах. Чонгук кивнул, облизывая пересохшие губы. — Да, я влюбился в короля. Почему-то он произвёл на меня настолько сильное впечатление. Чонгук и сам не знал, почему. Там, в Анатарахи, он знал много людей, пусть они и не приходились ему друзьями. Однако же он встречал достаточно парней и девушек, чтобы иметь какое-никакое понятие о красоте. Он признавал — хотя бы сам для себя — кого из них по праву можно считать хорошеньким, пусть даже их внешность была далека от идеала, ведь красота шла изнутри — от мыслей или принципов, а кого уродливым и неприятным (к их числу обычно прибавлялись участники так называемых банд, что напускали на парня травлю всякий раз, как видели его). Однако, несмотря на это, Чонгук всю жизнь считал себя асексуалом, потому что был далёк от сексуального влечения к кому бы то ни было. А сейчас… сейчас он понимает, что именно это с ним и происходит. Его впервые в жизни к кому-то влечёт. — Там, на родине, я не чувствовал, что буду счастлив, даже если влюблюсь, — вздохнул он, — а я даже пытался. Меня окружало, хоть и немного, но достаточно порядочных людей. Однако все мои попытки оканчивались провалом, как только я узнавал их чуть лучше. Может, это только мои загоны, но ни с одним из них я не чувствовал себя хоть вполовину или в четверть комфортно, как хотя бы с тобой. Я заставлял себя верить, что все люди разные и черты их характера могут отличаться от моих предпочтений… Я был готов притворяться. А с ним… — Чонгук сделал акцент на последнем слове, при этом загадочно улыбнувшись, — с ним мне даже не надо притворяться. Каждая его черта, как иголка, больно бьет по сердцу, и впервые мне так приятно страдать.  Он в очередной раз вздохнул, растекаясь, словно лужица, рядом с перилами и хватаясь за балясины. На его розовых губах играла лёгкая улыбка.  — Он так добр со мной и так внимателен. Я никогда не ощущал подобного уюта. Каждый раз, как мы оказываемся вместе, мне кажется, будто нас свёл не случай, а король сам добился этого. За две недели мы так сблизились. И какого черта это должно прерваться! — он резко стукнул кулаком по полу, испытывая острую боль, расходящуюся по запястью, а затем тихо взвыл от удара. Хосок слушал его внимательно, понимая, что лучше дать брату выговориться: тот никогда не любил утешений. Чонгук был настоящим мазохистом, королём драмы, так что лучше позволить ему вдоволь настрадаться: это то, что он любил, то, что придавало ему больше сил. — Сегодня я осмелел достаточно, чтобы решиться его поцеловать, — признался он, а Хосок от удивления схватился за сердце: он ещё никогда не видел брата в подобной степени решительным. Так вот насколько далеко зашли эти внезапные чувства. — И мне кажется, король и сам был не против. Мы стояли одни в бальном зале, я потянулся к нему, а он ко мне… а затем нас прервали, и Тэхён выбежал, оставив меня в одиночестве. Но то, что я испытывал, чувствуя его умоляющее дыхание… это непередаваемо, Хосок. Я бы хотел испытывать это всю оставшуюся жизнь.  — Но ты думал… ты думал, что произойдёт, когда один из вас погибнет? — хён настороженно приблизился к младшему брату, касаясь его ладони — дрожащей и холодной. Взгляд темных карих глаз благосклонно лёг на его испуганное лицо.  — Это было первое, о чем я подумал, — Чонгук сжал губы. — И когда это случится, пусть мне придётся вдоволь настрадаться, я готов вытерпеть все, лишь бы быть с ним последние две недели. Одна мысль о том, что своей жертвой я спасу не просто всю планету, но его самого, греет мне сердце. Я впервые в жизни готов умереть за кого-то, Хосок, — Чонгук зажмурился от внезапно поднявшегося ветра: крохотные пылинки попадали ему в глаза. Он прикрыл лицо руками, но на розовых губах все ещё играла печальная улыбка. — Мой бедный влюблённый мальчик, — прошептал Хосок, притягивая его в свои объятия. Тот легко поддался, утыкаясь носом ему в грудь. — Если ты так сильно любишь нашего короля, то я пойду на все, чтобы сделать эти две недели лучшими в твоей жизни.