Save Me

Этим утром Чонгук проснулся не от мягких приятных солнечных лучей, что ласково бы пробирались на цыпочках сквозь чуть приоткрытые жалюзи. Он проснулся даже не от нежных объятий своего брата, даже не от его крохотного поцелуя в макушку, коим Хосок обычно одаривал его, когда пытался заставить его встать, хоть и монотонно моросящий дождь за окном даже не настраивал на выход из дома. Он впервые за всё время, проведённое во дворце, проснулся от шума. Резко раскрыв глаза, Чонгук увидел перед собой острый краешек подушки, зажатый в кулаке, и тускло освещённый телефон, что покоился на тумбочке. Несмотря на то, что он уже давно разрядился, а местные зарядки и аккумуляторы не подходили для устройств из Анатарахи, Чонгук не мог не держать его рядом с кроватью, как он делал это дома. Обычно яркий экран телефона был последним, что парень видел перед сном, и первым, как только просыпался по утру. С тех пор как он лишился возможности просматривать любимую ленту в «Твиттере», приходилось смиряться с участью видеть перед собой другие объекты спальни. Шум доносился из-за двери. Конечно же, ведь предыдущие две недели толстые стены не пропускали ни звука, а теперь их как будто снесли и Чонгук оказался в эпицентре настоящей бури. Он лениво сбросил шёлковое одеяло, обнаружив себя в облегающем нижнем белье, которое стоило, наверное, больше, чем его жизнь. Быстро хмыкнув, он вспомнил, что даже одежда во дворце тщательно подбиралась стилистами, так, чтобы резиденты выглядели превосходно двадцать четыре часа в сутки. Как странно: местная одежда помогала ему чувствовать себя лучше. За все двадцать один год жизни он даже не подумывал о том, чтобы сменить свой стиль на более привлекательный или тем более — даже страшно представить было — сексуальный. Здесь, во дворце, он понимал, что ничего постыдного в красоте нет. И если он хотел бы поменять внешний вид, то ему определённо стоило это сделать, а не стесняться показаться более миловидным. Не успел он ещё подняться с кровати, как в дверь яростно постучали, и он тут же накинул одеяло обратно, боясь, что кто-нибудь сможет увидеть его практически голым (конечно, если это не сам Тэхён — тому позволяется видеть даже то, как Чонгук поёт в душе). «Ну войдите», — бросил он, в удивлении вскидывая бровь, а затем наблюдая, как по его приказу в комнату друг за другом тучей вваливается прислуга, едва ли не сбиваясь с ног, лишь бы скорее проникнуть в комнату. — Доброе утро, киньён Чон! — крикнули они нестройным хором, а затем резко обступили его кровать со всех сторон. Чонгук заёрзал в постели, ощутив себя максимально неловко. Мало того, что кровать окружали человек двадцать, так ещё и позади теснились порядка пятнадцати, вставая на мысочки и заглядывая на жителя комнаты из-за плеч других. — Доброе, — Чонгук нахмурил брови, беглым взглядом проходясь по каждому гостю и с недоверием поджимая губы. — Мы хотим напомнить вам, что этим вечером состоится грандиозный бал, а посему мы обязаны привести вас в порядок, чтобы вы сияли ярче любых свеч в бальном зале, — произнесла женщина — высокая, с широким лбом и решительным подбородком (видимо, главенствующая над целым отрядом, что пришёл вслед за ней). Чонгук тяжело вздохнул, не говоря ни слова, и спрятался обратно под одеяло, оставляя прислугу в замешательстве. — Какой час? — недовольно пробурчал он. — Почти полдень, — тут же отозвалась женщина. — Приготовления займут много времени. Мы бы хотели позволить вам поспать ещё недолго, но Его Величество настояло, чтобы мы приступили немедленно. При упоминании Тэхёна в разговоре Чонгук подорвался, скидывая с себя одеяло, и испуганно оглядел гостей. — Прямо так и сказал? — уточнил он, чувствуя, как учащённо бьётся пульс в висках. — Совершенно точно, — кивнула женщина, а вслед за ней и остальные, подтверждая её слова. — Приказал приступать именно сейчас. Он сам готовится к балу в своей спальне. До мероприятия остаётся почти семь часов. Хоть нас и много, но во время подготовки всегда остаётся много казусов, вы же понимаете. Чонгук уже не слышал её слова. Перед его глазами стоял образ короля, что в своей спальне сидел перед зеркалом и примерял несколько пар серёг и колец, стараясь подобрать под свой собственный стиль. При воспоминании об этом волшебном мужчине уголки его губ плавно поплыли вверх, да настроение немного улучшилось. Теперь отряд назойливой прислуги не казался таким раздражающим, а наоборот, забавным. Такие разные, они были готовы приступить к поручениям, лишь ожидая, когда своё согласие даст Чонгук. И тот, пару раз кивнув, попросил подать ему халат, а затем удалился в ванную. — Творите со мной что угодно, — бросил он через плечо. — Но прошу… нет, даже приказываю: сделайте всё так, чтобы понравилось королю. Я хочу предстать перед ним самым ослепительным мужчиной в этом мире, — и он лукаво улыбнулся, захлопывая за собой дверь в ванную комнату.

***

Дворец был украшен не просто великолепно. И каждый гость, получивший в этом году приглашение, как только ступал на порог величественного здания, мог усомниться в том, что все ещё находится в реальности, а не в ярком красочном сне, где каждый угол, каждый проем, выход, окно, дверь, да даже отдельно взятая колонна дышали роскошью, и не было заметно даже миллиметра, что не гармонировал бы с общим убранством. Гости съезжались со всех окраин королевства с самого утра, попадая в эпицентр предпраздничного хаоса. Главы деревень и городов, официальные представители больших и малых народностей, дальние родственники короля, даже семьи членов прислуги удостоили своим визитом этот огромный и необъятный дворец, в котором так легко заблудиться. Автомобили, подобно волнам, прибывали к широкому и гостеприимному порогу дворца, и как только проходили проверку гвардейцев, замаскированную под официальную встречу каждого гостя, въезжали внутрь. Подземная парковка была битком набита чужими средствами передвижения. Чонгук успел заметить из своего окна очередь, в которую выстраивались по меньшей мере пара сотен автомобилей (и это было лишь утром), и мысленно сравнил эту толчею с очередью в «МакАвто», где каждый водитель так и норовил скорее добраться до нужного окошка. Во дворец грациозной походкой вплывали политики, социальные деятели, приближенные, разодетые в дорогие блестящие ткани. Даже из другого крыла замка были заметны шёлк, драгоценные камни, а также яркий орнамент, что украшал разного рода пиджаки, платья, накидки, брюки, обувь. По плиточному узору ритмично ударяли высокие каблуки, эхом среди высоких стен разносились тонкие и низкие голоса, тут и там оставался след цветочного или медового парфюма, аккуратным сквозняком следовавшим по широким коридорам вслед за своим обладателем. Любой, кому довелось во время приёма гостей оказаться в холлах первого этажа, мог бы поклясться, что обнаружил себя в какой-то новой удивительной стране, где каждый человек стремился показаться красивее и роскошнее другого. Бал, посвящённый дню рождения первого короля измерения, этот святой праздник, обозначавший дружбу и поддержку всех народов королевства, превратился в маскарад, каждый участник которого надевал лживую маску, чтобы выставить себя в выгодном свете и перещеголять остальных, как на жалком конкурсе красоты. Но даже если гости стремились выглядеть подобно самому королю, чего у них, конечно же, никогда бы не получилось даже с помощью самых успешных и знаменитых стилистов королевства, они все равно не могли сравниться с убранством дворца, таким идеальным, плавным и гармоничным. Коридоры были украшены букетами розовых, лиловых и пастельно-голубых цветов с крапинками жёлтого, зеленого и персиково-оранжевого. Цветы поместили в утонченные кашпо с вырезанными на материале узорами на древние мотивы и сюжеты между канделябрами, и даже самые тёмные уголки дворца в тот день освещались игривым пламенем, кидавшем мягкие тени на свежие лепестки. Абсолютно все шторы и занавески во дворце сменили с повседневных светло-зелёных на торжественные алые, белые и золотые под стать одежде, что выбрали сегодня для короля. С потолка свисали бриллиантовые гирлянды, кидавшие крохотный, но пестрый отсвет на стены и играясь с обстановкой, превращая комнаты и залы в неизведанные планеты, где каждый угол был пропитан исключительно мягким и добрым волшебством. Подобно ласковому летнему дождю, они легко переливались, как крохотные капли спадавшие с неба, чтобы увлажнить давно иссохшую землю. Что уж говорить о бальном зале, где каждый угол дышал превосходством. В течение дня внутрь разрешалось заходить лишь слугам, а гости готовились к мероприятию в отведённых для них спальнях на втором этаже. Чонгук, не привыкший находиться в так называемом элитном обществе, ощутил какую-то колкую боль в груди, как только осознал, что спустя несколько часов он предстанет перед ними. И даже если он ухитрится затеряться в этой толпе, то вряд ли найдёт способ занять у Тэхёна все время на балу, чтобы урвать счастливые мгновения, ведь король будет занят этими короткими дипломатическими беседами, наполненными пафосом и лестью, со всеми представителями, и времени, даже если бал будет длиться целую ночь напролёт, катастрофически не хватит. А в бальном зале как раз процветала предпраздничная суета. Паркет был начищен до блеска до такой степени, что в тонких дощечках отражались блестящие люстры. Колонны были украшены лентами пастельных цветов, и их плавно охватывали стебли и лепестки причудливых цветов, так что вся композиция напоминала растения с шипами. На шторки были приколоты броши в виде официального вензеля королевства, чтобы собрать увесистую ткань и открыть взору портреты королевской семьи, недавно отреставрированные. Всюду витал цветочный аромат, падая с самого потолка, где мудро была прикрыта украшениями вентиляционная система. Возле сцены уже подготовили оркестровую яму. На сегодня запланировали несколько выступлений для развлечения гостей в самом начале, прежде чем они приступят к танцам, а аккомпанировать будет дворцовый оркестр, начавший писать мелодии для этого бала уже после окончания предыдущего. Слуги сновали из угла в угол, стараясь идеализировать даже последние штрихи. Король часто повторял, что этот бал будет для него особенным, но никто из прислуги не мог угадать, по каким же причинам Его Величество так настоятельно просит подготовить все идеальнее некуда. Так профессионально организовать праздник, чтобы ни одна неполадка не вздумала помешать. Чимин и Юнги прибыли во дворец рано утром, наверное, из числа самых первых. Так как Хосок попросил Чимина показать свой танец на так называемом разогреве, Пак арендовал целый автобус, чтобы приехать одновременно со студентами и набором сценических костюмов, что стало причиной веселья учащихся и самого Чимина, ведь они смогли провести целый час в пути, обсуждая занятия и хореографию и даже умудряясь репетировать некоторые движения, а Юнги и сам не знал, как ещё не застрелился от назойливого разноголосого белого шума, этого настойчивого гула, разносившегося прямо над его ушами. И ладно если бы студенты находились чуть дальше от него и говорили в определенном кругу, так они расхаживали по всему автобусу, кидали друг другу бутылки воды и обмеривались перекусами, и все эти предметы легко пролётом над его головой, колыша белые волосы. Не смея расстраивать Чимина, Юнги даже не срывался на студентов, чтобы не омрачить всю поездку, хотя пережить этот час было труднее, чем выполнить удвоенную нагрузку от тренировок Намджуна. Под конец пути Юнги не выдержал и стукнул пустой бутылкой воды по голове студенту, к которому она летела, перехватив ее на полпути. На миг в автобусе повисла тишина, и Мин спокойно уселся на сиденье, скрестив руки на груди и прикрыв глаза, не веря, что смог самостоятельно угомонить этих взрослых детей, но спустя пару секунд громкий смех вновь нарушил тишину, и Юнги невольно стал предметом всеобщего обожания. Он смог спокойно вздохнуть только по приезде на место, выбравшись из трясущегося поломанного автобуса на свежий воздух, пусть и пришлось помогать тащить весь багаж с костюмами. Им выделили комнаты на третьем этаже по соседству с музыкантами и певцами. На целый день в коридоре воцарилась яркая атмосфера танцев и пения: все, кто должен был выступать на балу, собрались на площадке, чтобы в голос обсуждать программу бала, запевать песни, репетировать танцы, которые даже к выступлению не относились, и Юнги заперся в спальне, заткнув уши руками. Раньше они с Чимином могли провести весь день во дворце, только прогуливаясь по широким коридорам и вспоминая, при каких обстоятельствах встретились, а теперь супруг предпочёл компанию незнакомцев. Как только прислуга нанесла Юнги макияж, чтобы его лицо не отдавало бликами при ярком блеске свечей, а также подобрали ему образ из бесконечных запасов дворцовых нарядов, сказав, что в обычном чёрном пиджаке он выглядит «невыгодно», молодой мужчина отправился шататься по бесконечным коридорам замка, надеясь, что таким образом скоротает время. Он проходил по широким лестницам, устланным мягкими коврами, сворачивал у высоких колонн или подставок с невысокими скульптурами, а затем вышагивал по длинным площадкам, вспоминая, как всего лишь несколько лет назад бегал по дворцу, выполняя поручения или дежуря около комнаты короля. Удивительно, хмыкнул он, как изменилась его жизнь за пару лет. А эти стены, занавески, колонны — все казалось таким родным и знакомым. Даже этот портретный ряд на стене… Ночью, когда он на пару с каким-нибудь скучным гвардейцем дежурил у спальни короля, приходилось разминать ноги, прохаживаясь из стороны в сторону. За это время Юнги смог рассмотреть абсолютно все портреты, развешенные по стенам, и выучить имена королевской династии. Он отчетливо помнил, что в самом центре располагался портрет самых первых короля и королевы, затем их сменяли приближенные, друзья, выдающиеся политические и общественные деятели, в том числе великие художники, поэты и музыканты. Взойдя на трон, Тэхён убрал часть портретов бывших друзей своего отца, заменив их портретами более добросовестных и доброжелательных людей. Проходя мимо, Юнги в памяти восстанавливал ряд, постоянно повторяя про себя имена и радуясь, что ничего не забыл, как вдруг что-то привлекло его внимание. Он кинул удивленный взгляд на место, где должен был висеть портрет заместителя главного министра: теперь там был помещён портрет незнакомого молодого человека, робко, но пристально смотрящего на него с картины. Юнги быстро прочитал надпись: «Ким Чонгук». Ким Чонгук? Всего лишь два слова? Обычно под именем писали должность или хотя бы степень родства, а эта табличка была пуста, как знания Юнги об этом человеке. Он кинул взгляд на персонажа портрета, рассматривая черты его лица. Незнакомец сидел на высоком стуле в красивом голубом пиджаке с нашивками из дорогих волокон и был немногим моложе самого Юнги, судя по его детскому лицу с большими и выразительными карими глазами, пухлыми губами и округлым носом, что навело бывшего гвардейца на определенные сомнения, да и имя казалось ему знакомым. Чон… Как ушат холодной воды, это имя обрушилось ему на голову, полностью сбив с толку. Неужели это и есть тот самый Чон, что оказался в его доме несколько дней назад? Ведь он подходил по всем параметрам: молодой, высокий, темноволосый, даже с фамилией не обманул. Мысли Юнги пошли дальше, и логической цепочкой он смог додумать для себя остальное. Ведь не может же портрет незнакомца украшать стены! И если Тэхён поспешно объявил о том, что лично знаком с Избранным, значит?.. Может ли человек на портрете им оказаться? Ведь здесь не указано никакой информации, кроме имени? Юнги ошеломлённо вздохнул. Кажется, он узнал имя Избранного. Не в силах оторвать взгляд от картины, Юнги невольно попятился назад, едва не натыкаясь на аккуратный бюст одного из королей. — Осторожнее, пожалуйста! — послышался голос в нескольких метрах от него. — Этот бюст стоит дороже, чем все мои украшения вместе взятые! Юнги повернул голову к источнику звука, и тут же на его губах поселилась широкая улыбка. Человек, представший перед ним, хитро ухмылялся, блистая своим нарядом в отблеске свечей. О, этот тёплый взгляд, направленный только на Юнги — всегда только на Юнги — нельзя было спутать ни с одним взглядом в мире. И даже если алая челка чуть прикрывала хищные ореховые глаза, этот родной взгляд Юнги узнал бы даже за тысячи километров. Внезапно годы дружбы вспыхнули в сердце подобно фениксу, возродившемуся из пламени, и даже самые затаенные воспоминания хлынули наружу, выхваченные светом из тени. — Ваше Величество! — широко улыбнулся Юнги, и его крохотные глазки сощурились. Забыв о портрете, он бегом направился к королю, не сдерживая радости, и тот встретил его мягкими объятиями, прошептав в ответ: — Ты забыл, что можешь звать меня Тэхёном, когда мы вдвоём? — ухмыльнулся король, прижимаясь к Юнги и гладя его по спине. — Мы так давно не виделись, Тэхён, — продолжал улыбаться Мин, слегка отстраняясь от короля и добродушно оценивая его внешний вид. Король сиял в своей золотой мантии, но даже вычурные украшения не могли спрятать его уставший взгляд — сквозь качественную косметику все равно прослеживались явные признаки раннего взросления — морщины. — Ты так вырос, — выдохнул Юнги. — К сожалению, мне уже двадцать один, — печально улыбнулся тот, сжимая губы. — Да и ты больше не тот подросток, что когда-то выглядел моложе остальных в гвардии, — Тэхён ласково потеребил белые локоны, ниспадавшие Юнги на лоб. — Что нового приключилось за весь год? — поинтересовался он. Мин пожал плечами. — Все те же хлопоты и обязанности. — Ты счастлив в браке? Юнги честно кивнул. — Ещё как: если бы не Чимин, я бы не перенёс эти серые будни. — Я всегда знал, что этот человек сделает тебя счастливым. И это все, чего я хотел от вашего союза. — А ты? — тут же спохватился Юнги. — Что нового у тебя? Но король лишь загадочно улыбнулся, не сказав ни слова. За ту долю секунду, что он горделиво расправлял свою мантию, пряча ухмылку, Юнги смог распознать более чем знакомые черты на его лице. Непрекращающаяся широкая улыбка, томный взгляд, хорошее настроение, так ещё и самые вычурные украшения, подчеркивающие его царственность и великолепие. В прошлом году — Юнги помнил явственно — он не сиял столь ярко. Что же приключились? Но как только Тэхён снова поднял взгляд, Юнги распознал все, что его друг попытался скрыть. Они были слишком хорошо знакомы, чтобы не понять истинных чувств. Тэхён улыбался ярко, освещая коридор своим ярким взглядом и высоко понятыми бровями. — Да ты влюблён! — ошеломлённо прошептал Юнги. Тэхён игриво повёл бровями, а затем развёл руками. — Может быть, — засмеялся он. — Ты явно влюблён! Я узнаю этот взгляд. Конечно же, Юнги и раньше встречал эти влюблённые глаза, так отчаянно смотрящие на него. Воспоминания вернули его на несколько лет назад, когда он испытывал первую любовь. Он отчетливо помнил каждый жест, вздох и взгляд, когда они оставались одни, и только по лицу парня, который позже оставил его, он замечал наивные и чистые чувства: чуть прищуренные глаза, томная легкая улыбка, глубокий, пронзительный взгляд сияющих глаз и приоткрытые губы, так и напрашивающиеся на поцелуй. Сходству короля с первой любовью Юнги можно было только удивляться, хоть это и были два разных человека. Однако внешность (худощавое высокое тело, большие глаза, легкий стан и плавная походка) и энергетика ярких, харизматичных людей были не просто похожи, а буквально скопированы друг с друга. Юнги снова изумился тому, как временами могут быть похожи люди. И ещё одна догадка опасением закралась в его мысли. Эти двое молодых людей совсем не были похожи на Чимина по типажу. Так, может быть, не тот парень, а Тэхён стал его первой любовью? Может, это к королю он всегда стремился, а найдя его, обрёл ощущение спокойствия? Иначе не объяснить, почему он всегда так легко чувствовал себя рядом с ним, подставлял своё плечо и утешал его, испытывая чистейшую радость? Только в этом случае любовь была платонической, осторожной и нежной, ведь Юнги боялся спугнуть его, боялся причинить боль. Смотря на короля, он понимал, что любит его, как родного брата, и это ощущение было сравнимо с долгожданной встречей с семьей. — Может быть, и влюбился? — загадочно хмыкнул Тэхён, поправляя корону на голове. В его ореховых глазах отразился блеск свечей. Юнги заметил, что король ни разу не надевал линзы, чтобы сменить цвет глаз в соответствии с одеждой: он всегда подбирал образы под настоящего себя, а не играл в чужого, скрывая истинную красоту. — И даже не говоришь в кого! — в шутку возмутился Юнги. — Я представил тебе будущего супруга в первую же неделю нашего с ним знакомства! Тэхён загадочно улыбнулся. — Ты уже знаком с ним. Заочно. Ты только что добрых десять минут рассматривал его портрет. А на балу я представлю вас друг другу. Юнги развернулся, в замешательстве кидая взгляд на картину. Теперь понятно, почему король поместил портрет незнакомца на место, предназначенное для членов семьи. Ещё бы, такое событие просто нельзя упускать. Когда Юнги развернулся обратно, то обнаружил, что короля и след простыл, будто тихое пламя свечи, развеянное порывом сквозняка. Но свечи ещё горели. И в их горделивом отсвете на портрете нездорово блеснули глаза Чона Чонгука.

***

Хосок посмотрел на своё отражение и понял, что пребывание во дворце превращает его в сильного и красивого мужчину, способного захватить мир одним только взглядом. Хосок никогда не ощущал полной уверенности в себе, но теперь, когда он жил во дворце под покровительством самого короля, теперь, когда он наконец не думает о финансовых проблемах, когда ему подбирают стиль, а волосы красиво укладывают, наверное, все могло бы измениться. Но только за красивой оболочкой в его душе витали сомнения. Даже этот мужчина в отражении, каждая черта которого была выгодно подчёркнута, не мог справиться с проблемами, что появлялись изнутри. И девяносто девять из них целиком и полностью были связаны с Чонгуком. Надо ли говорить, как сильно он переживал за судьбу своего младшего брата, особенно сейчас, когда тот влюбился в короля? Ведь эти двое несли одну ношу, и через две недели они освободятся от неё… Только не освободятся от тех чувств, что сумели зачать. Хосок поправил причёску. Медовые локоны аккуратно обрамляли квадратный лоб, и пара волосков ниспадала к бровям. Он гордо расправил плечи и осмотрел своё лицо с такими лучистыми, но печальными глазами, губами, уголки которых он насильно тянул вверх, чтобы не показывать беспокойство, чуть вздернутым носом, округлым подбородком, что он привык задирать вверх, чтобы показать свою власть… Кажется, из отражения на него смотрел незнакомец, его собственное перевёрнутое с ног на голову отражение. С трудом верилось, что он проходил все двадцать пять лет в этом теле, пусть и не таком высоком, о каком он всегда мечтал, но крепком и здоровом. И глаза смотрели с испугом. И это отражение было единственным другом, способным вытащить Хосока из непроходимой тьмы. И лишь он отвернулся, заслышав, как прислуга зовёт его по имени, это отражение разбилось на мелкие кусочки, оставляя мужчину забитым в самых глубоких и пыльных уголках сознания биться о железные прутья клетки, которой никогда не суждено открыться.

***

Бал официально начался в семь часов вечера. Когда гости уже не могли терпеть, ожидая, когда двери бального зала откроют, столпившись в коридоре и начав обсуждать личную жизнь друг друга и перемывать косточки давним соперникам, к ним плавной походкой спустился Сокджин, встреченный всеобщими аплодисментами. Он смутился, но не подал виду: ведь если ему придётся занять трон, этот же народ будет благоговеть перед ним, восхищаться им, и почему он до сих пор не привык? Возможно, лишь потому, что привык к комплиментам одного человека — да и те, судя по всему, оказались фальшью. Однако сейчас, когда он приветствовал гостей, облачённый в чёрный костюм, плечи и лацканы которого украшали миниатюрные розы из белой и жёлтой полупрозрачной тонкой ткани, что подчеркивало его широкую спину, когда он стоял перед тысячами людей, понимая, что не должен ударить в грязь лицом, отчаяние захлестнуло его, и он отключился, выдав стандартную фразу, которую повторял уже не раз, глядя в заинтригованные и любопытные глаза толпы. — Дорогие гости, — сотни раз отрепетированный беглый, но пронзительный взгляд в центр и по бокам, — мы рады приветствовать вас на нашем балу, посвящённом дню рождения первого короля Иремисте. Мы надеемся, что ваше пребывание здесь оставит только положительные воспоминания. Король спустится к нам через парк мгновений, а пока что прошу открыть двери зала. Доброго вечера, дамы и господа! — И приятной ночи! — нестройным хором хлынуло в ответ, а затем гулкое эхо стука каблуков утонуло во всеобщем шуме. Бал начинался.

***

Когда-то давно Джин услышал, что самые важные части любого концерта — их начало и концовка. На первых минутах зрители разогреваются, готовясь к предстоящему шоу, и из будничного, серого состояния их можно вывести только самым ярким и незабываемым номером, чтобы наконец появилось ощущение праздника. Концовка же оставляет после себя самые сильные впечатления. Каким бы ни был скучный концерт, каким бы ни был он завлекающим, если в финале вставить нотку грусти — всё выступление запомнится печальным, а если же добавить чуть смеха — оно останется в воспоминаниях весёлым, лёгким, жизненным. Хосок принял на себя первую часть, гордо подав личную задумку. Чон всегда приспосабливался к подобным ситуациям, находя положительные стороны даже в безвыходных ситуациях. С такими людьми, как Хосок, начинаешь любить грязный и прогнивший до основания мир. В запущенном пыльном многолюдном квартале, где всякий угол пах сыростью и старостью, а мухи роем жужжали над каждым камнем, Хосок был яркой неоновой вывеской милого аккуратного ресторанчика, где принимали любого, даже самого бедного бездомного, и угощали сладким, просто чтобы поднять настроение. В этом году Хосок решил внести свой вклад в организацию бала. Именно ему в голову пришла идея заменить дворцовых танцоров и пригласить самого яркого и запоминающегося профессионала своей области, который лишь работал хореографом, хотя мог со сцены дразнить зрителей и заводить толпу похлеще крепкого алкоголя. Чимин вышел на сцену под всеобщие аплодисменты, но в начале танца его силуэт оставался в тени, и лишь крохотные прожекторы освещали его по бокам, создавая иллюзию дыма. Как только музыка заиграла, ударили духовые инструменты, и свет молнией сверкнул в зале, рассеяв загадочную тьму. Именно тогда и начался танец. Сначала на сцену вступил Чимин, затем к нему присоединились ученики, явно чувствовавшие свою гордость от пребывания здесь, во дворце. Они начинали с плавных движений, вырисовывая цветы в тёмном дождливом лесу — цветы, что никак не могут выбраться из-под тяжёлых листьев навстречу солнцу. Нежные белые и розовые лепестки, вынужденные страдать от проливного дождя, от погибающего измерения. Там, сокрытые тяжёлыми камнями, они хватались корнями за иссохшую землю, в которой не жили даже крохотные насекомые, а бутонами тянулись ввысь: несмотря на то, каким ужасным казался для них мир в этих серых и чёрных тонах, они стремились жить в нём. Потому что, даже если планета будет чёрствой и безжизненной, они смогут вдохнуть в неё хоть малую часть красоты, озарив едва заметную поляну аккуратным и робким коралловым свечением. Юнги любовался им издалека. Не желая быть в центре внимания, он спрятался у стенки, сжимая в руках бокал с алкоголем, любезно предложенный официантом, и с восхищением взирал на Чимина, в который раз показывающий своё мастерство. Может быть, это была любовь с первого взгляда: именно в эту страсть, в это самоотречение Юнги и влюбился. В то, как плавно Чимин изгибался в ветвях деревьев: о, этот человек был самым прекрасным цветком на всей планете. Его смеющиеся чуть прищуренные глаза дарили надежду, улыбка пухлых губ и крохотные зубки заслуживали только самых нежных поцелуев, а его голос… голос был самой приятной музыкой. Чимин был самой настоящей звёздочкой, которую надо должным образом охранять. И если Юнги хоть на секунду увидит Избранного, он сделает всё, чтобы тот пожертвовал собой — лишь бы спасти от гибели планеты Чимина. Хосок стоял чуть поодаль, смотря, как причудливо на сцене воюют тьма и свет. Прожекторы будто играли друг с другом, перебивая тусклый свет с яркими солнечными пятнами, будто солнечные лучи прорезаются сквозь вечные свинцовые тучи. Он наблюдал этот танец во второй раз, но лишь сейчас, когда танцоры проникались этой музыкой, вступая в единое целое со светом, когда они ложились на сцене, изображая отчаяние, которому так хотелось верить, лишь сейчас он понимал, как многое упускал. Чимин был самым ярким и выдающимся профессионалом своего дела, и эти отточенные до каждого миллиметра движения, где даже мановения пальцев рассказывали новую историю, поражали его воображение, заставляя сердце трепетать. Смотря на его движения, Хосок представлял, каково это — просто наслаждаться жизнью, просто танцевать. Двигаться под чарующую музыку, закрыв глаза, улыбаться, парить над сценой, выплёскивая эмоции и даря свет толпе, что, благоговея, любуется тобой. И танцевать до потери пульса, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как воздуха в лёгких становится категорически мало. Обливаться потом, дрожать от усталости, но всё ещё дышать, смотря высоко в небо и понимая, какое же всё-таки удовольствие приносит обычная музыка. Танец завершился резко, и зал потрясли бурные аплодисменты, заставившие содрогнуться пол и стены. Безудержные хлопки продолжались, даже когда танцоры поклонились зрителям и стали уходить со сцены, несмотря на то, что свет ярких прожекторов на мгновение ослепил абсолютно всех. Но это выступление, несомненно, было самым ярким из всех, кто доводилось видеть в этом измерении. Никто не знал, откуда дворец взял эту жемчужину по имени Пак Чимин, но он однозначно занял первое место в сердце каждого, кто хоть на мгновение его увидел. Джин смог подняться на сцену, чтобы вновь поблагодарить гостей за визит, лишь через добрых десять минут, когда каждый, кто более или менее близко стоял к танцорам, выразил своё восхищение — если им позволяла гордость. А затем Сокджин обратился к гостям, вновь чувствуя себя неловко. Несмотря на то, что в королевстве он был вторым по важности человеком, на то, что каждый день встречался с одними из самых влиятельных людей, он никак не мог подавить в себе этого робкого подростка, прячущего ладони в рукава рубашки. А единственный человек, кто помог ему справиться с застенчивостью, был Ким Намджун, которого он и видеть-то теперь не хотел. Невольно он обвёл глазами толпу и постучал в микрофон, проверяя аппарат на работоспособность. Все с интересом уставились на него, ожидая дальнейших слов, и Джин завёл монолог, как старую шарманку. — Снова приветствуем вас во дворце, дорогие гости, — при этом его взгляд аккуратно перебегал то с одних знакомых на других, не задерживаясь, будто считая этих людей неважными. Впрочем, таковыми они и были. Если бы Джин приглашал во дворец людей, которых действительно был рад увидеть, то количество гостей сократилось бы в тысячи. Сокджин, думая, что ищет среди потока людей короля или Чонгука, и не подозревал, что его глаза неосознанно выискивали в толпе только одного человека. Определённого. Высокого, сильного, крепкого, светловолосого, с лёгкой ухмылкой на губах. Самого отвратительного во всём мире. — Наш бал будет длиться всю ночь. Если вы устанете или почувствуете себя дурно, сразу же сообщите прислуге. Комнаты для каждого уже подготовлены, а персонал всегда будет рад помочь вам, — он так и чувствовал: ещё немного, и его глаза наткнутся на человека, которому он бы с удовольствием плюнул в смазливое лицо. — Вашему вниманию предоставлены закуски и напитки, которые любезно разносят официанты. Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Мы всегда рады гостям, — его начинала охватывать паника: среди этих малознакомых лиц, что мелькали перед ним, как накатывающие волны бушующего океана, так и не находилось нужного. Неужели этот паршивец не явился на бал? Ах да, Джин забыл, что у него бывают занятия поинтереснее. Что ж. Он сжал ладони в кулаки. Так даже лучше, если они не увидятся этим вечером. Потому что ночью Сокджин планироваться напиться настолько сильно, чтобы забыться и отречься от всех чувств, смятений поселившихся в его душе. Этим вечером он хотя бы на несколько часов станет развязным и неосторожным. Потому что так ему диктовало сердце. — И помните: во дворце каждый гость желанный. Но — вот оно! Это знакомое ощущение лёгкого трепета при взгляде на решительный подбородок и пухлые губы, с которых так часто слетают вульгарности… Джин обнаружил его. Тот стоял в своей начищенной до блеска бежевой парадной форме, и фуражка была сдвинута набекрень — да он по игривым глазами видел, что Намджун успел выпить до начала бала. Каким же неприятным был этот засранец… Не показывая недовольства, Джин сжал губы. Намджун находился в обществе одного из представителей. И, судя по его смеху и широкой улыбке, а также по громкому и крепкому рукопожатию, они быстро подружились. Чувствуя, как ярость вспыхивает внутри, Джин снова поблагодарил гостей, а затем спустился, позволив оркестру начать играть мелодию. Этим вечером он был настроен решительно. Тэхён осчастливил гостей своим появлением в зале лишь спустя несколько минут, когда прибывшие уже успели поздороваться со знакомыми и разбежаться по углам, собравшись в небольшие группки у диванов, игральных столов, столиков с закусками или у окон, поближе к свежему воздуху. Он объявился, молнией сверкнув посреди просторного зала, когда с шумом перед ним раскрыли тяжелые двери, и он вплыл внутрь легкой походкой, будто шагал не по увесистым плитам, а зеленовато-бирюзовым волнам бескрайнего океана. Легкая улыбка чуть играла на его устах, и он горделиво осматривал стоящих рядом людей, что раскрывали рты от его великолепия. Временами Тэхён, хоть и был слегка нелюдим, любил побаловать себя всеобщим вниманием. Золотая мантия, по сравнению с ежедневной белой, ярко сверкала на его плечах драгоценными камнями, подол влачился по полу аккуратной драпировкой, мерно покачиваясь вслед за неспешными шагами хозяина. Легкая, но величественная корона, инкрустированная такими же камнями, украшала ярко-алые локоны, ниспадавшие на светло-ореховые глаза, подчёркнутые блестящими коричневыми тенями, отчего взгляд становился более хищным и проницательным. Высокий и стройный, он прошёл вперёд, попутно здороваясь с некоторыми гостями, но взор его был направлен исключительно вперёд, и никто не мог даже догадываться, кто был удостоен столь редкого внимания. Однако немногие люди знали, чего на самом деле желал король, и этих людей можно было пересчитать по пальцам. Он все продолжал плыть, не обращая внимания на гостей, как если бы они были белым шумом, лишь мешавшим ему трезво соображать. Впрочем, излишнее внимание с их стороны можно было легко понять: обычно первым танцем был исключительно танец короля с одним из гостей, и лишь после этого остальным давалось право закружиться в пляске. Так что каждый был заинтересован в том, чтобы быть выбранным в спутники королем. Чонгук стоял поодаль, держа в руках бокал с алкогольным напитком. Он не хотел напиваться, потому пригубил жидкость, только попробовав сладковатый вкус, чуть напоминавший вино. Он чувствовал себя неловко посреди огромной толпы. Бывало, он заглядывал в ночные клубы, где до самого утра вливал в себя алкоголь и до беспамятства отрывался (у кого-то из знакомых остались фото, где Чонгук своими безудержными танцами покоряет барную стойку), но он никогда не присутствовал на официальных приемах, а потому даже не знал, как себя вести. Поэтому он держался рядом с Хосоком, спокойно улыбавшимся ему, постоянно спрашивая совет по поводу того или иного действия. К тому же в таком облачении, что выбрала для него прислуга, он и сам походил на наследного принца, что лишь добавляло больше неловкости и стеснения в его движениях. Ему скрыли синяки под глазами и преждевременные морщины, наложив несколько слоёв тонального крема, а затем припудрили, чтобы бледная кожа на блестела в лучах прожектора. Из-под чёрных локонов проглядывались золотые серьги, окаймлявшие мочки и хрящи ушей причудливыми узорами. Тот же золотой цвет повторялся на лацканах и пуговицах чёрного пиджака, а также на широком поясе, оттеняя белоснежную рубашку с жабо. Чонгук несколько раз потирал плечи, чувствуя себя неуютно. Этот костюм явно предназначался не для него. Никогда не для него. Хосок заметил приближение короля раньше, чем тот ещё положил глаз на Чонгука. Хитро ухмыльнувшись, он успел отойти в сторону якобы за очередным бокалом, а когда младший брат заметил его отсутствие, было уже поздно, потому что он остался обезоружен перед острым взглядом короля, незаметно подошедшего к нему. — Киньён Чон, не соизволите составить мне пару в танце этим вечером? — и он подал ладонь, спрятанную в белую перчатку. Все, кто в тот момент находился в зале, повернулись в сторону короля и его избранника, и Чонгук был сигом испепелён тысячами жадных и ревностных взглядов гостей, которым оставалось лишь гадать, кто этот незнакомец и почему выбор Тэхёна так быстро пал на него. Чонгук неуверенно вложил свою ладонь в ладонь короля, нервно сглотнув слюну. — Вы уверены, что я буду хорошим партнером, Ваше Величество? — испуганно прошептал он. — Мы с тобой репетировали, — поспешил напомнить Тэхён, чуть наклонившись к нему. — И у нас даже получилось. Так что не смей отказываться. Я твой король, и я приказываю тебе этим вечером танцевать со мной. BTS — The Truth Untold Чонгук в ответ покорно кивнул, следуя за королём в центр зала. Под огнестрельным взором гостей ему хотелось согнуться и незаметно проползти в центр, но за руку его держал король, а потому требовалось идти с ровной спиной и гордо вскинутым вверх подбородком. Преодолевая дрожь в теле, Чонгук выплыл на определенный узор на плитке в виде раскинутых в сторону светлых лиловых лепестков, и король остановился напротив. Они поклонились друг другу, как того требовал этикет, под всеобщее молчание гостей, от удивления раскрывших рты. Где-то слышался громкий возмущённый шёпот, а в другой стороне пожилая женщина издала громкий счастливый вздох, увидев, насколько прекрасной была представшая перед всеми пара. Но абсолютно каждому было интересно, кем же является этот загадочный молодой красавец, похитивший сердце короля. Музыка заиграла резко, обрушив грохот духовых инструментов на мощные стены бального зала, и гости разошлись, оставив в центре широкий круг для танцующих. Высокий певец вышел на сцену, оставаясь в тени, и томный голос затянул балладу, предоставив королю и его избраннику закружиться в их, может быть, не первом, но самом чувственным танце. Наполненный одиночеством, Этот сад расцвел. Песочный замок, в котором я подвесил себя, усыпан шипами, — заливался певец, вкладывая всю душу в эту песню. Она была настолько чувственной, настолько проникновенной, что затрагивала тончайшие струйки души даже у самых холодных и отстраненных гостей. — Не бойся, — прошептал Тэхён с легкой улыбкой, заметив замешательство в его больших карих глазах, устремлённых в пол, — ты не был так робок, когда пытался поцеловать меня. Чонгук едва заметно вздрогнул. Эта тема казалась самой животрепещущей на тот момент. Конечно же, им обоим было до боли интересно её обсудить, вот только Чонгук по непонятным причинам полагал, что король из-за своей природной скрытности будет её избегать, а оказалось, он и сам проявлял настойчивость. — Да, Ваше Величество, — и он сильнее сжал его руку, чувствуя, как драгоценные камни, которыми были инкрустированы кольца, впивались в его ладонь, но это его не остановило — любое прикосновение Тэхёна вызывало зависимость. — Спасибо, что выбрали меня. Как твоё имя? Тебе есть куда податься? Прошу, скажи мне — я же видел, как ты прятался в этом саду. И они начали свой танец медленным движением бёдер, покрепче прижимаясь телами, будто в этот вечер решили завершить несбыточный призрачный поцелуй. В зале выключили свет, и яркий луч прожектора направили на Чонгука и Тэхёна. Теперь, когда не было видно завистливых эгоистичных лиц, когда в полной темноте лишь ярко сверкали светло-ореховые глаза, с любовью смотрящие на него, танцевать было легче, будто они были единственными в мире, гуляющими по бесконечным просторам космоса, держащим друг друга, как самое драгоценное, что у них есть. Сейчас, танцуя с королем, Чонгук понимал, что в этой жизни бывает много поражений и много неудач, встречаются провалы, конфликты, драки, но все из этого, даже самое худшее, можно оправдать, когда держишь в руках человека, которого любишь всей душой, пусть безответно, пусть болит, сжимаясь в увядший бутон, сердце, но пока он в твоих руках, даже самая темная дорога будет освещаться ярким лучом света, вызывая на лице улыбку. И я уверен: твоё тепло — искреннее. Хотел бы я держать эту руку, срывающую синий цветок… — Почему вы выбрали… меня? — прошептал Чонгук. — Меня увидит вся страна. Вы не беспокоитесь, что последуют вопросы? — Не волнуйся, — улыбнулся король. Как странно: он улыбался, лишь если рядом находился Чонгук. — Мы представим тебя как дальнего родственника. Этим вечером твоя фамилия сменится на Ким. «Есть ли возможность сменить её на Ким на всю оставшуюся жизнь?» — вздохнул Чонгук, но не сказал этого вслух. Лишь улыбнулся. — Хорошо. Это моя судьба. Не смейся надо мной. Озари меня светом, ведь мне не дотянуться до тебя: ты так и не сказал мне своего имени. — Разве это беспокоит тебя прямо сейчас? — король вскинул бровь. — О чем вы? — тут же отреагировал Чонгук, хотя прекрасно понимал, в чем дело. — Ты не хочешь поговорить о том, что произошло вчера? — в глазах короля показался лихорадочный блеск. — Вы имеете в виду наш поцелуй? — Чонгук нервно сглотнул слюну. — Не оттягивай время: танец скоро завершится, а я хочу расставить все точки, — внезапно влюблённый взгляд Тэхёна превратился в жестокий и напористый. Но он всё равно оставался прекрасен. — Почему ты решил сделать это? — Я думаю, причина очевидна, Ваше Величество: вы мне нравитесь. Чонгук даже не думал, что признаться придётся столь поспешно. Он долго раздумывал, как ему придётся признаваться в своих чувствах и стоит ли вообще делать это, но теперь, когда от вопроса было не уйти, он решил, что больше не может скрывать правду. Несказанную правду. Ты знаешь, что я не могу явить и отдать тебе себя. Я не могу показать тебе свою жалкую сторону. Я в который раз надеваю маску и шагаю навстречу к тебе. — Нравлюсь? — лишь хмыкнул король, хотя Чонгук заметил в его глазах лёгкий испуг. — Ты хочешь сказать, что… — Тэхён нервно сглотнул слюну, — влюблён в меня? — Почему вы заставляете меня делать это на глазах у тысячей людей? — взмолился Чонгук. Мантия короля слегка путалась у его ног, и со стороны казалось, будто они сплетены в единый кокон, оцеплены золотым сиянием, как плотным облаком, скрывавшим их чистую, непорочную любовь от завистливых глаз. — Почему мы не можем обсудить это наедине? — Чонгук почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он редко нервничал, но когда это происходило, он полностью терял контроль над собой. — Если ты так боишься этого, то мы можем поговорить чуть позже. Но только я должен быть уверен, что этот разговор принесёт за собой определённые последствия, — он облизнул губы и закружился. — И ты даже знаешь, какие. Но я всё ещё хочу тебя… Хищный взгляд ореховых глаз полоснул по Чонгуку хлеще острого ножа. — Судьба не без причины завела тебя под крышу моего дома, — усмехнулся Тэхён. — В своей жизни я встречал много людей, но лишь ты представляешь собой загадку. И я намерен её разгадать. В тот вечер зал украсили сотни танцующих пар. Поочерёдно, сменяя друг друга, как день сменяет ночь, как расцветающие бутоны сменяют увядающие, сменялись костюмы и платья, и зал сверкал в блеске украшений и дорогих тканей, пока оркестр ударял по клавишам, делая музыку всё громче и громче. Чимин позвал Юнги танцевать, поклонившись и улыбнувшись, исподлобья посмотрев на супруга, что стоял в углу, отстранённый ото всех, и держал в руках бокал с алкогольным напитком. — Ты уверен, что хочешь танцевать? — недовольно протянул он: Мина совсем не привлекала перспектива кружиться посреди незнакомцев. — Если ты откажешь мне, то мне не составит труда найти новую пару для танцев, — Чимин вновь поднял уголки губ. Перед этой улыбкой Юнги никогда не мог устоять. Эти прищуренные глазки становились ещё уже, а на щеках появлялись ямочки, которые так и хотелось целовать. — Ну уж нет, — категорически отрезал Юнги, отставляя в сторону бокал. — Даже не думай сбежать от меня к кому-нибудь другому. — Я знал, что это сработает, — Чимин схватил его за руку и уволок ближе к центру, едва не подпрыгивая от радости. — Ты постоянно пытаешься заставить меня ревновать! — возмутился Юнги, вставая наконец в нужную позу. — Потому что ты выглядишь милым, когда злишься, сахарок. «Ещё бы тут не злиться!» — подумал про себя Мин. Разве он может упустить свою любовь? Разве может он спокойно смотреть, как какие-то случайные незнакомые люди прожигают взглядом его супруга, а тот в ответ лишь подыгрывает им и вступает в какую-то безмолвную игру, состоящую из одних только жестов, которую Юнги всем сердцем ненавидел, под названием «флирт»? Ведь он готов был умереть даже за самую малую часть Чимина. За его светящиеся глаза и звонкий смех, мягкую улыбку и нежные прикосновения. Он полюбил его за доброту и мудрость, за его волшебную натуру, за магию, которую он подарил Юнги, когда признался в ответных чувствах. С тех пор Чимин вовсе не менялся — всё тот же блеск в его глазах был для Юнги смыслом просыпаться по утрам. Лишь в его объятиях Юнги хотел тонуть, лишь для его улыбки быть смешным, лишь для его объятий возвращаться домой. Голос Юнги понемногу превращался в источник света, направленный на одного только Чимина. Он хотел защищать только его, лишь его одного, он хотел держать эту фею в своих руках и слышать её заливистый смех, когда кружит её в воздухе, а затем крепко целует. И лишь рукам Чимина было позволено обвивать его шею и ласкать его тело в тёмной ночи. И только с его розовых губ Юнги хотел срывать, подобно цветам в саду, страстные стоны. Чимин стал смыслом его существования. Юнги ещё не знал, но подозревал, что именно Чимин станет причиной его смерти. Вновь заиграла медленная песня, и они закружились в плавном танце, пусть и не танцевали очень давно. Чимин доверчиво положил свои руки на плечи Юнги, и тот прижал его к груди, чувствуя, как розовые волосы слегка щекочут шею. — Как же я люблю тебя, Чимин, — прошептал он, целуя его в макушку. Чимин усмехнулся, обнимая его за шею. — И я тебя люблю, Юнги. Мин, успокоившись улыбнулся. Эти слова всегда заставляли его томно вздыхать и понимать, что есть в этом прогнившем мире ещё что-то невинное. Сад одиночества весь в цвету. И когда я сниму лживую маску, я хотел бы подарить тебе цветок, что так похож на тебя… Сокджин любовался непрекращающимися танцами из-за угла. Сегодня, пока все остальные приводили себя в порядок несколько часов в собственных спальнях, именно он бегал по дворцу вместе с прислугой. Поднявшись ни свет ни заря, он отправился на кухню, чтобы проследить, что блюда из запланированного заранее меню готовы или в стадии приготовления. Затем он отправился на пару встреч с послами из разных поселений, успев обсудить важные вопросы, в общей сложности занявшие час, так как Джин не любил уделять скучным переговорам целый день. После этого он обошёл весь дворец, смотря, правильно ли развешены украшения, следя, чтобы ни в одном хорошо просматриваемом месте не осталось пыли, грязи, чтобы коробки, банки, швабры и остальные предметы для уборки и интерьера были спрятаны в каморки. Затем проверил, чтобы гостевые спальни были подготовлены для сегодняшних посетителей, после чего в спешке пообедал и отправился отвечать на письма с предложениями, просьбами и жалобами, а затем принимал гостей, и лишь за пару часов смог подготовиться к балу — и только по настоятельной просьбе прислуги, которая утверждала, что пожалуется королю, что главный советник собирается прийти на бал в своей повседневной одежде. Поэтому прямо сейчас он стоял, утоляя жажду алкоголем, в парадной белой рубашке с огромным желанием спать. Пока все остальные радостно кружили в танце, он лишь пытался не закрыть глаза. Время ещё даже близко не подходило к тому, в какое он обычно засыпал, но сегодня он был чересчур вымотан, а потому сама мысль о мягкой шелковой постели согревала ему сердце: он понимал, что проделал хорошую работу, поработав организатором бала, и теперь заслужил награды. На самом деле, сейчас, вспоминая, как много усилий он приложил, чтобы сначала отправить приглашения, затем ответить на отказы, после этого организовав перевозку гостям из других уголков королевства, в конце концов, переговорив в общей сложности с пятью тысячами людьми, он понимал, что работает на износ, вследствие чего ему требуется отдых. И сегодня он планировал напиться. Может быть, даже до беспамятства. Переговоров на завтра все равно не назначено (потому что все, с кем их можно было провести, прямо сейчас сидят за игральным столом, собравшись в кружочек, и спорят, кто быстрее осушит бутылку), поэтому шанс полностью забыться и наплевать на проблемы сейчас казался позволительной роскошью. И он до дна осушил бокал, что держал в руках, чувствуя, как пикантный привкус напитка обжигает ему горло и прибавляет бодрости. Он помнил: как-то раз во время празднества напился Намджун — что ж, теперь и он имеет полное право. Даже если через пару-тройку часов его придётся выносить из зала на руках. Но свой план он не успел даже начать — не то что выполнить. Потому что спустя пару секунд после того как он откашлял горький привкус напитка, на горизонте объявился человек, нарушивший намерения Джина на этот чудесный вечер. Он подошёл, сверкая своей бежевой формой, и Сокджин едва не поперхнулся, заметив его резкое приближение. Молодой мужчина незаметно вытер губы тыльной стороной ладони, смахивая капли, продолжая морщиться от этого как минимум необычного вкуса. — И чего тебя так только перекорёжило, Сокджин? — усмехнулся Намджун, явно увидев, с какими эмоциями справлялся советник. Но Джин не растерялся. Он слишком давно жил под одной крышей с этим человеком. Скрестив руки на груди, он смело выставил одну ногу вперёд, склонив голову на бок. — Ослеп от твоей невероятно яркой формы. — Нравится? — вскинул бровь Намджун, вскидывая воротник, чтобы покрасоваться. — Её специально сшили такой, чтобы никто не мог сиять ярче тебя? Намджун в ответ на реплику громко рассмеялся, а Джин лишь закатил глаза в нетерпении. Ну конечно же, этот военный слишком глуп, чтобы понять, что произошедшее между ними требует объяснений. — Чего тебе снова от меня надо? — вздохнул Сокджин, призывая официанта с бокалами, чтобы осушить очередной. — Мне кажется, эту фразу от тебя я слышу чаще, чем своё имя, — усмехнулся Намджун. — Я давно заметил: если человек пытается затеряться в толпе и пристроиться у стенки, якобы поближе к свежему воздуху, и стоит в одиночестве с бокалом в руке, загадочно смотря в бок, то мечтает о том, чтобы кто-нибудь осчастливил его своим вниманием. Неправда ли, Сокджин? — После того, что произошло, ты всё ещё смеешь называть моё имя? — Джин пригубил напиток, обжигая язык и горло. Если он хотел забыться, то сразу требовалось что-то покрепче. — Да, потому что, по крайней мере, мы друзья, — проговорил военный, игриво вскидывая брови и проводя пальцами по волосам. — Так вот кем ты меня воспринимал все это время, — Джин сжал бокал в руках настолько сильно, что боялся его раскрошить. Огнестрельный взгляд больших карих глаз насквозь прожигал Намджуна через его блестящую парадную форму. И как бы Сокджин его сейчас не ненавидел, все же его взор не мог пройти мимо упругих мышц, спрятанных под бежевой тканью, и мощной груди, выпирающей из-под полупрозрачной рубашки. — Ты все не так понял, — проговорил Намджун с ноткой усталости в голосе, будто уже несколько раз пытался прояснить ситуацию, хотя с предыдущего дня они не перекинулись даже взглядом, не то что словом. — Я же говорил, что все объясню, а ты не захотел слушать. Джин едва удержался от нервного смеха, направив стеклянный взгляд в потолок. Либо алкоголь заставил взыграть гормоны, либо накатывала усталость, буквально повалив его с ног, но что-то сильно кололо в глазах, а в горле мешался ком, и если прямо сейчас брызнут тёплые соленые слезы, то он развернётся и покинет зал, предпочтя остаться наедине. Намджун, стоящий напротив и пытающийся завести разговор, лишь подливал масла в огонь. — Конечно, — прохрипел Джин, делая очередной глоток — но лишь для того, чтобы проглотить слезы. — Даже слушать не хочу твоё враньё о том, что ты не жаждал того поцелуя. И неинтересно, что ты придумаешь, лишь бы оправдаться. Может, я и был глупым, раз додумался любить тебя, но я стал гораздо умнее, чтобы понять, что я для тебя не больше, чем игрушка. Намджун в ответ цокнул языком, допивая напиток в своём бокале и отставляя сосуд в сторону. Снова заиграла спокойная музыка, но на этот раз на сцену не выходил певец, будто предоставляя возможность поговорить во время танца. Намджун сделал поклон и протянул Джину руку, надеясь на его благосклонность. Тот лишь окинул белую ладонь взглядом, наполненным презрения, и до дна осушил свой бокал. — Прошу тебя, Сокджин, — взмолился Намджун. — Дай мне один шанс. Если во время танца я не смогу оправдать твоё доверие и объясниться, я обещаю, что больше не побеспокою тебя. больше не буду досаждать тебя своим пошлым и некрасивым флиртом. Пожалуйста, дай мне шанс доказать, что я достоин тебя. Разве можно сомневаться в моих чувствах после того как я пожертвовал собой, чтобы прикрыть тебя от пули? Сокджин отреагировал лишь на слова о пуле, вздрогнув, будто эта тема задела его за живое. Нервно проглотив остатки алкоголя, трясущимися руками он убрал свой стакан. «Давай же, Джин, — говорил его внутренний голос, — не сопротивляйся. Это всего лишь один танец, тем более ты должен отблагодарить его за спасение жизни». Тяжело вздохнув, Сокджин сжал губы в тонкую полоску, глотая слезы, и вложил бледную ладонь в крепкую руку военного, чувствуя, как тесно тот сжимает его пальцы. — Спасибо, — улыбнулся Намджун, привлекая Джина к себе и мягко обнимая его за спину. Советник тут же почувствовал, как пуговицы парадной формы впиваются ему в живот. Я такой страшный и убогий. Я так боюсь, что ты снова оставишь меня, поэтому надеваю маску, шагая навстречу к тебе. — Я расскажу все по порядку, — начал Намджун, делая первое движение танца. Для Джина было немного непривычно так близко находиться к нему, особенно, когда их бедра практически соприкасались. Максимально близкое расстояние заключалось лишь в объятиях, а большего они себе не позволяли. — Того солдата зовут Оню. И он в тот же вечер был с позором выгнан из рядов гвардии и дворца. Сразу после того как меня выписали из больницы, я направлялся в твой кабинет, чтобы сделать тебе сюрприз. По пути я поздоровался с солдатами — просто потому, что их комната находилась поблизости. Оню увязался за мной в тот вечер: подумал, что я, как всегда, захочу увидеть каокго-нибудь смазливого солдата в моём кабинете. Но тогда, лёжа в больнице, я понимал, что с этим пора завязать, потому что рядом есть ты, Сокджин, а большего мне и не надо. Все эти годы я не должен был ухлёстывать за гвардейцами, чтобы получить удовольствие на одну ночь. В конце концов, нам скоро тридцать, а мы до сих пор ведём себя, как дети. Я напрямую сказал Оню, что у нас с ним ничего не получится, но мне нельзя было делать резких движений — был шанс, что разойдётся шов. Поэтому я не оттолкнул его и даже не ударил. Он был чересчур настойчив, а поцелуй произошёл незаметно, и ты появился в тот самый момент, когда я оттолкнул его. Позже ты и сам всё видел. Я прошу тебя, поверь мне. Я весь день искал тебя, чтобы объясниться. Мне больно смотреть, как человек, что целовал меня пару дней назад, соглашаясь на первое свидание, разочаровывается во мне, хоть я и сам во всём виноват. Прошу, дай мне шанс доказать, что я не узколобый военный, которому лишь интересно твоё тело. Позволь мне любить тебя, Сокджин. Медово-карие глаза Намджуна упорно смотрели на Джина, и тёплый взгляд настойчиво просил прощения. Джин искренне пытался сопротивляться его напору, но когда в воздухе непозволительно близко витал мягкий аромат мёда, а бёдра были плотно сжаты чужими ногами, и Намджун доверчиво положил подбородок на его широкие плечи в раскаянии, советник не смог устоять. Промолчав, он так же крепко обнял его в ответ, вдыхая пряный запах, такой родной и такой — чересчур — знакомый. Запах, напоминавший ему о детстве, о первой любви, которую он считал безответной около тринадцати лет. Но сейчас у него был шанс все исправить. Один вечер, чтобы восполнить все эти годы, один вечер, в течение которого он мог понять их общие ошибки и позволить себе наконец-то быть счастливым! Но разве может он воспользоваться этим шансом, не подумав хорошенько? Не пораскинув мозгами: а как теперь им придётся жить вместе? Останется ли все та же химия между ними, та неподдельная страсть и жгучая искра, пробегавшая между ними всякий раз, как их взгляды встречались вместе? Джин всегда считал Намджуна хорошим другом, но так же, как он не хотел терять его дружбы, он ни за что бы не упустил его любви. — Прости, Намджун, — прошептал он, уткнувшись ему в шею. — Мне нужно все обдумать. Прошу, дай мне всего одну ночь. Джин не увидел, как облегченно улыбнулся военный за его спиной, но почувствовал это, когда тот ещё сильнее прижал его к себе, осторожно погладив лопатки. Затем он чуть поднял голову, и его горячее дыхание обдало шею Джина, а белые волосы слегка щекотнули уши. — Конечно, Сокджин, — самодовольно ухмыльнулся тот, незаметно одаривая его крохотным поцелуем в шею, от которого у Джина едва не подкосились колени. Влажное прикосновение губ подействовало губительно на его нетрезвое сознание, и он тут же слегка оттолкнул военного, пытаясь быть осторожнее.  — Пожалуйста, Намджун, — взмолился он полушепотом, — сейчас я не могу себя контролировать.  Тот чуть оторвался. Мелодия уже заканчивалась, и тонкие нотки витали вокруг, чуть надрывая воздух, словно хрупкие нити. Издалека доносился звук хрустальных фужеров, нестройный хор голосов поддерживал ритм оканчивающейся мелодии, но зал начинал кружиться перед глазами, и вскоре Джин чувствовал, будто теряет равновесие. Намджун тут же усадил его на первый попавшийся стул, приказав официанту принести холодный напиток, и чуть раскрыл окно, позволив тонкой струе ветра проникнуть внутрь едва заметным сквозняком.  — Спасибо за все, что сделал для меня, — мягко улыбнулся Джин, до дна осушая стакан холодной воды. — Если бы не ты, мне некуда было бы податься. Намджун осторожно опустился на одно колено напротив него, бережно поправляя полы пиджака и расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, чтобы дать доступ воздуху к телу. — Я всегда буду рядом, — улыбнулся он и дотронулся до ладони Джина. Затем чуть приподнял хрупкую кисть с длинными бледными пальцами и поднёс её к губам, целуя. Это короткое, исполненное нежности прикосновение ураганной бурей отозвалось у Джина в районе бёдер.  — Тогда мне потребуется ещё несколько бокалов, — устало проговорил Сокджин. — Этим вечером я планирую забыться. 

Я плачу. Исчезаю. Падаю. Оставшись один в песчаном замке, я смотрю на сломанную маску. И всё ещё… хочу тебя.