Save Me

Всякий раз, как Джин был погружён в собственные мысли, отяжелявшие его голову поздно вечером, пока он витал в мечтах и образах, сплетенных, подобно паутине, на подкорках собственного разума, из плотных, будто пелена туч, нависших над океаном перед бурей, мыслей его мягким голосом, осторожным тоном выводил наружу, в эту грубую, глупую реальность только один человек, произнеся слово, на которое Джин обернётся всегда. — Скучаешь? — слышен бархатный голос, проходящийся по его телу сквозь кожи, попадая в кровь, ломая кости, наполняя лёгкие ядовитым веществом. — Думаю, — отвечает Джин, чуть оборачиваясь: едва заметное тусклое мерцание звёзд выхватывает из темноты крупное тело, облаченное в бежевую форму, подсвеченное блестящими пуговицами. Фуражка игриво, по-хулигански закинута набок, локти выставлены в бок, ладони выпячивают широкие карманы. — Снова думаешь, — усмехается гость, чуть опуская взгляд вниз. Джин не замечает, как тот приближается к нему и становится рядом, облокачиваясь о перила длинного балкона. — Никогда не понимал, зачем нам нужен такой большой балкон. Он ведь правда огромный! — Намджун обводит рукой пространство вокруг, простирающееся на несколько метров в длину и ширину. — Здесь можно давать бал, а на деле вечерами здесь стоишь только ты. Да думаешь. А о чем думаешь — никогда и никому непонятно, — он протягивает ладонь в перчатке к голове Джина, и тот вздрагивает, когда Намджун трепет его по темно-каштановым волосам, а затем резко улыбается, и Сокджин замечает блеск в его глазах: добрый, искренний, радостный. — О жизни думаю, — Джин осторожно поднимает руку и перехватывает ладонь Намджуна, сплетая его пальцы со своими. Подушечки пальцев военного аккуратно проходятся по темным локонам, опускаются к виску, огибают затылок. Джин неосознанно наклоняет голову, прижимаясь щекой к холодной коже перчаток. — Много думаешь, — констатирует Намджун, вылавливая хитрым взглядом нечто интересное. Затем Джин чувствует легкую боль у затылка, и вскоре пальцы военного украшает крохотный серебряный волосок, мерцающий в темноте. — Седой волос, Сокджин, — понимающе улыбается Намджун. — Твой первый седой волос. Джин резко откидывает его руку, отводя взгляд в пустоту, и обиженно поджимает губы. — Откуда тебе знать, что он первый? Может, ты только сейчас заметил, — он невольно проходится ладонью по волосам, приглаживая взъерошенные локоны. Намджун усмехается. Милый, наивный Сокджин. Такой взрослый, но все ещё безнадежный, беспомощный ребёнок. — Я смотрю на тебя куда больше, чем ты думаешь, — признается Намджун, пытаясь выловить его взгляд. — Не надейся, что я отстану от тебя. — Сейчас немного не до тебя, — тяжело вздыхает Джин, опираясь о перила. — Я думаю о Тэхёне. О Чонгуке. Они же на свидании. — Может, и нам стоит? — тут же выкидывает Намджун, широко самодовольно улыбаясь. Джин смеряет его тяжелым взглядом, плотно сжимая губы в узкую полоску. — А ты все об одном и том же. Я волнуюсь за короля и его чувства. Я рад, что он влюблён, но разве мы можем предугадать, что случится дальше? Либо он, либо Чонгук погибнут. Что станет со всеми нами? Что станет с ними? Я недостаточно хорошо знаю Чонгука, чтобы предугадать его реакцию, но знаю, что у Тэхёна сердце не выдержит. — Ты ведь думаешь об этом круглые сутки, так? — предполагает Намджун, ещё больше впериваясь взглядом в профиль Джина. — О чем я ещё могу думать? — вздыхает советник. — Тэхён мне как сын. Намджун издаёт протяжный уставший стон и, поворачиваясь спиной к ограждению, облокачивается о перила, задирая голову высоко вверх. — Пусть мы его и воспитали, — произносит он с выдохом, — мы не можем охранять его ото всех бед. Нельзя показать человеку, как жить на полную, без всех сторон этой самой жизни, в том числе плохих и хороших. Мы не знаем точно, сколько отведено Тэхёну, но не забывай, что он точно такой же человек, как и мы. И у него тоже бывают трудности. — Но он уже вдоволь настрадался! -возражает Джин, в беспомощности стуча по мраморным перилам. — Чем? — хладнокровно парирует Намджун, взирая на советника исподлобья. — Он всю жизнь жил припеваючи. Ни в чем не нуждался. Был окружён заботой и любовью. Да он принц целого королевства! О таком мечтает каждый ребёнок, а ты жалеешь Тэхёна. — Он всю жизнь находится под огромным давлением! — Джин закатывает глаза. — Он знает точную дату своей смерти. Разве ты бы справился с подобным? — В том-то и дело, Сокджин, — мягко улыбается Намджун. — Он может делать что хочет. Любить, творить, рисковать. Любовь не всегда связана со страданиями. Так отпусти его хотя бы на две недели! — военный резко разворачивается к Джину и трясёт его за плечи, призывая к благоразумию. Тот словно находится в коматозе, не понимая, что происходит вокруг: важен сейчас лишь Тэхён. — Позволь ему побыть счастливым! Познать, что такое влюбленность. Если он останется жив, то Чонгук станет для него первой, но несчастной любовью, и спустя годы он снова сможет найти себе кого-нибудь! Мы можем оберегать каждый его шаг, но на определенных моментах он может выбрать собственный путь, отличающийся от намеченного нами, и тогда у нас не будет возможности прибежать по первому зову. Успокойся уже. Тэхён сам должен познать все прелести и горести жизни. Рано или поздно мы все равно должны отстраниться от него. Слышал ли ты о личном пространстве? Это именно то, что нужно Тэхёну прямо сейчас. Он не был бы рад, если во время свидания, пока он вовсю наслаждается жизнью, ты стоишь этажом ниже и трясёшься за него. Просто умей радоваться за кого-то другого. А напереживаться ещё успеем. На губах Намджуна играет ласковая улыбка, и медовые карие глаза мягко проходятся по лицу Джина, переходя от его нахмуренных бровей и печальных глаз к пухлым губам, уголки которых опущены вниз. Военный снимает перчатку и проводит чуть шершавым пальцем по обсохшим на ветру потрескавшимся устам, розовым, словно расцветающий плод персикового дерева. Он слышит учащенное дыхание Сокджина, будто слезы подступают к его горлу, и советник вздрагивает, рискуя наступить на те же грабли. Намджун чуть наклоняется, проводя рукой по влажной от невидимых слёз щеке, и целует эти напрашивающиеся на прикосновения уста, ощущая соленый вкус, и слизывает остатки слёз с губ, бережно перебирая темные локоны на затылке. Джин тянется к нему, невольно поднимая руки, чтобы обнять за талию, и Намджун прижимает его к собственной груди, целуя крепко, но ненапористо, страстно, но мягко, боязливо. На мгновение Сокджин оказывается на границе блаженства, но в следующую секунду отстраняется от Намджуна, выставляя вперёд руки, словно защищаясь. Военный в недоумении смотрит в карие глаза, ожидая объяснений. — Разве я просил меня целовать? — горько шепчет Джин, вздыхая. — Не просил, но нуждался в этом, — заключает Намджун, позволяя себе вновь коснуться его волос — против этого жеста Джин ничего не имеет. — Вот и целуй своих гвардейцев, — Сокджин резко одергивает его руку, отворачиваясь. Видимо, он поддался приступу истерики: иначе не объяснить, почему он внезапно отвернулся, потирая плечи, и явно не от холода, а затем прошёл несколько шагов по направлению к комнате, не говоря ни слова. Намджун зовёт его, но тот не откликается даже на собственное имя. — Куда ты? Постой! Я же все тебе объяснял! — напоминает он, и на полпути успевает схватить Джина за локоть. Тот оборачивается, метнув глазами огненные искры. — Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? — голос Сокджина ломается, рассыпаясь крошечными осколками по холодному равнодушному кафелю. Он вырывается, потирая плечи от холода. — Хочешь завести меня в свою спальню, так? Чтобы посмотреть твою коллекцию трофеев, частью которой скоро стану и я? — он щурит глаза, наверное, просто чтобы не было видно горьких слёз. Алые губы до сих пор горят от прикосновения жаркого поцелуя. Намджун сдаётся и опускает руки. Тишина молнией проносится по балкону, ослепляя военного. Он всегда умел твёрдо стоять на ногах даже во время самых громких бурь, но сейчас ноги подкашиваются, и он отводит в сторону взгляд, понимая, что обычного извинения не было достаточно. Его никогда недостаточно. — Я бы никогда не посмел отнестись к тебе, как к трофею, — шепчет он. Бархатный голос мягко окутывает Джина, и тот опускает руки, прикасаясь к дверной ручке. Оглушающую тишину нарушает звон стеклянной двери и защёлкивающийся замок. Намджун остаётся на балконе в одиночестве, испуская тяжёлый вздох, уносящийся в неизвестные дали и в это подкопчёное небо.

***

BTS — Mikrocosmos

Звёздное небо сияет. В сотнях домов мерцают огни.

Тэхён подал руку Чонгуку, и вместе они через узкий проход выбрались из пыльного коридора на открытую площадку, залитую тусклым свечением высоких звёзд. Чонгук ступал осторожно, боясь споткнуться о незаметный порожек, а король действовал уверенно, будто забирался сюда каждый вечер. Чон успел заметить расползающиеся по углам островки паутины и покрывала пыли, застилающей обитые красным деревом стены и пол. — Где мы? — поинтересовался Чонгук, с интересом оглядывая местность. Он часто бродил по заброшенным уголкам дворца, но ещё ни разу не добирался до столь укромной крепости. Тэхён вёл его от самой столовой по тёмным коридорам, освещая путь одной лишь свечой, постоянно заглядывая за углы и проверяя, не следит ли кто за ними. Затем они сокрылись в укромной башне, куда был закрыт доступ бравыми гвардейцами — но сегодня те словно чувствовали, что пора покинуть свой пост, предоставив влюблённым убежать в секретный уголок, где никто их не найдёт. Чонгук и Тэхён взобрались по узкой винтовой лестнице наверх, с каждой новой ступенью чувствуя прилив сил, а затем оказались у узкого прохода на крышу, открывающего роскошный вид на ночное небо, украшенное миллиардами мерцающих в темноте звёзд, таких высоких, далёких, равнодушных… Но таких прекрасных.

Мы с тобой тоже звёзды — ведь в каждой комнате блистают они.

Тэхён держал Чонгука за руку, и тот никогда не думал, что захочет держать чужую ладонь в своей так долго. Сказать честно, он даже не заметил какой-либо дискомфорт — их руки так удобно сплелись вместе, будто были созданы друг для друга. Будто всё это время они были единым целым, а теперь, когда ладонь пришлось отпустить, Чонгук почувствовал, что чего-то не хватает, и жадно прожигал взглядом одинокую ладонь, сокрытую белоснежной перчаткой. — Пойдём же, — Тэхён с улыбкой на лице заглянул в глаза Чонгука, настороженно смотрящие вперёд, и схватил его руку, маня за собой. — Прежде я никому не показывал это место, — признался Тэхён, ведя за собой Чонгука. Тот осторожно перебрался через деревянный порожек, из которого выбивались острые щепки, и перекатился наружу, едва не падая при резком порыве ветра. — О нем не знают даже Джин и Намджун. — Разве ты за все это время не завёл друзей во дворце? — удивился Чонгук, хотя и сам был не лучше, живя отшельником двадцать один год. — Был один, — неуверенно кивнул король. — Но в последнее время мне кажется, что чем больше друзей мы заводим, тем более это бесполезно. Ведь, несмотря на их количество, которое может вырасти до нескольких десятков, тебе помогут только пара из них, когда ты отчаянно будешь нуждаться в чьем-то плече. Я не вижу смысла искать утешения у новых людей, когда с самого детства меня воспитывают Джин и Намджун. Это единственные люди, знающие настоящего меня. И, может, ещё один человек… — пространственно намекнул он, выходя на открытую площадку. Чонгук следовал за ним по пятам, будто боясь потерять след. — Кем же он был? — поинтересовался Чон, становясь на ровную поверхность. Так они оказались на узком балконе, окружённом невысокой перегородкой из белого мрамора. Здесь, скорее всего, уместились бы не больше пяти человек. Чонгук обвёл взглядом вокруг, чтобы осмотреться. Вид открывался точно такой же, как из других окон дворца: на многие километры простирался выжженный лес, срубленные деревья оставили после себя лишь прогнившие до кончиков корней пни, а о цветах говорить и не приходилось просто потому, что они не росли здесь уже очень долгие и долгие годы. Оголенная пустошь сменялась деревней: крохотные домики, подобно ярким звёздам, мерцали вдалеке, из каждого окна падал на землю тусклый жёлтый свет, превращая голую землю в настоящую картину, сотканную из золотых нитей. Взгляд Чонгука проходил все дальше, и вскоре он упёрся в горизонт — тонкую линию высоких холмов, граничащих с темным небом. — Он был одним из гвардейцев, — прошептал Тэхён, делая тяжелый вдох пыльного воздуха. — Мы случайно встретились в оранжерее. До того как он оказался там, оранжерея была моим тайником. С тех пор, когда нам обоим становилось совсем плохо, мы прибегали туда за утешением. Лишь ему я позволил проникнуть в своё сердце. Но затем он женился и покинул меня, — король облокотился о каменные перила, наваливаясь всем весом на ограждение, и чуть высовываясь наружу, будто пытался пристальнее рассмотреть окружение. Чонгук во все глаза уставился на него. Все в Тэхёне было прекрасным до мельчайших черт: и ярко-алые волосы, чуть прикрывавшие широкий лоб, и большие хитрые глаза, что могли в одно мгновение превратиться из милых и печальных в грозные и хищнические, и тонкая шея, что плавно изгибалась, когда он вот так вот облокачивался о перила, и эта худая, но крепкая спина, которую стыдливо прикрывала мантия. Чонгук любовался тонкой линией позвоночника, что проходила по центру спины, словно ручей прохладной воды, пролегавший среди гор, и он невольно закусил губу, справляясь с непреодолимым желанием провести рукой по этой бледной фарфоровой коже и одарить её бесчисленными поцелуями, когда предательский взгляд проходился все дальше. Мантия Тэхёна спускалась у самых бёдер, волочась по полу, и Чонгук замечал его выступающие ягодицы, облачённые в узкие штаны. Будто этим вечером король хотел заставить Чонгука гореть от желания, соблазняя каждым движением. И во что он только ввязался?.. — Чонгук, мне кажется, ты совсем меня не слушаешь, — неожиданно произнёс Тэхён, заметив, куда устремил взгляд парень. Когда Чонгук виновато повернулся к нему, король заметил в его взоре стыдливость, смешанную с непреодолимым желанием. Тэхён усмехнулся. — Пожалуйста, Тэхён, — Чонгук нервно сглотнул, не в силах отвести взгляд от тела, — не стой так. Я не выдержу, — его голос вмиг треснул.

В любом человеке история, в любом человеке звезда, Есть семь миллиардов миров, пока те продолжают сиять.

Король самодовольно усмехнулся, поднимаясь и опираясь об ограждения теперь передом, так что выдавался его пах и бедра, и Чонгук мог поклясться, что чувствовал каждое движение груди Тэхёна при вздохе. Ещё немного — и он сорвёт с него рубашку, повалив прямо на этом балконе. — Даже не знаю, как мне встать, — прошептал Тэхён, хитро смотря в небо, — раз ты такой чувствительный. Чонгук вновь сглотнул слюну, зажмурил глаза и поднял голову. Когда он смог поднять веки, то увидел лишь усеянное звёздами широкое небо. Однако даже среди созвездий проглядывалось худое тело, что вмиг сшибло его с ног и свело с ума. Когда он успел стать таким озабоченным? Неужели во всех изменениях, произошедших с ним, виноват Тэхён? Чонгук никогда особенно не замечал за собой столь сильного влечения, имея о подобном лишь смутное представление, но сейчас ему будто открыли глаза на вещь, бывшую под запретом более двадцати лет. И он никогда не думал, что испытывать его окажется столь приятно и пугающе одновременно, тем более при полном осознании, что скоро желаемое будет ему принадлежать. — Господи, да что же ты делаешь! — воскликнул Чонгук, разворачиваясь вокруг своей оси, чтобы охладить мысли. Высоко над ним простиралось небо, сотканное из звёзд, и впервые он узнал в нем те самые созвездия, что временами наблюдал дома, незаконно пробираясь на крышу тёмной ночью в тайне от Хосока. Над горизонтом широкой белой полосой проходило скопление небесных тел, стрелой устремившихся на восток. Млечный Путь освещал небосвод, раскрывая из-за туч миру скромную луну. — Видишь там, в самом верху? — прошептал король. — Прямо над головой. Посмотри внимательнее. Чонгук поднял взгляд, раскрывая глаза, и тут же встретился взглядом с крохотной точкой в небе, издающий мерцание, по силе сравнимое с самим солнцем. На всём небосводе это была самая яркая звезда. Будто путеводная звезда, она освещала долины сильнее луны; будучи склоненной немного к западу, она игриво сверкала, словно вращаясь вокруг своей оси, но Чонгук тут же почувствовал исходящий от неё негатив. Если остальные звёзды мерно блистали в отдалении, то эта словно насильственно притягивала к себе внимание, занимая самое важное место на ночном полотне. — Это наша звезда. Когда она перейдёт в зенит над дворцом, придёт время одному из нас умереть, — печально сообщил Тэхён, испуская тяжёлый вздох. Чонгук ничего не смог ответить. Лишь смотрел туда, вверх, чувствуя присутствие человека рядом, и ругался на звезду, ломающую его жизнь. «Из-за тебя мне скоро придётся умереть, — думал он. — Если я не умру по-настоящему, то погибну морально, лишившись единственной любви в жизни. И как ты только смеешь мерцать, будто для тебя всё превратилось в шутку?» Он сжал кулаки, сдерживая злость, но тут же ощутил, как чужие ладони накрывают его руки, и это немного его расслабило. Конечно же, Тэхён попытался его успокоить. Ведь они на свидании, а не на поле ожесточённого боя. Они могут вести войну со своей судьбой сколько душе угодно, но не сейчас. По крайней мере не сейчас. Пожалуйста, хотя бы не сейчас.

И возможно ли ночи предстать столь прекрасной для нас сейчас? Не за счёт звёзд мерцания, света сияния — из-за нас. 

— Интересно, неправда ли? — хмыкнул Тэхён. — Здесь, внизу, все выжжено дотла. А если посмотреть наверх, взгляду предстанет звездное небо. Может, так и с жизнью? Когда нам становится тошно от окружающей нас пустоши и не видим смысла в сухой выжженной земле, из которой даже не вырасти цветку, может, нам просто нужно перевести взгляд, чтобы найти сияющую звезду? Ведь чем темнее ночь, тем ярче космос… — Может, нам просто нужно вырастить космос внутри нас? — продолжил его мысль Чонгук, придвигаясь ближе и накрывая ладонь Тэхёна своей. Они стояли, прислонившись локтями, и бедра находились в сантиметре друг от друга. Даже самое легкое прикосновение действовало на него убийственно, будто весь кислород выкачивали из лёгких. — Наш собственный микрокосмос, — прошептал Тэхён, направляя влюблённый взгляд на Чонгука, словно ожидая от него дальнейших действий. Тот сразу заметил намёк короля, когда их беда наконец соприкоснулись, а Тэхён крепко схватил его ладонь, переплетая пальцы. Чонгук понимал: сколько ни бегай, между ними наконец настукает момент истины.

Ведь я твой, ты взглядом во мне вызываешь мечты. А ты — мой, И в этих лучах темноты Лишь друг друга мы видим свет, Говорим мы об одном — и я таю, А при взгляде на тебя всегда мечтаю.

Чуть наклонившись, он повернулся, чтобы между ними не оставалось расстояния, и, прижимая Тэхёна к ограждению, настолько плотно прислонился к его телу, что почувствовал впивающиеся в тело пуговицы рубашки. А ещё — мерно вздымающуюся в дыхании грудь. Их носы уже соприкасаются, и они одновременно закрывают глаза, наклоняя головы. Горячее дыхание Чонгука обдают шею и подбородок Тэхёна, а тот лишь изгибается, раскрывая розовые губы, готовый принимать поцелуй. Чонгук никогда до этого не целовался, и если король думал, будто он единственный, кто волнуется, что в какой-то момент все пойдёт не так, то глубоко заблуждался. Потому что вместе с этим поцелуем Чонгук испытывает трепет, отдававшийся на уровне бёдер, трепет, преходящий в испуг и ужас. — Ты уверен, что сейчас подходящий момент? — спрашивает король, играясь с его пальцами. — Почему в мире, где возможно всё, почему не возможен один маленький поцелуй? И вот — он касается раскрытых губ, впиваясь в них, как впиваются в кувшин живительной воды, чтобы насладиться сладким вкусом, а затем слегка отрывается, после чего возвращается к поцелую, вжимая Тэхёна в ограждение все сильнее. Они сцепили ладони вместе, но Чонгук уже смело следовал по его телу, не боясь задрать заправленную в штаны рубашку, чтобы в порыве страсти приподнять её и прикоснуться хотя бы на мгновение к оголенному телу, которое так страстно желает. Тэхён принимал его поцелуй, чувствуя, как ласково проходится язык по губам, и обнимал его, сцепив пальцы на шее, покорно подавшись в его сторону — его бедра игриво прикасались к животу Чонгука, вызывая в парне огненную страсть. Король тут же почувствовал, как что-то тяжелое упирается ему в пах, и самодовольно ухмыльнулся.

Передо мной вид ночной на город семи миллиардов людей, где ещё одна ночь — чья-то цель.

Этот поцелуй, доверчивый и напористый поцелуй Чонгука, тешил самолюбие красивого, даже сексуального короля. Чон услышал, как тот усмехается. И это завело ещё больше. Потому что при следующем прикосновении, когда он проник ладонями под пиджак и рубашку и нащупал крепкие, упругие соски, королю стало не до веселья. Посреди поцелуя он издал короткий стон, от которого уже улыбнулся Чонгук. — Я не понимаю, почему мы так долго терпели, — прошептал он, не отрываясь от Тэхёна. В этом поцелуе даже цветочный запах алых волос действовал на Чонгука как-то особенно: парень превращался в ненасытного зверя, разрывавшего жертву своим поцелуем. — Но теперь у нас с тобой есть много времени, чтобы насладиться друг другом, — шепчет Тэхён в ответ, зарываясь пальцами в каштановые волосы Чонгука. И они стоят посреди пустынного балкона, окутанные полотном сверкающих звёзд, в объятиях друг друга, сливаясь в едином поцелуе, который обозначил начало новой, невинной, чистой и долгожданной любви, которую они пронесут с собой на века.

Лишь в глубокой темноте сияют звёзды, И чем глубже будет ночь, тем ярче космос. 

*** Сокджин с громким стуком запер за собой дверь, надеясь, что звон стекла был достаточно громким, чтобы Намджун понял всю серьёзность ситуации. Джин не хотел показаться умоляющим или жалким, пока таял во время недавнего поцелуя. Он был достаточно храбр, справляясь в одиночестве. И почему всякий раз, когда люди говорят, что смогут перенести тяжесть водиночку, на собственных плечах, им не верит никто вокруг? Почему все пытаются помочь? Разве это исходит от доброго сердца? Может быть, они всего лишь не хотят отдаляться? Может быть, как раз мы им нужны и в нашем присутствии рядом они видят особую выгоду? Джин опустился на кровать, проминая мягкий матрас, и откинулся на спину, с тяжёлым выдохом закрывая глаза. Может быть, просто не надо всё усложнять? И Намджун пытается закадрить его, пока не стало слишком поздно? Ведь совсем недавно между ними пробежала воспламенившаяся искра, но по вине самого Сокджина она быстро потухла. Намджун, подобно изгою на необитаемом острове, пытался собственными силами снова поймать эту искру, но даже если у него выходило, то в следующую секунду на неё попадала капля неожиданного дождя в виде очередного каприза Джина, и тогда военный бросал попытки, решая вернуться к разговору на следующий день. Но когда, когда ещё им предоставится столь хороший шанс? Сейчас они совсем одни, пока Тэхён развлекается на свидании, а государственные дела более-менее решены. Наступила глубокая ночь, и на этаже никто не услышит их разговора. Так что же Джин ждёт? Что он пытается понять? Сколько он ни углублялся, ни смотрел внутрь, копаясь в собственных мыслях и чувствах, он лишь попадал в широкую паутину, проминая её тяжестью своего веса, будто простыню, и очередные нити лишь накрывали его голову, а он всё приказывал себе думать, думать, думать, понимать, анализировать, чтобы в конечном счёте выдать определённую программу. Однако он не понимал, что человеческое осознание — далеко не компьютер, и с помощью некоторого набора формул и функций у него не получится узнать точный, чистый, ясный результат без каких-либо лишних дополнений. Одни чувства тянут за собой другие, слова ведут за собой последствия, мысли материализуются, и вот он оказывается в глубине пыльного сознания, содержащего не целостную картину жизни, а какие-то лишённые смысла и пользы отрывки, в которых нет ни нужных объяснений, ни ярких зацепок, прояснивших бы ситуацию. Он провалился в бездну, оступившись добровольно, и продолжал спрашивать самого себя, какова была его цель. Какие шаги он сделал, чтобы очутиться здесь, слушая, как одинокая капля стучит по затылку, забрасывая его всё новыми мыслями и подозрениями. В этом и состояла основная проблема Сокджина. Он любил всё усложнять. Если в жизни всё слишком просто и понятно, то нужно определённо увидеть в этом закономерность с чем-то плохим. Он был одним из самых влиятельных людей во всём измерении, а рядом ему предлагал любовь человек, в которого он влюблён и сам. Так что здесь стоит ожидать? Что ещё ему не хватает для полного счастья? «Всё сложно, — любил он повторять самому себе. — Нельзя так просто признаться ему. Нельзя так просто согласиться на свидание. Нельзя так просто довериться ему.» А внутренний голос встречал его с укором, качая головой, и отвешивал ему по затылку, сжимая губы в тонкую полоску. «Где сложно? Что сложно? Здесь всё предельно просто. Берёшь — и делаешь, Сокджин, иначе никогда не сможешь добиться того, о чём мечтал.» С одной стороны, он это даже понимал. Но разве сейчас был подходящий момент для того чтобы начать отношения? Отношения, о которых он мечтал несколько лет? С человеком, к которому хранил тёплую и нежную любовь? С человеком, что добровольно спас ему жизнь? Если прямо сейчас Джин вернётся на балкон и примет его предложение, обратного пути не будет. Он навсегда свяжет себя узами, которые, очевидно, перерастут в брак, и совершит он это прямо в канун Дня Жертвы, когда всем приходится худо. Ему уже двадцать восемь лет, и если он отправится к Намджуну, то поцелуем дело не ограничится. В эту ночь он сможет с ним… переспать, и это его пугало. Тринадцать лет он стремился к близости между ними, и вот ему предоставился шанс наконец её получить… Но он всё ещё дрожал при мысли об этом. Джин сжал в кулаках края смятой простыни и сделал глубокий вдох, будто готовился к тяжёлому удару или… половой связи. Да и почему он так боится? Все служащие во дворце гвардейцы давно не девственники, тогда что его останавливает? Он боится боли? Боится, что Намджун бросит его на следующее утро, как он поступает со всеми, несмотря на красивые ухаживания? Или он всё-таки боится, что та чудесная химия в виде метавших между ними молний исчезнет и наступит скучный, серый, унылый быт, в ходе которого они превратятся в сварливую парочку не подходящих друг другу людей, что будут выказывать ярость и обиду, не уважая чужие вкусы и мнения? Может быть, это так. Джин снова вздохнул, собираясь с мыслями. И снова он падал в зыбкую паутину, нитки которой рвались под его весом, бросая его в тёмную, беспроглядную пучину собственных страхов. Внутри закипала страсть. Он слышал, как рядом звенит стекло двери чужой спальни. Намджун вернулся в собственную комнату, не дождавшись, пока Сокджин выйдет обратно. Конечно же, он не будет так долго терпеть его капризы. С другой стороны, Намджун — именно тот человек, который поймёт, когда разумнее всего остановиться и позволить Джину побыть наедине с собственными мыслями. Они оба знали, что вещь, происходящая между ними, требует ответственного подхода и разумных решений, так что прибегнуть к здравомыслию — не такая уж и плохая идея. Завести отношения никогда не поздно, гораздо важнее — в самом начале показать человеку, как сильно он важен для тебя, и продолжать доказывать это на протяжение целой жизни, а для этого нужно было хорошенько поразмыслить. Прямо как Тэхён и Чонгук. Однако у них совсем другая ситуация. Им остаётся лишь тринадцать дней, чтобы побыть вместе. А у Джина и Намджуна ещё целая жизнь впереди… Или нет?.. Джин резко вскочил с кровати. Он никогда не знал, как обернётся даже следующий день, с какими мыслями он проснётся поутру, так откуда же у него полная уверенность, что времени у него достаточно, чтобы признаться в ответных чувствах к Намджуну? Именно так он и думал последние тринадцать лет. Неужели он хочет ждать ещё столько же или даже больше? Зачем же думать ещё? Его в одно мгновение словно подменили. Все запутанные мысли, крошками рассыпавшиеся по разным уголкам сознания, собрались в единый образ, выстроив вполне логическое разрешение конфликта. И этот образ только повторял высокий светлый силуэт с горящими глазами и самодовольной ухмылкой. Тень держала в руках фуражку, игриво закусывая губу и склоняя голову так, что белые локоны чёлки прикрывали глаза. Намджун. Конечно же, решением проблемы был только он. И Джин решительно поднялся с кровати, делая шаг вперёд. А затем уже не помнил, как именно пришёл к тому, что привело его к безграничному блаженству. Он прошагал по балкону, переставляя ноги, тяжёлые, будто налитые свинцом, стараясь не поскользнуться на холодном кафеле, будучи сбитым с пути резкими порывами ветра. Прошёл мимо закрытой двери спальни Тэхёна, мысленно обращаясь к нему. «Смотри, Тэхён. Этим вечером я кардинально меняю свою жизнь». Качал головой, не понимая, на что идёт. Но в конечном счёте он добрался до нужной, третьей двери, и постучал в неё, пока сомнения вновь не начали одолевать его. Нужно поскорее сделать это, пока остаётся хмель в крови, пока стремление к риску всё ещё удерживает его на ногах. Он постучался. И в ту же секунду дверь с тихим звоном раскрылась, и в ночной тьме звёздным сиянием озарилось знакомое лицо. Джин не мог говорить. Он не мог даже думать. Даже дышать. Он лишь прошептал его имя… И едва не упал на землю. И Намджун, лишь увидел эту мольбу в потрясающе чистых карих глазах Джина, взирающих на него, как на божество, поднял руки и прижал его к себе, обнимая, а затем, не сдерживаясь больше, припал к его губам своими, ибо уже не мог сопротивляться этому желанию. Джин казался столь невинным, столь неискушённым, что единственным грехом здесь было не развратить его ещё больше. Джин смог обнять Намджуна в ответ, робко пробегая пальцами по его бокам и направляясь к спине, а оттуда переходя на шею, чтобы повиснуть на нём, удержаться, не упасть на мощёный пол, сливаясь с Намджуном в жарком поцелуе, возбуждавшем каждую клеточку его тела. Первый поцелуй, произошедший тогда, на плацу, был всего лишь небольшой подготовкой к тому феерическому шоу, что его ожидало. И он знал об этом. Потому и пришёл в его спальню — он был готов поплатиться, чтобы получить наслаждение. Он пришёл к своему начальнику, чтобы выполнять его приказы. Губы Намджуна были такими мягкими, пухлыми, сочными, будто спелый, запретный фрукт, и Джин ещё никогда не испытывал подобного желания вкусить его и наслаждаться его соком. Военный закусывал его губы, слегка вытягивая их, и Джин поддавался каждому его действию, тая в объятиях и превращаясь в марионетку. Его руки больше не слушались его. Это уже не был обыкновенный поцелуй, потому что случившееся дальше было очевидно каждому. Они потеряли несколько лет и не намерены терять ни секунды. Вот и настал тот момент, которого они оба ждали. Он почувствовал, как руки Намджуна поднимают его в воздух и переносят из балкона в комнату, со скрипом захлопывая дверь — хрупкое стекло дрогнуло, как только они оба оказались запертыми в спальне, пропахшей мёдом и цветами. Джин позволил себе вольность, нашарив пальцами полы рубашки военного, заправленные в штаны, и попытался достать плотно прижатую ткань, пока тот всё ещё сжигал его в длительном поцелуе. Намджун отдавался этому поцелую со всей своей страстью, и сверхчувствительный Джин уже легонько постанывал, когда тот на короткий промежуток отрывался, чтобы сделать вздох, и дразнил его, а эти стоны заставили его действовать только напористее. — А вы, Ким Сокджин, не так просты, как кажетесь, — хмыкнул Намджун, чувствуя, как полы его рубашки проходят вверх по оголяющемуся торсу. — Просто не останавливайся, — взмолился Джин, снова неумело припадая к его губам и прося ещё один поцелуй. Взгляд карих глаз затуманился, и на бледном лбу проступили первые капельки пота. Сокджин томно вздыхал, вскидывая голову вверх, и острый кадык проступал из-под воротника, просясь на укус. Намджун вскинул брови. — О, ты даже не представляешь, на что согласился. И припал к нему, обвивая его шею длинными широкими ладонями, пробирая пальцами сквозь мягкие волосы, чтобы растрепать их на затылке. Локоны встрепенулись, прикрыв лоб и упав на глаза, и когда Намджун в очередной раз оторвался, то увидел, каким разгорячённым тот выглядит с волосами, раскиданными по лицу, чуть мокрому и… такому соблазнительному. Чего же он тогда ждёт, раз это сокровище наконец оказалось в его руках? И он вновь поднял его в воздух, подхватив под бёдра, а ноги обвив вокруг своей спины. Тот покорно поддался, принимая его поцелуи. Вскоре Намджун оторвался от губ, плавно переходя к подбородку и шее и, оставляя красные отметины, впивался в кожу, будто хотел выпить всю его кровь. Острый кадык начинал сводить его с ума. На все движения невинный Джин отвечал одними лишь стонами — такими тихими, постыдными, и это подстрекало Намджуна на большие преступления, чем он запланировал на сегодняшний вечер. Он уже спал с девственниками, и от каждого из них слышал эти призывы похоти, но ни от кого они не исходили так ярко, так чувственно, как от самого Джина, будто тот копил всю свою страсть до этого момента. Он кинул Сокджина на постель, смотря, как тот резко опускается на мягкую простынь и лежит, полностью готовый принять Намджуна. Его тело облегала полупрозрачная рубашка, отчего проглядывался каждый незащищённый участок кожи. Эта кожа на сегодняшнюю ночь принадлежит исключительно Намджуну. Его руки были закинуты вверх, приподнимая рубашку, и в лунном свете блестели оголённые участки его нетронутого девственного тела. Джин чуть приоткрыл глаза, пытаясь понять, почему Намджун остановился, но этого пущенного в сторону военного взгляда, наполненного искренней просьбой, хватило, чтобы тот вернулся к своим действиям, буквально падая на Сокджина. Этим вечером они напьются друг другом до изнеможения. Он сорвал с него рубашку, пуговица за пуговицей расстёгивая её, а затем содрал рукава, обнажая широкие плечи. Намджун опускался всё ниже, переходя на ключицы, острые, выпирающие из-под кожи, словно два ножа, и одарил их поцелуем, ласково и медленно проведя языком, будто ждал, пока Сокджин издаст следующий стон. Он дразнил его, не переходя к дальнейшим действиям, чтобы вовсю показать свою мощь. Он хотел, чтобы то, что началось между ними, продолжалось целую ночь. Та волшебная любовь, которую они готовились зачать, страстным стоном сорвалась с их губ, обозначив сладкую ночь. Рубашка Джина улетела в сторону, драпировкой опустившись на пол, с лёгким шорохом прошелестя по деревянному покрытию, и Сокджин тут же принялся за активные действия. Быстро нащупав пуговицы рубашки Намджуна, он принялся расстёгивать их, хотя в полной темноте и при таком уровне возбуждения, что просто разрывал его на части, сделать это было практически невозможно. Две верхние уже были раскрыты, и, ухватившись за третью, Джин попытался просунуть её сквозь дырку, но его успехи окончились провалом. — Сокджин, и какой из тебя только любовник? — вздохнул Намджун, а затем, оторвавшись, с силой разорвал на себе ткань, и пуговицы отскочили по углам, стуча о пол подобно дождевым каплям, прыгающим по мостовой. — Признайся, ты всегда мечтал расстегнуть военную форму, не так ли? Перед Сокджином предстало крупное, накачанное тело: кубики пресса блистали в тусклом отсвете луны, а выпирающие на руках мышцы так и пульсировали от интенсивного прилива крови. Сокджин на мгновение залюбовался оголённым торсом, едва не пуская слюну от шедевральности божественного сложения, а затем посмотрел Намджуну прямо в глаза. Тот упёр руки в бока, красуясь перед Джином, будто спрашивая его оценку. Бёдра Сокджина уже горели в изнеможении, заставляя его биться в лихорадке. — Хватит болтать, — приказал Джин, поднимаясь ближе к нему, ухватывая за шею и притягивая ниже. — Я пришёл сюда переспать с тобой, а не разводить демагогии. Намджун, опешив от подобной фразы, тут же понял намёк, нажимая на плечи Джина, вновь роняя его на постель. — Ты готов, оппа? — самодовольно хмыкнул он, расстёгивая ремень на брюках Джина и попутно лаская языком его шею, пока тот легко извивался в его прикосновениях и ожидал дальнейших действий. А Намджун успел схитрить, припомнив случай, когда однажды назвал его оппой, вогнав его в краску. — Неужели?.. — прошептал Джин, прикрывая глаза от наслаждения. Кожаный ремень отлетел в сторону, громко звякнув о деревянную поверхность шкафа. — Ты был слишком пьян… — с выдохом простонал он, инстинктивно приподнимая бёдра. — Я запомнил всё, что было связано с тобой, — произнёс Намджун с ухмылкой, пропуская шаловливые руки в брюки. — Скажешь, если будет слишком больно. Да начнётся представление. Джин даже не раскрыл глаз, лишь покорно лёжа на постели и сминая простыни, пытаясь перетерпеть ещё немного, чтобы не закончить с этим слишком рано. — Просто начинай, — прохрипел он, нервно сглатывая слюну. — Ты всегда так долго разогреваешься? Теперь понятно, почему никто не спит с тобой по второму разу. Намджун вновь улыбнулся, наклоняясь и обдавая ухо Джина разгорчённым дыханием. Он продолжал стягивать его штаны, чувствуя горячие крепкие бёдра. Джин учащённо дышал, и его оголённая грудь быстро вздымалась и опускалась, призывая военного к действиям. — Я дразню тебя, — прошептал Намджун ему на ухо, закусывая мочку. Джин вновь не удержался от стона, чем только тешил самолюбие партнёра. Затем вновь закусил кожу на шее, оставляя отметины. Он готов был ласкать его тело всю жизнь, застряв с ним в одном мгновении. Намджун потянулся к острым соскам Сокджина, закусывая горошины, отчего тот в очередной раз простонал, слегка выгибая спину. Джин больше не мог ждать. Инстинктивно он потянулся к брюкам Намджуна, расстёгивая крепкую пуговицу. — Осторожнее, — прошептал тот на ухо, — а то у меня швы разойдутся. — Это не самая романтичная вещь, которую ты мог сказать, — вздохнул Джин. — Прошу тебя, помолчи ты хоть немного. И, слегка приподнявшись, он схватил его сзади за голову, припадая в крепком поцелуе, чтобы заткнуть Намджуна, иначе они бы никогда не перешли к делу. Намджун присел на колени, притягивая к себе Сокджина. Длинными пальцами он водил по спине, чувствуя выпирающие лопатки. Впервые в жизни он трогал оголённые широкие плечи, сводившие его с ума последние несколько лет. Он попытался стянуть брюки: Джин помог ему, ловкими движениями ведя штаны вниз, а затем на секунду оторвался от поцелуя, чтобы увидеть, как бежевая ткань улетела в сторону, задевая очередной комод. Они остались без одежды, полностью предоставленные друг другу — теперь было нечего скрывать. — Давно я мечтал посмотреть на тебя голого, — хмыкнул Намджун, но Джин не позволил ему разглагольствовать дальше, снова прижавшись к нему губами. На большее он пока что не был способен. Впрочем, впереди у него — долгие годы учёбы и практики с самым сексуальным учителем на свете. Намджун вновь опрокинул его на простыни, смотря, как плавно опускается голое тело, готовое принять его ласки, на кровать, на его кровать, что до сих пор не принимала ни одного чужака. Впрочем, она всегда ждала только одного человека. Он схватил его крепкие упругие бёдра и вошёл в него резко, без предупреждения, заставив Джина издать громкий стон от боли и наслаждения одновременно. Сокджин принимал его быстро, горячо, с желанием и охотой, выгибая спину и выпячивая бёдра, и подкреплял свою страсть стонами, что разлетались по комнате гулким эхом. Намджун готов был признаться, что никогда в жизни не слышал ничего более приятного. А затем он поднял правую руку и нашарил ею в темноте ладонь Намджуна. Тот сплёл свои пальцы с его, лишь взглянув в полные мольбы глаза. Крохотные слезинки заискрились в уголках карих глаз, и Намджун опустился ниже, поцелуем смахивая капли с лица, а затем ласково целуя его раскрасневшиеся губы, слыша, как громкие стоны превращаются в тихие содрогания в ночной тьме. — Если тебе больно, мы можем остановиться. Джин лишь крепче сжал его руку, выдыхая, а затем, выгибая шею, прошептал: — Никогда.

***

Выдохнув, Намджун упал рядом с Джином, чувствуя, как вздымаются вверх шелковые простыни, и улыбнулся, глядя на молодого мужчину, что чуть закрыл глаза от послевкусия наслаждения, которое ему только что подарил страстный военный.  — Здорово, правда? — прошептал Намджун, протягивая пальцы к темно-каштановым волосам Джина, чтобы накрутить локоны на палец и рассмотреть, как причудливо они блестят в тусклом пересвете луны. Джин медленно кивнул головой. — И почему мы не делали этого раньше? — задал он вопрос в пустоту, чуть прикрывая глаза. Джин, улыбнувшись, и протянул руки вверх, огибая длинными пальцами шею Намджуна. Его лицо озарила теплая, мягкая улыбка, и карие глаза слегка зажмурились от счастья.  — Как же я люблю тебя, — прошептал Намджун, гладя тёмные, чуть взлохмаченные волосы, что прикрывали глаза и лоб. — И я, — ответил Джин, даже не подозревая, что эта фраза дастся ему не только без труда, но и с огромным воодушевлением. — И я люблю тебя, Намджун. Улыбка от услышанной реплики вызвала глубокие ямочки на щеках военного. В ночной тьме было едва заметно, какой яркой краской налилось его лицо. — Вот это да, — хихикнул Джин, погладив щёку Намджуна тыльной стороной ладони. — Я заставил самого горделивого военного краснеть. Бывало ли такое? — Помолчи, — смущенно улыбнулся Намджун, проводя указательным пальцем по губам Джина, а затем упал рядом с ним набок, вытягивая руки вверх. Сокджин ярко улыбался, не веря вовсе, что они наконец сблизились. То, что он испытал пару минут назад, было чистым блаженством, и он не хотел избавляться от этого чувства никогда. Кажется, он нашел идеальный наркотик для себя.  — Мы расскажем Тэхену? — тут же вспомнил он, слегка вздрогнув. — Не могу поверить, что ты в первую очередь думаешь о ребенке, — проговорил Намджун возмущенным тоном.  — Но он должен знать, — благосклонно улыбнулся Джин, вспоминая, где и с кем сейчас находится сам король. — Было бы нечестно скрывать это от него. И если честно, я даже не хочу этого скрывать, Намджун. Тот хмыкнул, не говоря ничего в ответ. Задумчивая ухмылка тронула его пухлые розовые губы. — Значит, мы теперь вместе? — уточнил Намджун. — Разве можно в этом сомневаться, — вздохнул Джин, целуя его.  И этот поцелуй прорезал ночную тьму, скрепив любовь, зачатую двумя сердцами, что искали друг друга тысячу лет и наконец нашли в этом бесконечном хаосе.