Save Me

Прежде чем выйти из комнаты, Чонгук бросил короткий взгляд в высокое зеркало, но не заметил, как прицепился взглядом к собственному отражению, будто и вовсе не узнавал себя. Неужели это и вправду его чуть заспанные карте глаза, казавшиеся куда больше, чем он себе представлял? Неужели это были его темные волосы, разделённые косым пробором и прикрывающие лоб пышной челкой, разделённой посередине, будто создававшей изображение в виде сердца? Неужели это по-настоящему была его кожа, бледная, словно фарфоровая, тонкая, что проглядывались хрупкие голубые вены? Господи, да неужели это была поистине его жизнь, которой суждено прерваться на следующий день?  — Чонгук? — из-за двери, ведущей в ванную, послышался низкий голос Тэхёна. — Ты готов? Чонгук чувствовал себя растерянным, будто побитым. Мысли терялись, не в силах собраться в единый паззл — казалось, у частичек этой мозаики разные края, не позволявшие соединиться в целую картину. Мозг изнутри заполонял туман, и даже если Чонгук твёрдо знал, что ему необходимо выполнить определённое дело, он откладывал его как можно дольше, пытаясь сосредоточиться или вовсе глядя в пустую стену, пока опьяненный взгляд блуждал по таинственным узорам отлуплявшейся штукатурки. Не то чтобы он боялся завтрашнего дня. Наоборот, он даже не осознавал, какую опасность представляет последующее событие. Ощущение знакомое: до выпускных экзаменов Чонгук, конечно, не дошёл, однако с контрольными тестами встречался. Не подготовленный, он шёл в класс совершенно спокойный, скорее, даже отстранённый, и в глазах пелена, а голоса вокруг смазанные и нечеткие, будто он попал в сумерки, где, даже напрягая глаза, ничего не разглядеть, как ни старайся. Он не воспринимал реальность всерьёз, блуждая по закромам сознания и пытаясь выдать надежды за действительность, не представляя, как больно потом придётся оттирать пролившуюся кровь с разбитых осколков своей души и натыкаться на острые углы этого покоцанного зеркала, которое давно бы прикрыть плотной шторой, но оно нагло отражало опущенные вниз уголки глаз и губ Чонгука, словно говоря ему: «Ты знал обо всем, но не старался мыслить трезво, так? Теперь, жалея о том, как бездарно потратил двадцать один год, ты пытаешься прожить все свои сожаления за месяц, однако и он завтра кончится. Теперь же, если ты не погибнешь, то проведёшь остатки своих дней в обнимку с алкоголем, лишь бы заглушить боль от несчастливого расставания и убивая все свои мечты, зная наперёд, что им не суждено исполниться: лень одолеет тебя и не позволит подняться с колен, чтобы посмотреть снизу вверх на звёзды. У тебя останется единственная мечта. Убить себя, чтобы воссоединиться с Ним, даже если после смерти жизнь закончится. Ты безмерный эгоист, Чонгук, и всегда им был. Что хуже всего — ты даже не хочешь бороться с собой, чтобы сделать жизнь любящих тебя людей легче. Да ты вообще хоть когда-нибудь любил жизнь?!» И Чонгук отворачивался от зеркала, не желая больше слушать внутренний голос, что растекался по венам вместо крови, тяжело глотая и выдыхая, лишь бы вымучить из себя улыбку и предстать непринужденным перед Тэхёном, которому сегодня необходима поддержка. Намджун и Джин старались не трогать их, старались сделать вид, будто забыли про переломный завтрашний день, хотя в их коротких переглядках просматривалось то самое неподдельное волнение. Переживали все. Тэхён и Чонгук за свои жизни и внезапную потерю чудесной взаимной любви, Намджун и Джин — скорее за Тэхёна, ведь с тем, что в один день он погибнет, они смирились за несколько лет, но никто не застраховал его от тяжелого разрыва с Чонгуком, подарившем ему новый смысл для существования. А Хосок обливал сердце кровью, издалека смотря, как его брат, опечаленный, убитый собственным горем, кое-как передвигается на ватных ногах, пытаясь сохранить в себе силы продержаться хотя бы несколько часов, и хён совершенно ничего не мог сделать, чтобы уменьшить его боль. Стоя на балконе ранее ночью, он смотрел на высокие жестокие звёзды, равнодушные, холодные, такие… отстранённые, будто они здесь ни при чем… Он стоял, прислушиваясь к тихому шуму прилива, и молился, чтобы Избранным оказался именно он. Так же, как молился Намджун. Так же, как молился Сокджин. Так же, как молился Тэхён. Так же, как молился Чонгук.  Они все хотели оказаться Избранным, лишь бы уменьшить боль людей, кому было предназначено спасти планету волей Судьбы.  — Да… — тихо прошептал Чонгук, застегивая рубашку на верхние пуговицы. — Я уже иду… — он нервно сглотнул слюну и посмотрел на своё отражение. Вот как жестоко с ним игралась Вселенная. Он все годы повторял, как сильно жаждет смерти, а сейчас понимал, до какой степени полюбил жизнь. Жизнь — цветущую, играющую яркими солнечными бликами, пахнущую весной и свободой. Жизнь — под каплями проливного дождя, струями холодного ветра, грохочущими грозами, ослепляющими ударами молнии. Жизнь — рядом с Тэхёном. Рядом с его улыбкой. Прикосновениями. Влюблённым взглядом ореховых глаз, неумелыми касаниями бледных пальцев, долгими ночными разговорами под белоснежными простынями, плавно переходящими во что-то более интимное, мечтами, разделёнными на двоих, и никогда, никогда, совершенно никогда разговорами о будущем. Будущее — жестокое. А они живут в настоящем. Чонгук полюбил Тэхёна. Тэхён стал аналогом жизни. Простая арифметика, не правда ли? Если А любит В, а В равно С, значит, А любит С. Вот только С без В и не С вовсе. А так — всего лишь буква, не имеющая души. Не имеющая смысла. Да вообще ничего не имеющая. Даже звука у неё не было без В. Этого загадочного хриплого баритона, что так часто шептал заветные фразы ему на ухо. Чонгук потряс головой, выбрасывая из головы бредовые мысли. Кажется, он уже совсем с ума сходит. Осталось только сохранить себя в подобном состоянии до завтрашнего дня, чтобы в забвении и туманной дымке не заметить, как все произойдёт.Может быть, это и к лучшему. Может быть, сама Судьба велела ему не целовать Тэхёна, когда их прервали в бальном зале. Будто она говорила, мол, не ведись на это, не совершай ошибку — я даю тебе шанс все исправить. Но Чонгук по своей натуре бунтарь. Судьба, видимо, забыла, что он преступник.Как, оказывается, иронично — за всю жизнь он, повинный в кражах и мелком хулиганстве, никого не убил, чтобы теперь убить себя. — Пойдём скорее, — вновь послышался голос Тэхёна, готового к выходу. — Остальные нас уже заждались. И, тяжело вздохнув, Чонгук попрощался с собственным отражением, накрыв зеркало плотной занавесью. Давно пора это сделать. Давно пора… попрощаться с самим собой. Он хлопнул дверью, ведущую в спальню, и натянуто улыбнулся Тэхёну, может быть, даже слишком противоестественно.  — Ты в порядке? — тот изумленно вскинул брови. — Чего так улыбаешься, а? Но Чонгук лишь выдохнул, глотая предательские слезы, и провёл пальцами по волосам, приглаживая непослушные локоны. — Просто хотел сказать, что люблю тебя, Ким Тэхён. Я люблю вас, Ваше Величество. И никогда об этом не пожалею.

***

Они отправились домой, лишь только небо озарилось плавными лиловыми лучами рассвета, а желтый полукруг показался над горизонтом, отражаясь миллионами вытянутых полос на ряби воды. Эти несколько дней пролетели, наверное, даже быстрее, чем целый месяц, и отчего только? Неужели от осознания, пусть неохотного, пусть наполненного отрицанием и гневом, что совсем скоро счастье в этой жизни кончится? — Смотри, — воскликнул Тэхён, указывая рукой за окно, когда они проезжали мимо кромки воды, — приглядись! Что ты видишь? Чонгук с интересом поднял взгляд вверх и встретился с небосводом, раскинутым на многие километры вперёд. Окрашенный в персиковый и лазурный, он блистал, отражаясь в океане, и только тогда Чон понял, отчего исходит само мерцание. Конечно же, от звёзд, усыпанных на светлом полотне подобно драгоценным камням на мантии Тэхёна. Прямо над головой у них сияла самая крупная, заметная звезда, назойливо сверкая и бросая блики на прозрачную воду, словно привлекала к себе внимание. — Это же она, да? — наперёд зная ответ, спросил Чонгук, грустно усмехаясь. — Звезда, под которой мы родились. Ей осталось несколько часов — и тогда она взойдёт в зенит.  — Ей требуется на это двадцать один год? — удивился Чонгук.  — Многие вещи делаются не слишком быстро, — пространственно ответил Тэхён, облизывая пересохшие губы и в тревоге посматривая на парня. — А некоторые, — он нервно сглотнул слюну, сжимая губы, — а некоторые — чересчур быстро. 

***

Путь ко дворцу лежал через лесистую местность, вернее, через широкие тропинки с выкорчеванными из почвы пнями, где каждый метр колеса встречали ямы и ухабы, кое-как превращенные в асфальт. Изредка здесь попадались населенные пункты — крохотные деревни шириной в пару улиц, по которым не спеша шагали уставшие жители, неся в руках несуразно громоздкие коробки и оглядываясь на чёрный лимузин, так сильно контрастирующий с простой обстановкой посёлка, где крыши домов протекали от постоянного ливня, а стены так и косились набекрень от порывов ураганного ветра. С ужасом оглядывая катастрофическое положение деревни, Тэхён лишь вздыхал, понимая, в какой роскоши живет сам и в какой грязи утопают его подданные. И пока они проезжали мимо очередных домов, в окнах которых виднелись изможденные лица, он прокручивал в голове одну и ту же фразу. «Моим последним приказом будет потратить все сбережения дворца на благоустройство королевства». А Хосок в это время думал о другом. Усиленно напрягая память, он высчитывал, в каком месте может находиться его с Чонгуком родное гнездышко.  — Джин? — произнёс он на половине пути. — Карта королевства сильно поменялась за эти годы?  Тот, подумав, покачал головой, дополнив свой жест коротким — А что?. — Чонгук говорил мне, что хочет посмотреть на дом, где жили я и наша мама до его рождения. Можно ли хоть на пару минут выпустить нас? По меньшей мере, это может быть его последним желанием.Джин тяжело вздохнул, не считая хорошей идеей подвергать опасности Чонгука, но последние слова Хосока счёл весомым аргументом.  — Я отправлю с вами Намджуна, чтобы вы осмотрели дом, — неохотно проговорил он. — Но недолго, хорошо? Максимум полчаса. У нас ещё миллион дел во дворце. И советник попросил водителя остановить автомобиль у деревни, в которой они с Хосоком родились и выросли, прямо в нескольких километрах от университета, своим роскошным фасадом проглядывавшегося сквозь голые поломанные ветви. Затем он открыл двери, и воодушевленные Хосок с Чонгуком дёрнулись вперёд, будто их спустили с ручника, словно собаки, вырвавшиеся на прогулку из душного дома, а позёр Намджун самоуверенной походкой отправился следом, тихо напевая себе под нос надоедливую мелодию, как молодой папка, отправившийся на прогулку с детишками. Их дом стоял на окраине, плотно прижатый к другим таким же одноэтажным домам, только в отличие от них из окон этого давно не горел свет, а призраки голосов и детского смеха плавно окутали каменные стены, превратив спертый воздух в плотную пелену воспоминаний, и прошлое усердно не позволяло зданию освободиться от навязчивых образов, круживших возле выломанных окон с обшарпанными подоконниками, у неплотно запертой двери, что от сырости и дождя давно завела щели, у покосившейся крыши, промокающей в сильный ливень. Этот дом словно застрял навеки в собственных воспоминаниях, все ещё слыша два голоса — не по годам взрослой девушки и громкого веселого мальчика, живших в гармонии и счастье, пока судьба не подбросила им третьего. Хосок остановился в нескольких метрах от входа, пробегая глазами по каменному фасаду. Картины из детства тут же заполонили собой мысли, и сердце бешено заколотилось, как только он возобновил в памяти образы из далекого прошлого. Эта дверь, эта тропинка, даже эти глиняные горшки на подоконниках с прогнившей почвой и погубленными растениями даже обычным запахом напоминали ему о детских годах, и он прикрывал глаза, вдыхая знакомый аромат, ибо желал ощутить себя там, далеко от проблем, в родном доме, где даже не подозревал, с какой жестокой игрой судьбы ему предстоит столкнуться. Чонгук стоял рядом. Стоял, не смея даже шелохнуться, дабы не помешать Хосоку прочувствовать ностальгию. Чуть косясь на хёна, парень нервно сглотнул слюну и плотно сжал губы, будто старался не выдать ни единого звука. Он осматривал этот дом, будто тайную сокровищницу, к которой он не имеет права быть причастным. Завидев легкую улыбку на лице старшего брата, Чонгук понял, что здание для него не просто изваяние из камня и стекла. Для него оно было драгоценным. Настоящим. Тем, что у Чонгука никогда не было. Может быть, ещё немного — и у Хосока на его вечно улыбающихся глазах выступят ностальгические слёзы. Чонгук поспешно отвернулся, дабы не смущать хёна. Они словно находились в музее, исследуя военные артефакты, и Чонгук был обыкновенным школьником, отправившимся на экскурсию и встретившим в одном зале ветерана. Хосок с надрывной храбростью продолжал смотреть на место, где ему посчастливилось вырасти, словно на оружие, которым когда-то защищался в битве, чтобы продлить жизнь и свободу своим близким. А Чонгук… Чонгук всего лишь с неподдельным интересом изучал здание, понимая, что ему никогда столь тесно не сблизиться с его историей. И одновременно сожалея, что у него, в принципе, даже нет места, где могла быть заключена его душа. Сожалея, что он прожил эту жизнь чересчур просто, не прикипев душой ни к единой вещи.Лишь к единому человеку, и вот чем для него это оборачивается.Но, отбросив эти мысли, Чонгук вновь сглотнул и направился вперёд, облизывая пересохшую губу и закусывая щеку изнутри, будто это помогало ему справиться с напряжением. Он несмело сделал первый шаг, рассматривая здание: то, хоть и разваливалось, пока камни, словно скалы, выдувал ветер, все ещё оставалось богатым, наполненным особой историей. Давно ли он здесь стоит? Кто был первым владельцем? Как он перешёл их матери? И сохранилась ли в нем душа, та таинственная, сакральная пелена, державшая все секреты и тайны семьи? Чонгук осторожно протянул руку вперёд, касаясь каменного выступа. Стена на ощупь была холодной и скорее отталкивающей, будто древний дом не принимал внутрь человека, разрушившего счастье живших здесь до него людей. В остальном постройка не отличалась от остальных домов: такая же бордовая черепица на крыше, дверь, раскрывающаяся внутрь, серые каменные стены и узкий навес над крыльцом, защищающий ступени от дождевых капель. Продолжая исследовать пальцем поверхность стен, Чонгук перебирался к деревянным перилам, а там — к подоконникам, от поверхности которых отваливалась штукатурка. Затаив дыхание, он смог-таки раскрыть дверь, замок которой давно сгнил и сломался, и, не скрывая искреннего любопытства, прошёл внутрь. — Удивительно, — прошептал Хосок на выдохе, — за двадцать один год его никто не выкупил.  На него было страшно смотреть: он не дышал, не моргал, даже не двигался, будто его парализовало. В безмолвном почтении хён боязливо смотрел на место, в котором вырос, и нервно сглатывал, а ноги и руки беспрестанно тряслись.  Чонгук взглянул на него с порога, выдавливая успокаивающую улыбку.  — Хён, здесь нет ничего страшного. Пойдём, у нас и так мало времени, — напомнил он. Последние несколько дней сочетание «мало времени» приобрело для Чонгука иной смысл — куда более серьёзный, и он научился ценить каждую секунду. Хосок на ватных ногах проследовал за ним, и оба скрылись за тяжелой дверью. Хосок до сих пор помнил: при входе находилась кухня, и каждый раз, как он выбегал гулять, домой его тянул нежный ягодный аромат сладостей, что мама успела приготовить к ужину. Затем следовала уборная, а напротив — гостиная, в которой они проводили долгие вечера, вдвоём читая интересную книжку. Время заходило за полночь, но они все никак не могли сомкнуть глаз, пока пальцы не оказывались на последней корочке, а затем около часа они обсуждали сюжет, строили воздушные замки и оказывались в чудесном воображаемом мире, где были ещё счастливее, хотя это уже практически невозможно. Рядом находились две крохотные спальни, но сейчас они были плотно закрыты серыми дверями. Хосок осмотрел помещение, узнавая обстановку и даже запах из самого детства. Мебель была покрыта толстыми слоями пыли, кое-где даже проглядывались нити паутины. Хён смахнул кусок грязи со стола, где когда-то завтракал вместе с мамой, обошёл взглядом старую плоту и шкафы, где хранили сладости и так называемую «вредную» еду, которую Хосоку позволяли раз в месяц. Чонгук остановился посреди коридора, подняв голову и попытавшись запечатлеть каждый метр гостиной, понимая, что больше шанса может и не быть. Там, у книжной полки, в ряд стояли фотографии. Парень тут же прошёлся пальцами по деревянным рамкам, смахивая пыль, и его взору предстали изображения высокой женщины с длинными чёрными волосами, мягко обволакивающими её худощавое телосложение, и на руках она держала постепенно взрослеющего ребёнка, улыбающегося, указывающего рукой на явно заинтересовавший его предмет. Чонгук не смог сдержать улыбки, замечая неподдельное сходство матери с сыном: такие же очерченные скулы и блестящие глаза, широкий нос и выглядывающие из-под прядей ушки. Но парень тут же грустно усмехнулся, понимая, что перенял слишком мало черт от мамы — видимо, он больше пошёл в отца. Это снова натолкнуло его на назойливые мысли о том, что он вряд ли когда-нибудь станет настоящей частью семьи Чон. Куда уж ему — если бы не он, может быть, мама до сих пор была бы жива. Почему Хосок все ещё его не ненавидел?..  — Как её звали? — поинтересовался Чонгук. В Корее они редко её вспоминали. — Чон Джиён, — надрывно произнёс Хосок, останавливаясь возле брата и кладя подбородок ему на плечо. — Она была самой добросердечной женщиной в нашей деревне. К ней всегда обращались за помощью. Я помню, у нас часто бывали гости — у такого человека, как Чон Джиён, конечно же, были друзья. Её называли солнечным светом.  — А я… погубил её, — Чонгук плотно сжал губы, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы и горло сгорает в агонии.  — Не вини себя, — Хосок плотно прижался к его спине грудью, обнимая за талию. — Ты её сын, и это повод для гордости. А все остальное… Все остальное было предусмотрено судьбой.  Чонгук смахнул слезу, игнорируя слова хёна. — И ей никто не помогал воспитывать тебя? Отца не было?.. Или… второй матери? — предположил он.  — Никого, — ответил Хосок. — Про отца я ни разу не слышал за свою жизнь. Я даже не знаю, один ли у нас с тобой отец или нет. Думаю, если мама не рассказывала мне этого, это не так уж и важно, правда? — хмыкнул он, пытаясь справиться с душащими горло слезами. Ещё немного — и они оба устроят здесь потоп. — Не хочешь осмотреть спальни? В тот момент в дом зашёл Намджун, слегка посвистывая от скуки. Видимо, он предпочёл бы хорошенько выспаться вместо того чтобы следить за братьями. Он опустился на один из стульев, у которого уже ломалась ножка, и с грохотом упал, привлекая внимание разгневанного Хосока. Его строгий, презренный взгляд так и говорил: «Как ты посмел прикоснуться своими грязными руками к священному предмету?» Чонгук же в этот момент проследовал в спальню матери, раскрывая скрипучую дверь. Здесь пахло сыростью и грязью, как и в других комнатах, но, смотря на нежно-фиолетовую краску на стенах, развешенные картины с изображениями цветов и моря, крохотные деревянные шкатулки с украшениями, Чонгук чувствовал, что раньше здесь стоял аромат ягод и выпечки, и он тут же сильнее вдохнул, пытаясь отыскать эту гармонию. Сбоку от него находились полки с книгами: разношерстные корешки, хоть и покрылись пылью, сверкали позолотистым тиснением, и тусклые солнечные лучи выхватывали из темноты обрывки слов. Несколько вырванных из обложек листов лежали рядом со стеллажом, но один из них оказался ближе к центру комнаты, и полоска света, подобно прожектору, выделяла его в этом полумраке, наверное, чтобы Чонгук заметил его сразу. И вздрогнул, когда увидел надпись на конверте.«Чон Чонгуку. От Чон Джиён.» Затаив дыхание, он приподнял с пола конверт, слыша, как из гостиной доносятся крики Хосока и Намджуна (первый обвинял второго в халатном обращении с чужим имуществом и клялся на чем свет стоит пожаловаться Сокджину, так что военный на целую неделю превратится в пассива), но Чонгук отключил слух, чтобы медленно и вдумчиво вчитаться в каждое слово, что приготовила для него мама. Интересно, когда только она это написала? Неужели до самих родов? Получается, и имя она выбрала для сына заранее? Дрожащими руками он раскрыл конверт, глотая застоявшуюся в горле слюну, и, чувствуя, как слезы капля за каплей собираются в уголках глаз, вытащил крохотный лист бумаги — чуть пожухлый, пожелтевший, сырой, так что чернила расплылись по полотну, но слова все ещё можно было разобрать.

«Дорогой Чонгук, Я не знаю, в каком возрасте ты откроешь это письмо, но сколько бы лет тебе ни было, знай: я всегда любила, люблю и буду любить тебя, и только тебе я пишу своё последнее письмо, надеясь, что ты услышишь мой голос, что стремится к тебе издалека, через плотную пелёнку воспоминаний не одного десятка лет. Это письмо не предназначено для глаз посторонних. Более того, я бы хотела, чтобы о нем не знал даже Хосок. Поэтому, прошу, прочитай его в одиночестве.»

Чонгук обернулся, прислушиваясь к звукам, доносящимся из гостиной. Ссора Хосока и Намджуна, видимо, зашла слишком далеко, раз они так громко кричали, что раскрылась входная дверь и внутрь вбежал Джин, лающий на них своим высоким пронзительным голосом. Значит, Чонгук абсолютно точно находится в гордом и желанном спокойствии. 

«Я оставила для тебя подарок. Ты ведь всегда хотел сродниться со мной, понимая, что больше меня не увидишь, так ведь? Я хотела защитить тебя от судьбы Избранного, но мне не удалось осуществить свой план, ты прости меня, дорогой: я всегда хотела лучшего для тебя. Мой подарок остался на заднем дворе. Прямо под моим окном я припасла незаметную коробку — но я уверена, что ты её отыщешь. Там ты найдёшь чуть больше воспоминаний обо мне и Хосоке. Даже если тебе останется один день, посмотри их. И обратись ко мне — мысленно, знай: я всегда отвечу. Твоя мама, Чон Джиён.»

Смахнув слезу, ручейком покатившуюся по правой щеке, Чонгук перечитал письмо ещё несколько раз, вчитываясь, откладывая на подкорке памяти каждое слово, заранее зная, что выучит его наизусть. И тогда, бережно относясь к собственному времени, направился вперёд, к окну, и в голове звучал голос его матери, который он никогда не слышал. Отчего-то ему казалось, что голос этот не слишком высок и не слишком низок — он просто тёплый и нежный, как горячий чай, спасающий от простуды. Глаза застилала пелена слез, но он, спрятав письмо в карман, продолжал идти, и, перебравшись через скрипучую кровать к окну, с подоконника, остерегаясь рассыпанных по дереву осколков, спрыгнул на улицу, оглядываясь по сторонам.Он опустился ниже, выискивая взглядом приготовленный мамой подарок. На коленях он присел на сырую землю, чувствуя, как намокают его шорты, и, вытянув руки, оперся руками о стены. Дышать становилось все труднее, а смотреть в пол и отыскивать какое-то послание становилось невыносимо — кровь приливала к голове, поднималось давление, и Чонгук просто-напросто падал. Почувствовав тяжелый удар по голове, парень понял, что отсыревшие от времени разводы на каменных стенах станут последним, что он сегодня увидит.