Save Me

Чонгук чувствовал отек в конечностях, все сильнее парализующий его тело клетка за клеткой. Он попытался сглотнуть, чуть приподняв голову, но даже этого не вышло — слюна застряла в горле, и он поперхнулся, пытаясь выровнять дыхание и в панике возводя взгляд на Чимина в поисках поддержки. Тот сидел рядом, на высоком круглом стуле, виновато потупив взгляд. Чонгук лежал на твёрдой кровати, даже не привязанный к железным выступам, ибо в этом не было необходимости: он и так не способен сделать движение. — Почему, Чимин? — жалобно прошептал он, плотно сжимая губы. Даже говорить становилось труднее: язык отнимался, и каждый новый вдох едва наполнял легкие кислородом.  — Прости, Чонгук, — нервно закусывая губы, прошептал он, — я изначально был против этой идеи. Юнги вычислил твоё происхождение. Сказал, что самолично хочет удостовериться, что ты придёшь на алтарь умирать, а не надеяться на судьбу, мол, упустит дворец Избранного — и конец нам всем. Он часто повторял, что при желании изменить свою жизнь учитываются только личные действия отдельного человека. Иными словами, что-то не устраивает — меняй (в нашем случае контролируй) ситуацию сам.  — В жанре настоящего вымышленного злодея, — приложив усилие, хмыкнул Чонгук, вновь попытавшись подвинуться, но тщетно.  — Юнги не злодей, — устало вздохнул Чимин. — Все, чего он хочет, это лишь защитить меня. Сверху послышался неразборчивый шум и глухая какофония двух слившихся голосов. Чонгук на последнем издыхании прислушался: кажется, в дом зашёл Намджун, чтобы обследовать комнаты на предмет наличия в нем спрятанного парня.  — Намджун, — Чонгук попытался прокричать, но горло сдавливала какая-то пелена, и в ротовой полости образовывался пузырь, мешавший произнести звуки, так что он лишь прошептал — и то, сдавленно.  — У тебя не выйдет, — Чимин с сожалением покачал головой. — Юнги накачал тебя усыпляющей микстурой. Она парализует и замедляет речевой процесс. Пока ты не отключишься полностью.  — И что… — промычал Чонгук, в испуге глядя на Чимина. — Что будет… потом? — с придыханием просипел он. Тот пожал плечами. — На следующее утро уже проснёшься. В крайнем случае — мы тебя разбудим. — Но я не могу… поверить, что ты… делаешь это… Глаза начинали закатываться, и далекий свет одиноко мерцающей лампы больно резал по радужке, так что Чонгуку пришлось проморгать, чтобы избавиться от назойливой пелены. Впрочем, он уже чувствовал, как падает в бессрочный сон. — Разве ты… не предан королю?.. Разве ты… не работаешь на Джина?.. Глотательный рефлекс, может, до сих пор работал, только слюни все равно предательски выливались наружу, и Чонгук прикинул, каким, должно быть, жалким он выглядит, обессилено лёжа на железной кровати в незнакомом подвале, преданный людьми, от которых меньше всего этого ожидал. — Прости, Чонгук, — вздохнул Чимин, вероятно, действительно испытывая огромное сожаление. — Но Юнги я люблю больше. И это было последним, что услышал Чонгук перед тем, как провалиться в глубокое забвение.

***

Однажды, когда Тэхён и Чонгук проходили мимо сувенирных лавочек, аккуратно окруживших курортные домики, словно заманивая посетителей разноцветными пестрящими безделушками, король остановился возле одного из многочисленных прилавков, с интересом смотря на изделия из ракушек и сосуды с цветным песком. «Вероятно, краситель», — предположил тогда Чонгук, обнимая Тэхёна за талию и мягко целуя в макушку — прямо в аккуратный пробор, разделявший красные волосы. «Ты заблуждаешься, — ответил Тэхён, вставая к нему вполоборота и крепче прижимаясь спиной к груди. — В нескольких километрах от берега, на дне, где отмершие кораллы и рифы рассыпаются в останках, песок меняет цвет. Его добывают для украшений. Хоть немного окрасить нашу серую жизнь», — вздохнул он, беря ладонь Чонгука в свою и переплетая пальцы. «Тогда почему я ни разу не видел его во дворце?» — поинтересовался тот, оглядывая ценники и до сих пор не понимая, каким образом здесь оценивается валюта. Знать бы, маленькая здесь цена или заоблачная… Ещё лучше — иметь бы хоть монету, чтобы сделать Тэхёну подарок. Пусть у короля есть все, о чем он может пожелать, подарок Чонгука стал бы самым главным богатством измерения. «Напоминание о яркой жизни… — вздохнул Тэхён. — Во дворце, где половина людей сочувственно тебе вздыхает, а вторая — настраивает на скорую погибель, единственный яркий предмет посреди серой атмосферы плесени и выжженной радости станет соблазном как можно раньше спрыгнуть с крыши», — он горько усмехнулся, но глаза его отнюдь не улыбались. «Но разве мы не возьмём что-нибудь? — удивился Чонгук, оглядывая прилавок. — В напоминание о коротком отпуске?» Тэхён хмыкнул. Давай, мол, выбирай. И отчего-то знал заранее, что Чонгук выберет самую нелепую, но милую вещицу, лишь бы заставить короля улыбнуться. «Спорим, я угадаю, на какой сувенир упадёт твой взгляд?» — азартно, игриво прошептал Чонгук. «Ну давай». Чонгук нарочно прижал его спиной к груди посильнее, обхватывая плечи обеими руками, чтобы играть честно и не видеть глаз Тэхёна — искренних, весёлых, чистых. Немного погодя, Чонгук, обойдя любопытным взором товары, остановился у изящного стеклянного цветка, лепестки которого были выкрашены в алый, а шипы и лепесток заполнены зелёным песком. Сувенир не был самым ярким и даже не сильно выделялся на фоне остальных. Но отчего-то глаза Чонгука, игриво поблёскивающие, выбрали его. Даже не думая, словно этот ответ был очевиден. Словно, кроме него, других и не существовало. Парень указал на цветок и тут же почувствовал, как в его объятиях поворачивается Тэхён, изумленно глядя на него снизу вверх, чуть приоткрыв рот. «Как?! — на выдохе произнёс он, жадно глотая воздух. — Ты следил за моим взглядом, да? Ты следил!» Но Чонгук лишь благосклонно, с легкой улыбкой покачал головой, целуя Тэхёна в лоб. «Я просто угадал. Этот цветок напоминает тебя.» Лёгкая мечтательная улыбка тронула уголки губ короля, и выпученные от удивления глаза внезапно мечтательно прикрылись. «Невозможно так просто угадать, — прошептал он. — Ты прочёл мои мысли. Прокрался мне в мозг, да?» «Да, — засмеялся Чонгук — громко, заливисто, — прокрался тебе в мозг». И не только в мозг. В сердце, в душу он прокрался. В каждый орган.  В каждую клеточку тела.  В кровь прокрался, заменив красные тельца своими прикосновениями. В дыхание прокрался, забрав кислород жаркими поцелуями. И в мысли ты прокрался, заменив рассудительную хладнокровную логику абсолютно бредовыми наркотическими фантазиями.  Да ты в жизнь мою прокрался, когда впервые посмотрел на меня. Накричал. Сбежал в истерике, и я подумал: вот он, человек, который меня поймёт. Ведь ты такой же. Точно такой же, как я. Мы с тобой разные, но близнецы: у обоих эта непреодолимая тяга к преступлениям. У тебя — к физическим, у меня — к моральным. У тебя — по отношению к другим. А я повинен в мазохизме. Ты прости, что я оказался так холоден и строг с тобой. Ты пойми, я не привык доверять другим людям. Быть преданным и оказаться преданным, к сожалению, синонимы, и я до острой боли в груди не хочу повторения. Ты пойми, Чонгук, хотя я уверен, труда тебе не составит вновь прочитать мои мысли: я полюбил тебя. Против закона, против времени, против логики. В душе я всегда считал себя бунтарем. Может, мне суждено было родиться рядом с тобой. Представь, какими мы были бы партнерами по преступлению: ты — в рваных джинсах, с баллончиком в одной руке и ножом в другой, я — с красной повязкой вокруг русых волос, скованный наручниками, сбегающий от властей вместе с тобой. Мы могли бы убежать на край света, улыбаясь, смеясь над понятными только нам шутками, и спрятаться под бесконечно лазурным небом. А сейчас нам даже некуда сбегать — мы и так в тупике, попытались вырвать себе тридцать дней счастья. Глупые мы с тобой, Чонгук, и жалкие. Но только я продолжаю улыбаться, зная, что жизнь подарила мне тебя. И завтра снова смогу тебя увидеть. Тэхён открывает глаза и видит перед собой ласковое лицо Чонгука, кроличьи зубки, слегка заметные за розовыми губами. Чувствует его запах — не парфюма, не ароматной ткани, а его, состоящий из пота и, возможно, невыплаканных слёз. Самый сладкий запах в мире. Тянет к нему руку, пытаясь пригладить непослушные тёмные волосы. Но как только касается лёгких локонов, как только чувствует прикосновение томного дыхания на своих пальцах, призрак рассеивается — песчинка за песчинкой улетает со смятых простыней, выбираясь сквозь тонкую щель приоткрытого окна. Чонгука не было рядом. Чонгука с ним не было. Он исчез вчерашним днём, так же раскрошившись в пепел — в его мыслях, конечно же, только отчего-то рассыпалось по осколкам и сердце Тэхёна, вероятно, убежав на поиски Чонгука. Его не было рядом. Лишь его призрак. И мягкое дыхание, окутавшее кожу Тэхёна до крепких мурашек. Чонгук исчез. Возможно, прикрыв глаза и повернувшись обратно, чтобы смять постель острыми лопатками, подумал Тэхён, День Жертвы кончился вчера. Потому что вот так, без Чонгука, он чувствовал себя мёртвым. Я  Влюблён. Одержим. Помешан. Расчленён. Убит. Покалечен. Разнесён. Раскрошен. Оставлен. Нож, соль, спирт — и себе на рану. Цвет — багряный, бордовый, чёрный, все банально, убийственно ясно. Никаких рвавших душу загадок. Очевидно. Азартно опасно.  Выносимо — едва ли, но просто: свысока измеримы судьбы. Резко, быстро, неслышно и кротко: так в любви погибают люди. Плач, улыбка, молитва и слёзы, кровь и пот по стене тонкой струйкой. Исчеркать всю бумагу прозой, когда лирика рвётся наружу.  Пробирает — мурашки под кожей, в крови льются осколки бокала, ты же помнишь касание ночи томным вздохом последнего бала?  Поцелуи твои угасают. Губы в губы шепчу невнятно. С тобой солнце ярче сияет, Но В темноту с тобой падать приятно. Тэхён безжизненно поднял руку и невидящим взглядом уставился в зеркало, заметив за собой и глубокие морщины, исполосовавшие кожу на лбу, вокруг глаз и на щеках. Он был ещё так молод, но тело уже покрывали глубокие шрамы, и как бы он ни пытался уверить себя, что остаётся ещё много лет, когда он поистине способен наслаждаться яркими деньками, ему сделать это не позволяло общество, диктующее какой-то мнимый бред насчёт власти и королевства. Перед глазами — пелена, дыхание спёрто. Где-то глубоко в груди, под рёбрами, и, может, в самом сердце, тяжелой грозовой тучей лежит тревога, не дающее сделать очередной вдох, и тогда нападал приступ кашля, громкого, надрывного, словно сами рыдания. Только плакать — не хотелось. Слезы проблемы не решат. И пресловутые избитые советы дворцовых дилетантов-психологов собрать гнетущие мысли в чёрный ящик и выбросить его куда подальше были не больше, чем бредом, звучавшим из уст людей, которым никогда не суждено пережить то, что смог вынести король. Плакать не хотелось. Хотелось — к Чонгуку. Уткнуться носом ему в грудь, обнять, прижаться. Почувствовать ласковые ладони на своей спине. Почувствовать тепло родного человека. Услышать заветное «Все хорошо. Все кончилось.» И остаться в живых — вместе с ним. А в ушах лишь назойливым белым шумом «Чонгук все ещё не найден» от Намджуна и «Не волнуйтесь, Ваше Величество. Мы сможем выстоять. Я обещаю» от Сокджина. Банальное. Равнодушное. Раздражающее. Да и жив он, конечно, вот только разделить эту жизнь не с кем.  — Ваше Величество, — пролепетала прислуга в три голоса, — мы должны нанести вам макияж и сделать укладку. Вы уже принимали утренний душ? Он кивнул. Лживо, не понимая вопроса. Какой к черту душ? Он принимал только Чонгука.  И они орудовали над ним, понимая, что сегодня в последний раз украсят его красивое лицо слоями искусственной краски, чтобы тот выглядел достойно перед своим народом. Что за несусветная чушь… Марионетка. Вот кем был Тэхён для них. В этом королевстве фарса правителем был любой, кроме него самого, а он лишь исполнял роль униженного подчиненного, кланяющегося в ноги принципам и ожиданиям. Он покорно сидел перед зеркалом, даже не чувствуя, как спутавшиеся волосы больно расчёсывают, будто стараются выдрать с корнями и кожей. Он не чувствовал, как тяжелую диадему водружают на голову и не задумывался, как отправится с ней к алтарю, хотя мысли окажутся куда неподъёмными. Не помнил, во что его одели. Не знал даже, сколько времени. Перед ним призраком оставался образ Чонгука — такого живого, улыбающегося. Ласкового. Тот протягивал вперёд руки, желая заключить Тэхёна в объятия, но тому приходилось только с сожалением качать головой, давая понять, что он в плену у вереницы слуг, совершающих с ним грандиозный ритуал — к чёрту, такой бесполезный и напыщенный. Какой-то макияж, одежда — кто вообще придумал убивать человека в роскошной одежде, когда есть вещи похуже смерти? Сокджин и Намджун были готовы, стоя у выхода из больших дверей. Советник изрезал зал большими шагами, покусывая сжатые в кулаки пальцы от волнения. Намджун тут же осёк его, легко ударив по ладоням. — Не грызи! — прикрикнул он. — Я исправлял тебе осанку, учил тебя правильно ходить, чтобы ты прямо сейчас грыз пальцы? — Намджун, не до этого сейчас… — прошептал Джин, исподлобья глядя на него. — Никаких новостей по поводу Чонгука? Тот виновато покачал головой. — Мы отправили несколько спецотрядов. Разместили объявления о срочном розыске. Никаких новостей или даже слухов из деревни. Мы не помогли полностью рассекречивать информацию о Чонгуке. Если народ узнает, что он может оказаться Избранным, начнутся беспорядки. Всеобщая паника. Видимо, Тэхёну придётся отправиться на алтарь. Сокджин тяжело вздохнул, едва не падая в обморок. — И сколько у нас исходов? Вариантов развития событий? — он подошёл вплотную к военному, с силой хватая того за ворот рубашки и с надеждой заглядывая в печальные карие глаза. Джин прижался к его груди, слушая учащённое сердцебиение. Они оба сейчас находились на грани истерики, но прикосновения друг друга замедляли приступ паники. — Сколько, Намджун? Тот обнял его за широкие плечи, слегка похлопывая по спине и покачивая, словно маленького ребёнка. — Первый — положительный: Чонгук находится. Не хотел произносить это вслух, но я в тайне надеюсь, что Избранным окажется он. Второй — менее утешительный: Тэхён приносит себя в жертву, и Измерение перерождается. Ты становишься королём, и нам вдвоём придётся управлять королевством, тщательно подыскивая наследника из других представителей династии. Третий: самый худший — Чонгук оказывается Избранным, но не отыскивается, и вся планета погибает. Послышался короткий всхлип Сокджина. Крохотные капли оросили карман на рубашке Намджуна. Военный утешительно поцеловал его в макушку, сам пытаясь сдержаться. — Всё обойдётся, — прошептал он. — Вот увидишь. Мы всегда были к этому готовы. В конце концов — ведь мы с тобой вместе, так? Значит, мы всё преодолеем. — Для человека в состояния стресса ты чересчур разговорчив. — Пытаюсь успокоить тебя, — прошептал Намджун, и тогда Джин поднял на него взгляд, полный опасений. Красивые карие глаза покраснели от невыплаканных слёз. Он честно пытался преодолеть это. Вот только страх, дрожь за собственную жизнь и жизнь близких людей уничтожали его изнутри, и он не мог успокоиться, а сильные препараты только злили его. Невозможно успокоиться, когда проблема существует. Самым эффективным лекарством было бы только решение навалившегося груза. Но и оно, как назло, не желало появляться быстро. — Может, снова обойти деревню? — прерывисто вздохнул Джин, пытаясь предложить даже слабую помощь. — Бессмлысленно. Её обходили три раза. Чонгука там нет. — Но он не мог просто так исчезнуть! — удручённо проговорил тот, крепче сжимая в кулаке рубашку Намджуна. — Мы обсуждали это вчера, — напомнил военный. — Сокджин, мы ничего не можем сделать. Мы должны всего лишь ждать. Это всё, что нам позволено судьбой. — Полный бред, — успел оценивающе вставить советник. — Но что бы ни произошло… я буду защищать тебя до последней секунды нашей жизни. — Даже не смей рисковать собой ради меня, понятно тебе? — Джин стукнул кулаком по груди Намджуна. Удар оказался чересчур слаб и вызвал у военного лишь лёгкую улыбку сквозь боль. Моральную. — Хорошо, оппа.