Save Me

Все гениальные писатели и поэты были правы. Все в этом мире были правы, когда беспрестанно твердили, что любить — больно. Чимин был согласен. Ничего больнее в своей жизни он ещё не испытывал. Хотя, может, и не боль это была вовсе? Он не чувствовал разрывающего рёбра приступа. Он не чувствовал, как слёзы собираются небольшими лужицами по краям глаз. Он не чувствовал, как посреди этого наполненного равнодушными людьми мира разрывается на части, по частям рассыпаясь на сырую землю. Он не чувствовал ничего. Он чувствовал лишь пустоту, настолько удушающую, настолько всепоглощающую, что хотелось лишь упасть на пол, прямо сюда, и разбиться самому, позволяя убийце-Судьбе расправиться и с ним тоже. Он ничего не слышал и не видел. Он оказался в слепом вакууме, где каждое движение, каждый возглас отдавался не больше, чем глухой вибрацией, и всё, что он пока ещё мог делать — идти. Просто идти. Спотыкаясь, падая, поднимаясь обратно. Захлёбываясь в грязи и каплях дождя. Утопая в бесконечных молитвах. Вспоминая. Не в силах даже произнести слово. И лишь прокручивая в собственных мыслях единственный вопрос: «Как?» Может быть, это изначально было так задумано? Может быть, над Чимином кто-то решил пошутить, и он прямо сейчас выберется из собственных иллюзий и встретится Юнги? Обнимет его, поцелует и больше никуда не отпустит. Может быть, ему действительно всё это только показалось? Не мог же человек, которого Чимин знал так давно и хорошо, вот так вот исчезнуть, правда? Не мог же Юнги, которого он так искренне и долго любил, отдать свою жизнь, даже не намекнув Чимину? Или же — мог? Мог, потому что чересчур сильно хотел о нём позаботиться. — Юнги… — прошептал Чимин в пустоту, продолжая шагать. Откуда в нём только были силы продолжать идти? Почему он всё ещё покорялся желанию сбежать из этого места, надеясь найти Юнги на другом конце света, но всё ещё живого, невредимого, цельного? Того самого Юнги, которого он так хорошо знал. Того самого Юнги, которого он до колик в животе любил? Почему он ушёл? Вот так, без предупреждения, лишь прошептав под конец «я люблю тебя»? Почему именно он? Почему не этот Чонгук, почему, господи, почему не король? На них Чимину было абсолютно наплевать, особенно сейчас, когда они оба остались живы! Почему человек, ставший для Чимина смыслом жизни, погиб, защищая эту самую жизнь? Без него этот мир стал не просто пустым — он перестал существовать. Может быть, если бы погибли абсолютно все люди на этой планете, стало бы только лучше? Тогда Чимину не пришлось бы доживать эту жизнь в одиночку, эту гнусную, тупую, бесполезную жизнь, такую мерзкую, ненавистную жизнь! Тогда они бы воссоединились с ним навеки, путешествуя где-то за пределами сознания и человеческого мировоззрения, и их любовь увековечили бы сами звёзды, те же самые звёзды, что заставили Юнги подняться на алтарь и пролить свою кровь. Может быть, Чимин должен был взойти вместе с ним? Вонзить нож себе в спину и, обняв Юнги, вместе с ним унестись в бесконечность, оставив память о себе как о людях, крепче которых в этом мире никто не мог любить. Слишком много «может быть» придумывал Чимин. Вот только одну вещь он знал наверняка. Уверенно. Непоколебимо. Твёрдо. Он знал это, словно это был очевидный факт, как и то, что Земля вращается вокруг Солнца. Он знал, что без Юнги совершенно точно не хотелось жить. Он знал, что прямо сейчас он покончит с собой. Но Чимин не мог сделать даже этого. Он ослеп. Взрывная волна начисто лишила его зрения — может быть, даже и слуха: иначе откуда такой невнятный белый шум в ушах? Перед ним — только пустота, темнота, лишь нечёткие силуэты приближающихся предметов помогали ему не свалиться на землю, но скоро, он чувствовал, свалится прямо тут же. А пока что… Он просто шёл. Мир без Юнги был… одиноким. Последние картины, плотно врезавшиеся на подкорку памяти Чимину, остались такими яркими, такими насыщенными, что трудно было не поверить в факт их происшествия. Конечно же, все стали свидетелями его жертвы. Один только Чимин, не знавший даже о том, что его муж собирается погибнуть, вёл себя до ужаса наивно и нелепо, полагая, что прямо сейчас попрощается с обыкновенным незнакомцем по имени Чон Чонгук. Удивительно, но прямо сейчас Чимин ненавидел его всей душой: как мог этот засранец остаться в живых? Как мог этот обыкновенный парень из Анатарахи остаться в живых? Чимин не узнавал себя в этих мыслях, однако же именно так он и думал, пока продолжал идти по пустынному лесу, проходя сквозь поваленные кусты и деревья. Накрапывал дождь. Конечно же. Ещё один признак перерождения — прямо сейчас измерение начнёт своё обновление. Капля за каплей ливень опускался с неба — сначала тихо, почти неслышно, а затем громко, надрывно, будто сама гроза скулила и скорбела по утрате, и Чимин бы обязательно возвёл взгляд вверх, чтобы позволить каждой дождинке залить его глаза, вот только он был лишён зрения.

***

Мир без Юнги был одиноким: Чимин потерял не только смысл жизни, но и зрение. Любой, кто проходил мимо обессилевшего молодого мужчины, предлагал свою помощь, но тот тихо отказывался, каждый раз про себя повторяя: да ничто из вашей помощи не заменит мне Юнги!.. Теперь, без Юнги, он ослеп. В прямом смысле этого слова. Он ослеп — глазами, но только не сердцем, преданно любящим. И помнящим каждое мгновение, что они разделили на двоих. Мир без Юнги был пустым и словно каким-то выдуманным. Будто температурный бред, наркотический сон, вызванный сильнейшим стрессом. Все эти дворцы и долбаная магия. Вся эта Судьба, все эти жертвы. Ну кто в полном здравии мог выдумать этот эфемерный бред?! Ну кто мог позволить случиться тому, что случилось? Кто мог позволить Юнги погибнуть? Кто? Кто?! Ответьте же уже! Здесь, без Юнги, было холодно и пусто, и удушающая апатия пробирала насквозь, затрагивая самые глубокие струнки далеких мечтаний, что когда-то казались такими желанными, что когда-то давали свет этой жизни и сияли ярче полуденного солнца, грея промерзшую насквозь траву и распуская алые бутоны, отрезая шипы, наполняя глубинки листиков живительной влагой, а вокруг озорные блики воспевали настоящую жизнь, тёплую, уютную, гостеприимную жизнь, и в одночасье все иллюзии растворились в ледяных каплях дождя, застывая где-то на уровне груди, сверкая, мол, посмотри на нас, нам не суждено сбыться, и мы всегда знали об этом, а тебя нарочно оставили в дураках, чтобы теперь ты жалел о том, каким глупым, инфантильным был, строя воздушные замки. Мир внезапно стал пуст, будто эти дома, эти деревья тяжелым чугунным шаром раскрошили до основания, а остатки сожгли до пепла, и Чимин стоял на высокой горе из пыли, грязи и жалких осколков своих неисполненных мыслей, нарочно пытаясь собрать песчинки обратно в цельные фигуры, нарочно пытаясь вспомнить образы всего, что давало ему смысл жить, ведь теперь даже крохотные, мелкие воспоминания оставили его одного, улетев вместе с ветром в иной мир. И эта пустота разрывала его по кускам, выливая всю кровь, безжалостно вытаскивая органы, ломая кости, чтобы стереть их в порошок. Пусть измерение переродится ещё миллионы раз, оно больше не станет таким же цельным и насыщенным, таким же живым и блистающим. Люди и животные продолжат свой род, и океанские воды будут приносить приливы на берег, красуясь белоснежными гребешками, и будут оглушающие звуки, будут пестрые танцы и песни, будут фейерверки, салюты и тесные объятия. Будет светить яркое солнце, согревая вечную мерзлоту мертвой земли. Будет идти снег, мягкими хлопьями опускаясь на крыши домов и окутывая голые ветви молодых высоких деревьев. Будет завывать ветер, мягко раскачивая листву, нежно колыша волосы, забираясь в нос, уши, глаза, так, что придётся закрывать лицо руками, лишь бы песчинки не попали, и обязательно будет идти дождь — тёплый, спокойный, затяжной, позволяя смотреть на себя из окна, мечтательно положив подбородок на собранные в кулак пальцы, и будут писать книги, будут исполнять симфонии, будут благодарить Судьбу за ещё один шанс наконец прожить настоящую жизнь и ни в чем не нуждаться. Все это будет.Только будет ли жизнь?.. Чимин не чувствовал боль в ногах. Он просто шагал вперёд, сам не зная, куда идёт. Выйдет к деревне — хорошо. Заблудится в лесу — ещё лучше. Споткнётся, упадёт лицом в грязь и потеряет сознание? Замечательный исход. Так он хотя бы на какое-то время забудется, и может быть, ему ещё привидится Юнги — ласковый, улыбающийся, его любимый Юнги, его солнышко, его чудо, его жизнь. Мир без Юнги был холодный: даже капли дождя, под которые они позавчера танцевали, казались какими-то убийственными, будто были нацелены на скорую смерть Чимина. И ветер, отвратительный ветер, задувавший в уши, мешавший Чимину сделать ещё один шаг, хотя тот боролся, боролся до конца, чтобы сбежать отсюда. Чтобы пропасть там, где никто его не знает. Мир без Юнги был чужим: ни эти дороги, ни эти голоса не казались знакомы. Может, ударная волна белоснежных лучей унесла Чимина в другое, третье, никому неизвестное измерение, и здесь, в этом холодном аду, ему предстоит прожить всю оставшуюся жизнь в одиночку, лишь дыша воспоминаниями о человеке, подарившем ему самое дорогое в этом мире? Мир без Юнги был тёмным. Беспросветным. Удушающим. К чёрту этот солнечный свет. К чёрту цветущие бутоны. К чёрту чистый воздух. К чёрту эти пресловутые слова о благородной жертве, всепоглощающей любви. К чёрту абсолютно всё. Да гори оно синим пламенем, лишь верните Юнги! Мир без Юнги не существовал. Он просто-напросто… не существовал. Видимо, Чимин не ослеп. Промокая под сильным напором дождевых капель и чувствуя, как каждая из них норовит прокрасться Чимину в рот, уши, глаза, он опускался на колени и всё отчётливее и отчётливее понимал. Мир никуда не делся. И зрение никуда не делось. Волна взрывного света убила не только Юнги. Она унесла с собой и жизнь Чимина.

***

Чимин рассыпался по крошкам. Шагая вот так, вслепую, в неизвестном направлении, он молился — где-то про себя и неизвестно кому — молился, чтобы однажды снова увидеть Юнги. Он бледнел. Может быть, тошнота подкатывала к горлу. Без Юнги он словно тянулся куда-то под землю, удавленный резкой ударной волной, и кто знает — может, все это иллюзия, и он на самом деле давно погребён? Как бы Чимин хотел оказаться на месте Избранного, лишь бы умереть самому, но оставить в живых дорогого ему человека, каждый день дарившего столько тепла и заботы. Показавшего ему любовь. Без Юнги он самостоятельно наносил себе увечья, с силой ударяя себя по хрупкой коже, чтобы оставить саднящие красные полосы, а там, сквозь них, уже бежали струи крови, сперва — крохотными каплями, а затем — ручьями. Без Юнги он сходил с ума, слыша голоса в своей голове: точнее, один, бесконечно шепчущий виноватым тоном «прости» и «я люблю тебя», словно это чему-то поможет. Без Юнги он тонул в глубоких водах беспросветного океана, с каждой секундой погружаясь все ниже и ниже, и полоска солнечного света ускользала от него, оставляя на дне, и давление прижимало его тело к холодному песку все крепче и крепче, пока над головой кружили пираньи и акулы, чувствуя запах льющейся крови, и тут же нападая, кромсая его на кусочки, вместе с телом разгрызая последние жалкие остатки мечтаний и надежд. Только Чимин при этом не чувствовал боли. Он чувствовал бесконечное разочарование, а это куда сильнее всех слез и поражений, и великое опустошение, будто из тела вытащили все органы, даже мозг, оставив только воспоминания. Исключительно воспоминания. Он словно летел по пустому космосу, среди звёзд и планет, в сплошном вакууме — дышать теперь причины не находилось — разделяясь на едва видимые атомы и молекулы. Вымучивая из себя улыбку, ибо знал, что наверняка ещё сможет исполнить свою мечту. И пусть во снах, пусть в галлюцинациях и иллюзорных образах, пусть под действием сильных наркотических препаратов, но он… он уснёт, забудется. Увидит Юнги. И заключит его в нежные и тёплые объятия. Пусть хотя бы на секунду. Но воссоединится с ним.

***

BTS — Sea Чимин не помнил, как оказался на берегу океана. Как-то во время прогулки, я подошёл к морю. Стоя у воды, я смотрел на пляж: Бескрайний песочный берег и сильный ветер, Я словно смотрю на пустыню. Мне так хочется иметь своё море, чтобы топить в нём всё, Но в итоге забываю об этой мысли. Это настоящее море? Или, может синяя пустыня? Может быть, он доехал сюда на автобусе вместе с незнакомцами, проспав всю дорогу и спустившись на землю лишь после громкого объявления водителя? Он всё ещё ничего не видел, но мог хотя бы чувствовать солёный запах огромного полотна воды и слышать тихие волны прилива, с гребешками прибегающие в сторону берега, словно успокаивая Чимина. В конце концов, это единственный звук, который он хотел услышать, помимо голоса Юнги… Я не понимаю, не понимаю, слышу ли вокруг себя звуки волн? Я действительно не понимаю, я всё ещё гоняюсь за песчаной бурей или нет? Я не понимаю, не понимаю, что это: море, пустыня, моя надежда или отчаяние? Всё это правда или выдумка? Чёрт… Он опустился на песок, нащупав рукой мягкое местечко. Сложив ноги в позе лотоса, Чимин уставился вперёд, хоть и ничего не видел. Последние несколько часов — может быть, даже дней, перед ним в глазах стояла одна-единственная картина: Юнги, благородно взбираясь на алтарь, шепчет Чимину последние слова перед своим уходом… Наверное, этой картины хватит, чтобы прожить всю оставшуюся жизнь и сожалеть о потере любимого человека. Может быть, этой картины хватит, чтобы свести Чимина с ума, так что в конце концов он покончит с жизнью, лишь бы вновь увидеть Юнги. Но хотел бы этого сам Юнги? Хотел бы Юнги, чтобы Чимин вот так вот отправлялся на встречу со смертью? Ведь он для этого и отдал свою кровь. Для того, чтобы Чимин продолжал жить. А на всех остальных было как-то плевать… Я знаю, знаю, что обязательно… Я знаю, я точно знаю, что обязательно преодолею все испытания. Я знаю, я знаю, что-то, на что я рассчитываю, подставит меня, но думай позитивно, утопи все плохие мысли об этом, и даже если море окажется пустыней, думай, что это прекрасная пустыня Намиб. Чимин прислушивался к зову океана, будто говорящего с ним. Прислушивался к холодной ряби на воде, к стучащем по земле каплям дождя, что до ниток намочили его одежду. Прислушивался к далёкому гулу голосов, понимая, что люди здесь говорят на освершенно незнакомом ему языке — и как только подобное случилось? Там, где есть надежда, — вершится судьба, там, где есть вера в лучшее, — вершится судьба. Там, где есть надежда, — вершится судьба, там, где есть вера в лучшее, — вершится судьба. Прислушался, чтобы наконец осознать, что именно привело его в это место: здесь Чимин и Юнги когда-то провели счастливые две недели. И тогда Чимин, радостно плескаясь в холодной воде и принимая сладостные поцелуи, даже не задумывался о том, что спустя пару лет самый лучший человек в его жизни вот так исчезнет, оставляя его в одиночку проживать миллионы дней за двоих. Но я схватился за этот мираж, И он в один миг сразу же стал явью, А пустыня, которую я всегда так сильно боялся, Стала нашим морем из пота, крови и слёз. Наши страхи дали начало нашему счастью, И мы, в любом случае, знаем, Что это место с самого начала было пустынным. Чимин не думал, что когда-либо скажет это, но он по-настоящему ненавидел Судьбу. Высшая сила, беспричинно совершающая те или иные поступки? Да кто только выдумал этот бред, лишь бы оправдать отвратительную никчемную жизнь, оправдать несправедливые события, накинувшиеся на тебя непозволительно резко и сильно? Может быть, он жил все эти годы слишком роскошно и каждая его мечта исполнялась, возможно, он действительно получил от этой жизни все, что планировал с самого детства, но кто позволил непрошеной судьбе забирать у него самую крупную радость, самый яркий свет, самую тёплую и нежную любовь? Ведь больше Чимин ни о чем не просил. Все. Это была последняя просьба. Всего-то: желанная работа и жизнь с любимым человеком. Так зачем же оставлять его — вот таким, беспомощным, покалеченным, растерянным, обесцвеченным, убитым, расчлененным, закопанным заживо, но заново воскрешенным, чтобы он, не смея умирать, видел свой самый страшный кошмар повторяющимся из секунды в секунды и с каждым разом все насыщеннее, все отчетливее. Видел, как умирает на его глазах Юнги. Вновь и вновь — кровь медленно стекает по ладони и запястью, раскрываются вены, и кожа бледнеет, и он уносится туда, вверх, ибо последний рождённый в измерении — и только он — способен защитить свою родину. Полный бред. Чимин плавно опустился на спину, повторяя в мыслях имя Юнги, и утёр с лица мокрые капли. Дождь ли это был, нещадно бивший его по лицу, хладнокровно сдирая кожу, или всё-таки слёзы, дравшие горло? Может, за эти несколько часов Чимин вспомнил, каково это — плакать? Однако он совершенно этого не хотел. Он хотел лишь одного — вернуть себе Юнги. Мы не должны терять надежду после всех испытаний, мы действительно не должны… И если это никогда не случится, значит, Юнги и так останется с Чимином навеки. В его огромном и добром сердце, в сосуде, наполненном чистой и искренней любовью. В сердце, разрывающимся от боли. Облитом кровью. Разбитом на мелкие осколки. Но всё ещё усердно пульсирующем сердце. Здесь без тебя одиноко и пусто, и мир растворился, по песчинкам летя, я бы хотел сказать, что мне грустно, ведь так оправдать можно каждый пустяк. Здесь без тебя не слышны мне приливы, здесь без тебя не нужна мне вода; наверно, я был чересчур горделивым, когда полагал: ты со мной навсегда. Здесь без тебя потерял свои чувства: не вижу я больше и жить не хочу. Где-то в груди ломается с хрустом надменная боль — показать бы врачу. Здесь без тебя я стал манекеном, меня бы в больницу — всеобщий показ, я бы прожил хоть сто лет словно пленник, зная, что с неба ты видишь меня. Здесь без тебя как-то тихо и глухо, тишина удушает и губит меня; ливень идет — но внизу так же сухо, и горло дерет острым колом земля. Годы прожил я, мечтая о многом, и много досталось мне слишком легко. Со мной у судьбы непросты диалоги, и тону я в них, как… как в тебе, глубоко. Я собственник, может, напрасно считал тебя исключительно, бесповоротно своим, бесконечно рисуя в дождях движением танца больные пороки и думал, наивно, по-детски считал: способен спасти себя поздно ли, рано, в крови моей капли превратились в металл, а тело — лишь рвано-солёная рана, и если не ты, то кто отравил способность мечтать, верить в лучшее, видеть? Я долго шагал по осколкам перил, ступени из памяти став ненавидеть. Ты был ярким светом и падал с небес, ты был вдохновением долгожданным. Ты — мое все, вместо сердца протез, с тобой жизнь до боли хрупка и желанна. Здесь без тебя будет солнечный свет. Снег будет падать, спокойный и тихий. Я наслаждаюсь бесшумным приливом. Здесь будет все. Только жизни здесь нет. — Я найду тебя, Сахарок. Я обязательно тебя найду. Жить без Юнги словно нестись по шумным водам без якоря и весел. Жить без Юнги словно падать от тёплого солнца сквозь облака на твёрдую холодную землю, накрытую грозовыми тучами. Жить без Юнги словно рисовать, но без красок, петь, но без голоса, писать, но без слов, говорить, но молчать, видеть, лишившись зрения, слушать, не различая языка, думать, сходя с ума, жить без Юнги словно жить, но постепенно, твёрдо, уверенно, безвозвратно, бесповоротно, окончательно — умирать.