Не из-под счастливой звезды

Когда этим утром Шастун переступил порог редакции, на него сразу уставилось несколько удивленных пар глаз. Кто-то зашептался, но Антон не обратил на это внимания. Он привычным жестом взял газету из общей стопки и быстро забегал по ней глазами, выискивая ошибки в верстке. Дойдя до последней страницы, мужчина на мгновенье замер. Это какая-то шутка…? Некрологи в газетах очень сухи и безэмоциональны. Всего лишь несколько предложений. Но горе, которое сокрыто за этими строками для кого-то велико и безразмерно. Г о р е «Попов Арсений Сергеевич (1984 г. р.) и Выграновский Эдуард Владимирович (1987 г. р.) в ночь на 20 сентября 2018 года трагически погибли в автомобильной аварии. Редакция выражает глубочайшие сожаления родственникам и близким». Антон в который раз перечитывает эти несколько строчек и не может поверить. Перед глазами стоит груда покореженного металла, которая раньше была машиной. А затем услужливое воображение подкидывает образы обезображенных тел, скованных со всех сторон железом. Он буквально видит, как голубые глаза Арсения меркнут, становясь бесцветными. Шастун думает, - не сберёг. А потом понимает, что даже если бы и был рядом, то это тоже ничего бы не изменило. Чувств и эмоций в один момент становится так много, что происходящие кажется чем-то не реальным. Шастун начинает истерически смеяться, привлекая к себе внимание окружающих. Лучше бы он прочитал это дома. Сотрудники офиса смотрят на своего руководителя и нервно перешептываются. Спустя несколько минут Антона накрывает ещё сильнее. Осознание приходит медленно и от этого больнее. Мужчине становится душно и некомфортно в собственном теле. Он нервозно начинает развязывать галстук и стаскивает его с шеи, бросая на пол. Антон быстро разворачивается и выходит из офиса, неловко доставая сигареты. Уже в курилке его кроет окончательно. Шастун падает на грязный пол и содрогается в рыданиях. Слезы неконтролируемо льются из глаз, стекают по щекам, оставаясь влажными пятнами на рубашке. Сигарета летит в стену и разбивается сотнями искр. Т о с к а Резко, будто удар ножом в уличной драке, Шастуна накрывает тоска. Он встаёт на колени и воет, пытается вытащить изнутри эту боль, но ничего не получается. Острым лезвием тоска разрезает ему сердце, раз за разом напоминая, что он всё ещё жив. Шастун думает, что жизнь очень несправедлива, и что этот чёртов мир проклят. Выкурив полпачки сигарет, Антон находит в себе силы выйти из курилки, и даже сделать что-то наподобие нормального выражения лица. Он возвращается в офис, где спокойно, насколько это возможно, дорабатывает день. Периодически перебрасывается незначительными фразами с коллективом, и пару раз улыбается своей секретарше. Дома он залпом выпивает половину стакана водки, практически не ощущая её крепости. Собравшись с силами, мужчина звонит родственникам Арсения. Тихий, бесцветный голос его матери возвращает Антона в реальность. Он старается успокоить женщину, когда она начала рыдать в трубку. В этих всхлипываниях, Шастун едва различает слова «Выграновский» и «виноват». И он полностью с этим согласен, и не только потому что Эд был отбитым психом, но и потому что в это проще поверить, чем в то, что Арсения больше нет. «Это Выграновский виноват». Это становится мантрой. Антон повторяет её, когда завязывает черный галстук, когда едет на похороны, когда кидает горсть сырой земли на гроб, когда в очередной раз звонит на номер Попова, надеясь услышать его тихий, немного сонный голос. «- Шаст, ты время видел? - Я соскучился. - Антон, пять утра. И ты пьяный, да? - Почему? Почему не я? - Антон, - вздыхает Арсений. - Кто там? – хриплый голос в динамике телефона острой иглой прошивает сердце Антона. – Шастун, блять, пять утра, ты охуел? Гудки, гудки, гудки. Тишина…» Жить трудно. Любить сложно. А хоронить того, к кому прикипел всей душой – невыносимо. Первое время Антон старается. Искренне и упорно. Он пытается меньше об этом думать, но практически каждая вещь в его квартире так или иначе связана с Арсением. Вот кружки, которые покупал он. Вот постельное бельё, которое последний раз застилал ему Шастун на диване в гостиной. Вот красная нитка, которую он забыл. Всё ведь состоит из мелочей. Антон ничего из этого не трогает, только лишь иногда бездумно смотрит и думает, что, в принципе, это всё надо выкинуть, но в последний момент у него не поднимается рука. Дима, антонов друг, предлагает ему на время перебраться к ним. «Мы с Катей тебе всегда рады». Но Шастун отказывается, продолжая методично убивать себя воспоминаниями. Каждый день мужчина прокручивает в голове разные сценарии по типу «А что если бы…». …Арсений не погиб. …не ушел к Выграновскому. …он любил меня. Одна мысль тяжелее другой. Но Шастун продолжает добровольно топить себя в этом болоте горя и печали. На сороковины в поминальном зале Позов не отводит взгляда от Антона. Дима даже рад, что это мероприятие решили провести в заведении, а не дома. Так он, по крайней мере, может следить за другом. Тот сегодня выглядит несколько иначе, чем прежде. Гладко выбритый, аккуратно одетый, даже волосы уложил. Дима чувствует, что что-то должно произойти, что-то страшное. Шастун тихо разговаривает с матерью Арсения, участливо кивает головой и не осуждает её решения отдать сына Выграновского в интернат. - Смотреть на него не могу. Глаза... – не успев закончить фразу, она начинает плакать. Антон приобнимает её за плечи. Он уже всё решил. Этим утром Шастун проснулся с явным ощущением, что он больше не может. Не может выносить эту пустоту, эти гудки в трубке, после которых не следует ответа, эту безмерную тоску. Впервые в жизни он ощутил себя чужим среди живых. За несколько часов до поминок он пишет письмо родителям, в котором просит их никого не винить, и то, что это решение он принимает, будучи совершенно трезвым и вменяемым. «…просто я больше не могу». Когда Антон выходит из помещения, беспокойство отпускает его, он выдыхает и медленно закрывает глаза, подставляя лицо закатному, но всё еще греющему солнцу. Уже дома Антон берет нож, подарок Арсения ещё на заре их дружбы, и долго на него смотрит, отмечая про себя, что это был очень символичный подарок. - Дурак, ножи дарить ведь нельзя. Это к ссорам, - говорит он пустоте в комнате. Ванна наполняется слишком медленно. Шастун успел уже и чаю выпить и два раза сходить покурить, а она всё еще набирается. Набрав половину, он, в чем и был, опускается в неё, откидывается на спинку и вспоминает, что он не успел попрощаться с Димой. Дотянувшись до телефона, он печатает сообщение. Шаблонные фразы режут глаза, но какая уже разница? Нажимает «отправить» и, опустив руку, дает телефону выскользнуть из пальцев на кафельный пол. «Глупо всё это, Антон», - говорит голос Арсения в голове. «Я слишком сильно тебя люблю», - отвечает ему Антон. Нож приятно холодит руку. Вода оказалась слишком горячей, но так даже лучше. Мужчина быстро закатывает рукава рубашки и приставляет к венам лезвие. «Оно того не стоит, Шаст», - голос Попова грустный и тихий. «Ты стоишь всего, Арс», - и Шастун режет запястья. Голос, но уже не Арсения, в голове говорит: "Дурак, надо вдоль, а ты поперёк". Антон вслух ему отвечает: - Всё равно никто не придет. Он съезжает по бортику ванны, опуская руки в воду. Она неприятно щиплет открытые раны, но спустя несколько секунд перестает. Рукава рубашки быстро обагряются кровью. Она пульсирующими толчками покидает тело, от чего хочется спать. Единственная мысль, бьющаяся в голове наравне с замедляющимся сердцем, - это правильность того, что он сделал. "Если не в этой жизни, то в следующей, и ещё после". На переферии гаснущего сознания хлопает дверь, и в следующую секунду кто-то начинает бить его по щекам, прося не отключаться. Кажется, это был Дима. *** Позов не был бы Позовым, если бы не спас Антона. И теперь на его запястьях красуются белые бинты, туго стягивающие их. Под материей кожа невероятно чешется, хочется сорвать повязки и ногтями пройтись по краям раны, задеть нитки швов и вырвать их, и сдохнуть уже, наконец. Но Дима, сукин сын, и это предусмотрел. Вот он, сидит в кресле напротив кровати и читает книгу. Позов, замечая шевеление на кровати, поднимает взгляд и осуждающе смотрит на Антона. О, Шастун знает, что ему не избежать часовой лекции о нравственности и морали, вреде здоровью и прочей чепухе, которую Позов так сильно любит. Но предвосхищая события, Дима молча встаёт и выходит в коридор под непонимающим взгляд Антона. Через несколько минут он возвращается в палату с двумя санитарами и коротко бросает им: - Вяжите. Двое здоровых амбалов по разные стороны кровати крепят мягкие наручники к каркасу, а потом и к рукам шокированного Антона. - За что? - его голос осип. - За долбоебизм, - голос у Димы сухой, словно мертвоцвет. - Димас, это даже несмешно. - А я и не смеюсь. Мужчина подходит к тумбочке, на которой лежит шприц с лекарством, и пару раз ударив по корпусу, хочет ввести препарат, как Шастун начинает дёргаться. - Не смей! Не трогай меня! - Антон, это всего лишь успокоительное, - Позов тяжело вздыхает. - Это небольно. - Я сказал, не смей, блять! - Антон заходится в приступе кашля, и Дима, отложив медикамент, наливает в стакан воды. - Хорошо. Не буду. Вот попей. Шастун, перестав брыкаться, недоверчиво осматривает одноразовый пластиковый стакан. Мужчина, приподняв голову друга, медленно вливает жидкость ему в рот. Лицо у Антона бледное, глаза тусклые, словно вместе с кровью из него выкачали весь свет. Позов знал о любви Шастуна к Арсению, и никогда этого не одобрял. Из раза в раз он твердил ему, что это его погубит, но тот, очертя голову, бросался по первому зову. Дима совершенно не был удивлен, когда Антон рассказал ему о том, что застукал Арса с каким-то «расписным» прямо в конференц-зале редакции. В тот день тогда еще парень напился так сильно, что стоять не мог. Позов смотрел на всё это и думал, что ему повезло. Он любил только один раз в жизни, и эта любовь – Катя – его жена. Все перипетии судьбы и неразделенных чувств миновали его, подарив жену, дочь и хорошего друга, который пытался покончить с собой. Дима отнимает стаканчик и спрашивает: - Лучше? Шастун кивает и откидывается обратно на подушки, дышит тяжело. - Почему? - Что почему? - Позов отходит к окну и приоткрывает его. - Почему ты не дал мне умереть? Дима ждал этого вопроса. Каждый вариант он прокручивал в голове ни по разу, но так и не смог найти правильный ответ. Он вздыхает тяжелее прежнего и подавляет разом захлестнувшую его злость. Хочется ответить что-нибудь едкое, саркастичное, но он сдерживается и говорит: - Я не мог поступить иначе. Клятва Гиппократа, все дела, - Позов вымученно улыбается. - Можно я поставлю тебе укол? - Это обязательно? - Да. У Позова нет желания ни пререкаться, ни что-то доказывать. Морально вымотанный поступком Антона, Дима хотел только двух вещей - принять горячий душ и обнять жену. Он обходит кровать, опять берет в руки шприц, и, протерев спиртовой салфеткой плечо, втыкает короткую иглу. Поршень медленно опускается, толкает лекарство, от которого Шастуну сразу хочется спать. - Я же только проснулся, - невнятно бормочет Антон. - Во сне организм быстрее восстанавливается. Шастун проваливается в сон, а Дима начинает корить себя за ложь. Этот препарат ему дала медсестра на случай, если бы пациент начал буянить. Но у Позова нет сил видеть Антона таким. Померкшим, перегоревшим. Словно Арсений его душу на тот свет утащил. *** Дима впервые бьет Антона, когда в очередной раз обнаруживает его с бутылкой в руке на могиле Попова. Удар приносит облегчение и чувство удовлетворения. Шастун валится на замерзшую землю и зарывается в неё пальцами. Крик рвется из горла неконтролируемо сильно. Мужчина кричит, а потом заходится рыданиями. Позов не может смотреть на то, как друг себя убивает. - Тоха, надо жить дальше, - неожиданно для самого громко говорит он. – Понимаешь? Шастун не реагирует, продолжая раскидывать землю. - Нет, нет, нет. Я не хочу жить без него! Не хочу, - новый приступ рыданий складывает Антона пополам, и он утыкается лбом в грязные руки. - Тоха… Позову нечего на это сказать. Он молча поднимает безвольное тело и волочит его в машину. - У нас с Катей поживешь пока, - говорит Дима, садясь за руль. – Мы через две недели с Даринкой в Турцию летим. И ты с нами. Ничего, всё будет хорошо. Мы справимся. Антон ничего не отвечает. Он смотрит на свои грязные ладони и сжимает их в кулаки. - Справимся, - повторяет Позов, пытаясь больше убедить себя, чем друга. *** Время и жизнь беспощадны. Они забирают всё, что дорого. Антон стоит над могилой Арса и винит во всем себя. Пальцы мелко подрагивают, а сбитые костяшки невероятно саднит от дождевой воды. В десятую годовщину смерти Попова, Шастун так и не смог принять это. У него получилось выкарабкаться из, казалось, непроглядного болота тоски и горя, но разлюбить он так и не смог. Каждый год он приносит на могилу огромный букет красных роз и бутылку виски, который так любил Арсений. В тишине он отпивает глоток, а остальное оставляет возле могильной плиты. На место отчаяния пришла скорбь. С к о р б ь. - Прости меня, прости меня, прости меня, прости меня..., - как в бреду шепчет Шастун. Надо ж и т ь дальше. Эту фразу он не раз слышал от Позова, и решил, что раз ему слишком тяжело принять правду, то достаточно это принять на веру. Как существование Бога, Абсолюта. Так он и живет – веруя, молясь, скорбя. Годы притупляют чувство утраты, но легче не становится. Антон всё реже вспоминает, но никогда не забывает. И как назидание он заключил нож в стеклянную рамку, напоминанием висящую в гостиной. - Бесконечное серое утро..., - говорит Антон, глядя на мглистый Питер. Он греет продрогшие пальцы о кружку с кофе и медленно курит. Из-за неплотно закрытой балконной двери он слышит трель дверного звонка. Мужчина молча тушит сигарету в пепельнице и, поставив кружку на подоконник, идёт открывать двери. На пороге его ждёт сюрприз. - Ты кто? - спрашивает Антон чуть хриплым с непривычки голосом. - Дима. Парень поднимает глаза на Шастуна, и тот забывает, как дышать. Голубые, словно на него смотрит Арс… Антон осекается и не дает себе додумать эту мысль. - Я пройду? - Дима бесцеремонно проходит в квартиру, на ходу снимая куртку. Антон на мгновение теряется, но потом спрашивает: - А что тебе надо, Дима? - мужчина закрывает дверь и возвращает невозмутимость своему выражению лица. - Приехал поступать, вот не знал, где остановиться. Я же могу у вас пожить? Шастун усмехается, видя определенные схожие черты с Выграновским. - Эд - твой отец, да? Но парень игнорирует вопрос. - Я ваш адрес нашел в записной книжке отца. Там было написано, что вы всегда поможете. - Я не Мать Тереза, пацан, - Шастун идёт на балкон, попутно закуривая. - Но вы же меня пустили, - парень семенит за ним. - Ты сам прошёл. Антон знал, что Эд в свое время обрюхатил какую-то девку. Та спихнула малого на Выграновского и свалила в закат, а Попов принял этого ребенка сразу же, как только они начали встречаться. «Как только он ушёл от тебя», - подсказывает ему обида. И теперь этот самый ребенок стоял перед ним. Антон внимательно смотрит на Диму и охуевает. Невероятно похож. И на Арса, и на Эда. Тот же цвет глаз, такой же разлет плечей. Даже в движениях угадывается это невероятное сходство. Да, генетикой Выграновский никогда не был обижен. Парень словно взял лучшее от своих отцов, хоть к его появлению на свет был причастен только один из них. Дима проходит за Антоном на балкон и встает рядом с ним. Шастун курит, пытаясь успокоить нервы, но подрагивающая рука выдает его с головой. Он боковым зрением следит за мальчишкой. Тот мнется, хочет что-то рассказать, но не решается. Антон начинает считать про себя, дав пацану минуту. Не скажет – вылетит за дверь. Парень мнется, переступает с ноги на ногу, заламывает пальцы на руках. Шастун замечает, как тот посматривает на открытую пачку сигарет, лежащую на подоконнике. - Кури, - небрежно бросает мужчина и отпивает остывший кофе. Дима с благодарностью выуживает сигарету, и прикрыв глаза закуривает. На мгновение ему становится легче. От второй затяжки приятно начинает кружиться голова, и он решается, пока Антон мысленно произносит «пятьдесят девять». - Помогите, я, кажется, круто вляпался.