yellow flicker beat

— Прости, Хосок-ши, это обязательно, — разводит руками Намджун. Хосок отводит взгляд и недовольно, обречённо дует губы. — Ненавижу иголки… Намджун — мутант где-то за тридцать, с видом умудрённого жизнью человека, садится напротив него, затягивает жгут над локтем. Хосок не смотрит на него не потому, что Намджун ему не нравится — напротив, а потому что иголки ему не нравятся очень сильно. Очень. Сильно. Он напрягается всем телом, когда Намджун роется в своих иглах и пробирках. — Ты бы знал, как сильно они не нравятся всем здесь. Хосок напряженно вздыхает. Сжимает ладонь в кулак и не может разжать. Он тупит взгляд в пол, когда Намджун подносит иглу к его коже, и отворачивается очень резко. Так резко, что в шее словно будто что-то сдавливает. Перед глазами всё плывет. Не так, как бывает от голода или головной боли, а плывёт приятно. У него всплывают странные воспоминания: о детстве, о последних днях и почему-то о том, как он впервые увидел лица Юнги и Сокджина. В его мутной реальности они улыбаются ему, и Хосок вспоминает свои ночные фантазии, как надевал костюм людей Икс, как поднимался в воздух на их самолете, как приносил пользу всему миру. Что мутанты жили свободно, что не нужно было больше бежать. Эти картинки перекрывают ощущение укола в вену. Включаясь, Хосок чувствует себя так, будто его окунули головой в джем. Он моргает, непонимающе поглядывая по сторонам, и всё перед его глазами выглядит так, будто не имеет границ. Картинка, что встала в голове, не хочет уходить, а мозг Хосока, видимо, не очень торопится прийти в себя. — Ого… Что это было… — Тэхён! Намджун выкрикивает имя так резко, что Хосок вздрагивает. Он моргает, пытаясь стряхнуть с себя странное наваждение, которому нет объяснения, и когда перед глазами проясняется, он видит стоящего в дверях Тэхёна, одетого в камуфляжную куртку. Навалившись на косяк, он улыбается как-то ехидненько. — Что мы говорили по поводу копания в головах других людей? — Намджун отвлекается от вены Хосока всего на мгновение и смотрит на Тэхёна недовольно. — В-в смысле? — Хосок подает голос. — Тэхён — телепат, и он… — Я просто хотел отвлечь тебя от иголки, — Тэхён показывает открытые ладони, улыбается ярко, почти по-детски, несмотря на то, что явно старше, и тут же переключается обратно на Намджуна. — И заодно проверить, что всё чисто. — В смысле, всё чисто? — Хосок не понимает. — Что может быть не чисто в моей голове? Намджун вздыхает, глядя на Тэхёна очень разочарованно, но продолжает спокойно, с ноткой усталости, как будто ему подсунули детский сад под нос. В общем-то, так оно и есть. — Недавно к нам подослали шпиона. Мы привели его сюда. Он был мутантом и оказался двойным агентом. — Пришлось стереть ему память, — заканчивает Тэхён. — Ты умеешь это делать? — Хосок спрашивает серьёзно; мысль о том, что кто-то может уничтожить его воспоминания, ему не нравится. — Нет, — Тэхён поджимает губы, смотрит сверху вниз, складывает руки на груди. — Стирание памяти — это фактически уничтожение клеток мозга. Я могу влиять только на ход мысли. — Значит, здесь есть тот, кто умеет стирать память? — Уже нет. У Хосока холодеет в животе, и вряд ли от того, что Намджун выкачивает из него пробирки крови. Хосок приподнимает брови, вопросительно глядя на Тэхёна, но его губы уже кривятся от понимания, куда мог пропасть этот второй телепат. — Его убили Стражи, — отвечает вместо Тэхёна Намджун. Хосок выдаёт самое болезненное своё «ясно». Они сидят в тишине, пока Намджун не убирает иглу из вены и негромко, так наигранно легко комментирует «ну, вот и всё». Хосок поджимает к себе руку, словно раненую лапку, фиксирует её и продолжает сидеть, ссутулившись. Он знал, что мутантов убивают. Его самого пытались убить — наверняка парализовали бы сперва, а затем убили, но он не встречался со смертью так близко. Намджун и Тэхён не смотрят в его глаза, и смотрят куда угодно, только бы не друг на друга, и эта неловкость от чужой смерти — прикрытие траура. Здесь никому нельзя грустить, понимает Хосок. Это война, а на войне солдаты умирают. Но почему эта война вообще идет? Какого черта? — А вы, Намджун-ши, что умеете? — живым голосом спрашивает Хосок; ему почти ничего не стоит вытянуть эмоциональный тон за ниточку вверх. Стоит это ему всего лишь очередной трещины в ребрах от осознания, как тупо он выглядит, наверное. Клоун посреди похорон. Намджун и Тэхён мгновенно возвращают себе лёгкие улыбки и более или менее заинтересованный блеск в глазах. Намджун открывает рот, чтобы ответить, но его перебивает голос. Голос Юнги. — Я же говорил, забудь про «вы». Юнги наваливается на плечо Тэхёна, уперевшись в него подбородком. Тэхён сильно выше, и теперь, глядя на Юнги, Хосок действительно замечает, что он — омега. А может быть, это всё стереотипы: худощавое тело, невысокий рост, мягкие черты лица, отросшие волосы. На Юнги нет кепки, его волосы собраны в небрежную косичку, и одет совсем не так, как одевались знакомые омеги Хосока. Он просто убеждает себя, что Юнги выглядит как омега, на самом деле Юнги просто выглядит как… Юнги. — Привет, — ему непривычно говорить на «ты» с человеком старше, но Хосок начинает улыбаться ярче. И правда — легче. Будто нет барьера. — Намджун — невидимка, — Юнги улыбается по-лисьи и скашивает взгляд на Намджуна. Намджун кивает и вместо того, чтобы стать невидимым, как ожидает Хосок, делает невидимым стул, на котором сидит. — Ого, ты и так можешь? — Хосок нервно сжимает свою руку. — Только вещи, к которым прикасаюсь. — А людей? — Сложнее. Если они будут стоять смирно, смогу. — Раньше он с трудом мог держать себя невидимым во время движения, — говорит Юнги, и Хосок с удовольствием возвращает своё внимание обратно на него. Когда Юнги говорит спокойно и лениво, его верхняя губа выступает чуть сильнее нижней. — Как, думаешь, он становится невидимым? Хосок и правда задумывается. Он никогда не думал о природах мутаций, о том, как именно они происходят. Для его семьи это просто была «способность», которую они скрывали и точно уж не развивали. Хосок смотрит на Намджуна пристально, вспоминает свечение своих ладоней и, качая головой, сдаётся. — Без понятия. Я никогда об этом не задумывался. — Поле моего тела может отражать свет, — объясняет Намджун. — Я не просто растворяюсь в воздухе, а, по сути, мимикрирую под окружающую среду. — Узнав это, он смог натренировать себя, чтобы влиять не только на частицы своего тела, но и то, что возле него, — Юнги, говоря о Намджуне, смотрит на Хосока пристально, и Хосоку нравится это. Хотя у него есть ощущение, что Юнги явно чего-то от него хочет. — Я не знаю, с чем связана моя способность, — отвечает Хосок, пытаясь предугадать вопрос. — Может Намджун-ши… Намджун… Поможет мне разобраться? — Намджун не отвечает за тренировки, — ржёт Тэхён. — Ты бы видел его попытки в самооборону. — А кто отвечает? — чёрт, Хосок, ты же уже знаешь ответ. Юнги улыбается ему. И Хосок чувствует, как уголок его губы приподнимается в чуть хищной улыбке. От Юнги даже не пахнет омегой, от него не веет совсем ничем, но эта игра в гляделки подстёгивает его интерес. — Хочешь свалить отсюда? — спрашивает Юнги. — Конечно, — Хосок поднимается со стула, но тут же охает, спохватываясь. — Намджун-ши, я не имею ничего такого в виду!... — Пацан, успокойся. Я чувствую, что тебе только бы подраться, — смеётся Намджун. — Все альфы одинаковые, какого бы возраста ни были. Тэхён закатывает глаза: — Да уж. Нам, бетам, не понять. Они с Намджуном отбивают друг другу дистанционные «пять». — Спасибо за… Анализы, — Хосок чувствует себя максимально неловко. Поэтому, поклонившись наспех, он быстро доходит до Юнги и Тэхёна, но, замирая возле Тэхёна, очень громко думает голосом, которым далёк от натянутых улыбок, поддельных эмоций: «только посмей ещё раз копаться в моей голове». И по меняющемуся взгляду Тэхёна, замерев дольше, чем нужно, Хосок видит, что Тэхён всё слышал. — Значит, твоя способность — ускорять или замедлять время, — говорит Юнги, пока они идут по длинному коридору, который Хосоку напоминает коридор между бункерами. Не то чтобы он часто был в бункерах. У него просто хорошее воображение. — Скорее, ускорять и откатывать назад, — негромко отвечает Хосок; его голос разносится по коридору эхом. — Насколько назад? Хосок напряженно молчит дольше нужного, и Юнги внезапно останавливается. Хосок, не ожидая этого, замирает рывком, едва не спотыкаясь и не налетая на Юнги. — Послушай. У нас есть единственное правило — доверие. Без него ничего не получится. Хосок виновато опускает голову. — Многие здесь делали ужасные вещи, — но Юнги не отчитывает его: его голос всё ещё мягкий и ровный, успокаивающий. — Не специально. Для выживания или случайно. Мне нужно знать всё, что у тебя на самого себя есть. Нам нужно как-то двигаться дальше. Ты доверяешь мне? — Честно говоря, я не знаю. Хосок, подняв голову, смотрит на Юнги серьёзно и спокойно, так же, как звучит его голос. Но даже в спокойствии Хосока всегда есть что-то колючее, и он чувствует эту откуда-то взявшуюся пассивную агрессию на дне своего взгляда. Он не может смотреть прямо в глаза Юнги: в нём просыпается что-то животное, соревнующееся, и рост, что выше роста Юнги, никак не помогает усмирить свой генетический пыл: в семье Чон почти всегда рождались одни альфы. Хосок жмёт плечами, пытаясь визуально уменьшиться, чтобы не выглядеть слишком отбитым, но Юнги хмыкает, улыбается и хлопает Хосока выше локтя. — Ты можешь не вываливать на меня всё своё дерьмо, но есть вещи, о которых нельзя молчать. Твои способности — одна из этих вещей. Наверняка твои родители говорили тебе ничего о них и никому не рассказывать? — Конечно. — Здесь ты должен забыть это, — рубит Юнги жестковато. — Здесь мы гордимся своими силами. На этом строится всё. Для Хосока это непонятно, ново и слегка дико. Конечно, теперь он среди своих, но каково это — откинуть всю неуверенность в своих силах, начать всё сначала? Хосок смотрит на Юнги, который выглядит уверенней, чем вся его семья вместе взятая, и впитывает в себя это — странную веру в то, что мутанты стоят всего. Хосок слегка нервно облизывает нижнюю губу. — Хорошо. Хорошо, — дважды повторяет он, кивает пару раз, и отводит взгляд, потому что Юнги в эти гляделки очевидно побеждает. — Я бежал из дома потому, что случайно снял сестре примерно двадцать лет возраста, не могу сказать точно. Она была старше меня, а на моих глазах стала маленькой девочкой. Чтобы защитить семью, мне пришлось сбежать, а им — объявить, что я мутант, и это моя сила сделала её такой. Юнги молчит, и Хосок резко переводит на него взгляд обратно, ожидая чего угодно: осуждения, ругани, презрения, но не… Восхищения. — Тебе нравится моя сила? — уточняет Хосок недоверчиво. — Нет. То, как ты заботишься о семье. Хосоку нечего на это ответить. Для него это естественное явление. — Но и сила тоже ничего, — издаёт смешок Юнги и кивает за собой. — Пошли. Твои родители тоже мутанты? — Да. А это имеет значение? — Возможно. Когда речь идет о целых поколениях носителей гена икс, способности обычно бывают более стабильными и… Раскрытыми. — В смысле? — Ну, например, если бы ты был первым мутантом, ты бы мог или беспорядочно обращать предметы в пыль, или делать всех людей детьми. Твоя же способность контролируема и работает в обе стороны. — Что это значит? На практике. Юнги останавливается возле одной из дверей. — Что мы сможем тебя надрессировать, — ухмыляется он. — Я же не собака какая-нибудь… — Хосок прикрывает глаза, потому что яркий свет слепит его, когда Юнги открывает дверь. Перед Хосоком оказывается комната — большая, просторная, с явно очень толстыми бетонными стенами. И с маленькой девочкой в ней; та приветливо поднимает руку, но лицо её слишком напряженное для девочки лет пятнадцати. — Это бывшее бомбоубежище, — объясняет Юнги. — А это — Джиын. — Привет, Хосок-а. Хосока аж передергивает: как же неформально! Но он кивает, тоже приподнимает руку. Не совсем понимая, зачем им с Юнги тут ребёнок, и каким образом будут проходить тренировки. — Джиын будет твоим тренером. Хосок едва не давится. — В смысле? Она же… — Да, мне пятнадцать, — оповещает его Джиын, и голос её очень серьёзный. — У тебя такая же способность? — уточняет Хосок. — Нет. — Нет, — повторяет Юнги, и Хосок видит, что он едва не смеётся от чистой растерянности на лице Хосока. — Она будет твоим тренером по тхэквондо, каратэ, панкратиону… И чему-то ещё. Я не разбираюсь. Джиын заводит руки за спину, а у Хосока отвисает челюсть. Он думал, что его будут учить обращаться с его способностью. Учиться драться? С ребёнком?! — Я не буду бить маленькую девочку! — почти вскрикивает Хосок, разводя руки в сторону и резко показывая на Джиын. — Ей же всего пятнадцать! Юнги с Джиын смотрят на него примерно одинаково пустыми взглядами, и Хосоку кажется, что они все здесь долбанулись на голову. Он переглядывается то на неё, то на него — от обоих не доносится совсем никаких феромонов, и в итоге Хосок просто выдавливает из себя звонкое «что?!», когда они покачивают головой. — Ударь меня, — просит Джиын. — Я не!... — Да не ты. Оппа. Ах вот, значит он «Хосок-а», а Юнги — оппа? Хосок встает в позу, складывая руки на груди. — Я не хочу тебя бить, — не очень смело говорит Юнги. — А я что говорю! Сам не хочешь, а меня заставляешь? — на повышенном тоне спрашивает Хосок. — Можно я ударю тебя чем-нибудь? — Юнги, как ни в чём не бывало, уточняет с выражением лица, как будто это нормальное дело — бить девочек. — Что?! — Без проблем, — кивает Джиын. — Ало?! У вас всё в порядке?! Юнги, вспыхивая на руках жёлтым, подсвечивая золотым глаза, хватает телекинезом стул, и тот со всего разгона летит в Джиын. Хосоку хочется броситься ей на помощь, но стул летит с невероятной скоростью, и Джиын тут же выставляет руку. Стул врезается в её светлую, ровную кожу, и гнётся пополам, валится на пол с хрустом, встречая настолько огромное сопротивление, что его просто переламывает. Хосок, хватаясь за голову, во все глаза смотрит на маленькую, тощую девочку, которая мало того, что оказывается суперсильным знатоком вольной борьбы, так ещё и обладающей уникально твёрдой кожей. — Её кожа — пуленепробиваема, а меня она поднимает одной рукой, — объясняет Юнги поражённому Хосоку. Удивление которого мгновенно обретает чистый восторг. Здесь и правда все свои. Даже маленькие девочки. Но, оборачиваясь холерично-резковато, глядя на Юнги снова, Хосок спрашивает, тараторя: — А почему боевые? Почему не способность? — Потому что, учитывая, что я видел, для новичка ты и сам её неплохо контролируешь. Но если к тебе подойти, ты вряд ли сможешь успеть её применить. Хосок медленно кивает: да, в этом точно есть смысл. — Я помогу тебе разобраться в нюансах твоей мутации, а Джиын научит тебя, как успеть её применить. Было бы проще, если бы ты мог использовать её на расстоянии, но… — Но мне нужны руки, — заканчивает Хосок. Когда Юнги возвращается за ним, на теле Хосока рисуется рекордное количество синяков. В начале, когда Джиын перевернула его через себя два раза, Хосоку хотелось выть и жаловаться, плакать и кричать, что это — бред, что это — избиение малолетних, и малолетка здесь не Джиын, а он сам, человек, который в руки не брал ничего тяжелее своего рюкзака. Но потом Хосок вошёл во вкус и, когда Юнги окидывает его, валяющегося на полу, взглядом, Хосок только стреляет в него глазами и сжимает зубы, не говоря ни слова. Осознание, что тебе это нужно, доходит даже вместе с болью. Юнги способен держать людей на расстоянии, но способность Хосока не позволяет ему этого. Запоминая движения Джиын, он представляет на месте неё кого-то из Стражей: такого же обученного агента, знающего не только, как защитить себя, но и как расчистить Корею от мутантов. Было бы достаточно нескольких ударов, чтобы уложить Хосока на лопатки без шанса подняться. Если бы он не был собой, то почувствовал себя слабаком, смотря, как пятнадцатилетняя девочка выламывает кисть. Но он запоминает всё, что эта девочка делает с ним, чтобы потом сделать это с теми, кто пытался его убить. — Джиын-а, оставишь мне его? — просит Юнги. — Только не добивай его, — серьёзно отвечает Джиын. — Да уж, пожалуйста, не надо… Хосок, потирая колени, едва успевает среагировать, как Юнги бросает ему ключ с брелоком. — Сделай с ним то, что делаешь обычно с вещами. Мысленно собираясь с силами, Хосок сжимает в ладонях ключ. Он помнит чувство, с которым выходила его сила, и помнит настолько хорошо, что может воспроизвести. Он храбрится, думая, что сегодня его день и что сегодня всё точно должно получиться, но вместо силы из него порывистым пыхтением выходит кислород, а на кожу лица добавляется пара морщинок. Ладони, как и брелок, начинают светиться, но не проходит и пары секунд, как всё гаснет. Ключ почти не изменился: стал более блёклым и стёртым. Хосок, скрипя зубами, бросает самое злое «не получается», которое когда-либо говорил в жизни. — Ладно, давай попробуем по-другому… Тяжело вздыхая, чувствуя себя белкой в колесе, белой мышью в лаборатории мутантов и при этом самым везучим человеком в мире, что его, такого неудачника, терпят, пытается подняться, но каждую кость ломит после стальной хватки Джиын. — Не вставай, сиди. Хосок скрещивает ноги и смотрит, как Юнги, морщась, едва ли не скрипя суставами, садится на пол. Он красиво перебирает пальцами, и свет в комнате гаснет. В полной темноте Хосок не видит лица Юнги чётко, только его сияющие глаза и пальцы. Это выглядит великолепно, прекрасно, насколько красивым может быть сила, способная швырнуть его в стену. Хосок наблюдает за Юнги, как он создает всё больше жёлтого света на своих ладонях, и когда его набирается на шар, размером с яблоко, Юнги начинает лениво перебирать его в руках, заставлять растекаться по пальцам. Он использует свою силу, чтобы освещать эту комнату, но даже её не хватает, чтобы добраться до каждого уголка тренировочного бетонного зала. Света хватает ровно на то, чтобы они видели друг друга. — Что тебе мешает использовать свою силу? — спрашивает Юнги. И Хосок задумывается: что? Он опускает голову, складывает руки между своих ног. В мире так много вещей, что сделали его таким, каков он есть: неуверенным в том, кто он. Мальчик, родившийся в семье мутантов, не признающий себя таким, какой он есть — носителем гена икс. Когда-то, может быть, он был причиной гордости, но технологии плохо сочетаются с тем, что можно назвать магией. — Много всего… — начинает Хосок, неуверенный в том, что Юнги вообще интересно это слушать. Но Юнги молчит. Молчит и слушает, продолжая перебирать пальцами. Он не смотрит Хосоку в глаза, следя только за тем, чтобы количество телекинетической энергии не убавлялось. — Ты не хочешь об этом говорить? — тихо уточняет Юнги. Глядя на него, окруженного жёлтым мерцанием, Хосок не знает, каким видом наслаждается больше: омеги без единого тона запаха, сидящим перед ним в полной темноте, или его способностью. Глядя на неё, можно даже забыть, что ты — неспособный ни на что школьник, едва выпустившийся из старшей. Едва начавший жить жизнью взрослого человека, тут же угодивший в капкан службы, которая тебя за человека не считает. Хосок поджимает губы и качает головой. Он не уверен, что хочет говорить, как родители вбивали ему в голову, что не должно быть никаких мутантов у них дома, что Хосок не должен даже думать о том, чтобы использовать свою силу. Что они с Давон должны делать всё, чтобы казаться обычными людьми. Хосока впервые в жизни просят быть мутантом, и это то, чего он хотел всю свою сознательную. Но он просто не может. Ключ впивается в кожу. — Это опасный мир, чтобы жить так, как тебе хочется, — произносит Хосок словами матери. — Нам приходилось скрываться, чтобы выжить. Ну и… Не знаю. Наверное, после случая с сестрой мне просто страшно. — Мы все боремся со своими дьяволами, — Юнги произносит это будто бы нараспев. Его пальцы двигаются медленно, вокруг них, будто желе, перекатывается желтая вязкая энергия. Она блестит на его коже, как блестят его пожелтевшие глаза, и Хосок, глядя в них — цвета солнца — не может представить демонов за этой радужкой. — А твои — какие? Юнги едва заметно усмехается. — Не такие, как у тебя. У Хосока не было по жизни ни планов, ни целей, только желание найти своё место. Обмануть время и не стареть, переждать войну и выйти на улицу однажды по-настоящему свободным человеком. У него в этом месте нет ни друзей, ни окон, ведущих наружу. Только двери в другие комнаты, стены из бетона и стали, и то, что невидимое внутри него, усыпленное словами матери. Юнги поднимает взгляд. — Будь собой. И говорит противоположное тому, что Хосоку втирали в голову с ментоловой мазью во время мигрени. Найти себя — та дорога, на которую его, как бы мать и отец ни хотели, не завели. — Это единственное решение твоего ментального блока. Тебе нужно быть собой. Хосок берет в руки старый брелок, на металлическом кольце которого стерто местами покрытие — характерные следы ключей. Эта вещь принадлежала кому-то когда-то, она открывала дверь к чьему-то дому; Хосок себе никогда не принадлежал, и можно ли сказать, что у него был настоящий дом, если собой он там никогда не был? Невидимое внутри него отзывается едким чувством в желудке. Мутация подстёгивала его всегда: силы — будто дыхание, ими невозможно не пользоваться, когда ты на кончиках пальцев видишь всполохи. Звёзды дрожат на овальной формы ногтях, и время ничего не значит, когда ты слышишь сквозь саму реальность, как тикают часы материи. Юнги гасит огни телекинеза, и Хосок остается в комнате единственным, кто мерцает. Его сила не такая, как у Юнги. Она черная, с желтоватыми и белёсыми крапинками. Она утягивает свет вокруг, она выделяет его иногда, и Хосок, пусть и знает, как вызвать это чувство, не знает, почему оно принадлежит ему, и как сделать так, чтобы они начали принадлежать друг другу. Найти себя за мгновение, щелчок пальцев мутанта, сидящего напротив, ожидающего морального подвига — не сложно, когда ты ощущаешь наконец-то, что кто-то в тебя верит. Что есть наконец-то место, где не нужно думать, как скрыть своё настоящее лицо. Хосоку не нужна тренировка его способности. Он будто всегда, с самого детства знал, как именно и что именно должен делать. Чернота теряется, и свет ударяет по зрачкам, заставляя те сузиться. Время объекта в руке Хосока стремительно течёт вперёд, так быстро, что Хосок не успевает прочувствовать каждую его минуту. Стирается краска, блекнет картинка до тех пор, пока рисунок не стирается совсем, оставляя просто обтёсанную фигурку, сохранившую ту же форму. Свет замирает, и Хосок смотрит, моргая, на фигурку брелока, который не рассыпался в пыль. — Что-то не так, — чуть охрипшим голосом негромко говорит он, будто щенок, опасающийся, что хозяин поднимет шум. Хосок не поднимает на Юнги взгляда, боясь увидеть там разочарование. — Это же пластик. — И что? — Ты же знаешь, что он разлагается очень долго? Хосок внезапно понимает кое-что для себя. Слова Юнги наталкивают его на важное, что он не понимал до этого, и в его глазах проясняется. Зависит не от его желания, как далеко и долго мотать время, тратить силы. Зависит от самого вещества. Хосок сжимает брелок в руке, и сияние возвращается черное, поглощающее свет. Время идет обратно, появляется на брелоке краска, рисунок, пока не становится идеальным, а силы Хосока ощутимо истекают. Капля пота проступает на виске, учащается биение сердца и дыхание, и в глазах становится влажно. Время идёт назад, обтёсывает фигурку по-новому: от неё отваливается металлическое кольцо, превращаясь в простую сеть проволок, а пластик обретает форму параллелепипеда, из которого когда-то была выплавлена эта рыбка на чьих-то ключах от дома.