yellow flicker beat

Хосок проснулся в приподнятом настроении, и дело даже не в том, что настроение откровенно поднялось в паху. Они с Юнги вдвоём едут в Пусан. Никого больше, только Хосок, Юнги и 400 километров дороги к морю, чтобы проверить новый приют — детей, о которых, оказывается, подполье заботится так же трепетно, как и о революции. Начав думать, что Юнги — это только сопротивление, Хосоку тепло осознавать, что они — поддержка. Дети — это святое, и пусть Хосок никогда не задумывался, хочет ли однажды завести своих, но он точно готов сделать всё, что потребуется. Его моральный кодекс раздвинул свои границы, и грабить склады для детей теперь уж точно не кажется проблемой. Хосок никогда не видел, где и как живут брошенные дети-мутанты, и когда он с Юнги заходит через главные двери приюта, что располагается в пригородах Пусана, куча детей, крича, налетают на Юнги, зовя его не по его человеческому имени, но подпольному. — Глосс! Это Глосс! Хосок, ловя случайно налетевшего на него ребёнка, огромными глазами смотрит на то, как Юнги радуется, не скрывая этого: подхватывает самых маленьких на руки, смеётся в голос, жмёт руки тем, что постарше, и обнимается с теми, кто рвётся к нему с распахнутыми объятиями. Присев на колени, чтобы сравняться ростом, Юнги здоровается с каждым — буквально с каждым, и Хосок не замечает, как сам начинает широко улыбаться. Отчего-то сердце сжимается, когда он видит, как Юнги обнимается с детьми, как тащит младших на руки... Мысль, что Юнги был бы хорошим отцом, ударяет Хосоку под дых, заставляя протрезветь и обратить внимание, что все дети смотрят на него, а Юнги, всё ещё сияя, но не силой, а эмоциями, обернувшись, ждёт, когда в глазах Хосока прояснится. Главное, не залиться краской. Хосок нервно сглатывает и низко кланяется детям. — Это… Хосок, — представляет его Юнги. — Он ещё не придумал себе имя. Дети здороваются почти хором, кланяются ему в ответ, и кто-то из целой толпы сирот-мутантов спрашивает так трогательно, что сжавшееся сердце Хосока даёт трещину: — Сегодня вы вдвоём пойдете за продуктами? А Дьявол-ши? — Нет, — смеётся Юнги с «дьявола», — его не будет сегодня. Только мы. Юнги отпускает детей — точнее, дети отпускают Юнги, и он машет Хосоку за собой: они идут к заднему двору вместе с женщиной, курирующей этих сирот. Хосок, уловив момент, тихо бросает Юнги: — Много таких приютов по стране? — Ты не представляешь. Всё счастье сползает с лица за один вопрос — Хосок жалеет, что задал его. Чтобы подбодрить, он сжимает запястье Юнги и, наклонившись пониже, прямо к его уху, семеня за ним, понижает голос, чтобы не смутить ни Юнги, ни воспитателя: — Это классно, что у них есть ты. Юнги благодарно улыбается, но в его взгляде Хосок видит что-то такое… Странное, неуверенное, что хочется сжать запястье крепче, добавить, что это правда, что Юнги смотрится с детьми лучше, чем с оружием, но это не то, что говорят омегам на войне — эта тема, наверняка, табу. Хосок просто улыбается и отпускает Юнги, стоя рядом с ним, пока воспитатель рассказывает о том, что происходит, чего не хватает и что нужно починить. Кто-то из детей своей силой сбил часть здания. Юнги, покачав головой, только расставляет ноги шире и, изящно двигая пальцами, облаченными ярко оранжевой, близкой к красному цвету дымкой, возвращает кусок стены на место. Хосок, только успев почувствовать себя бесполезным, бросается помогать, когда Юнги говорит отмотать время конструкции на пару дней пока он держит её на том месте, где она должна быть.

***

Под покровом ночи Хосок чувствует себя шпионом из супергеройского фильма, вот только он и не шпион, и не супергерой. Пригнувшись, он трусливо и быстро идёт за Юнги, который уверенным шагом перебегает узкие улочки, постоянно задирая голову. — Камеры, — Юнги показывает пальцем на одну из них. — Мы не пройдем здесь, — тут же реагирует Хосок, почему-то говоря шёпотом. — Смотри. На пальцах Юнги появляются вязкие желтые капли, в момент обволакивающие его костяшки, словно кастет. В темноте его глаза и руки светятся особенно красиво, и Хосок заставляет себя смотреть не на Юнги, а на камеру. Юнги щурится, и от усердия зажимает губами высунутый кончик языка. Хосок наблюдает, как Юнги медленно, сантиметр за сантиметром сдвигает камеру, чтобы образовать слепую зону, и от волнения, будто они собрались обворовать не склад с едой, а оружием, Хосок кладет ладонь на плечо Юнги и сжимает его. — Всё, — тихо произносит Хосок, когда видит, что камера повернута достаточно. — Супер. Они проходят под камерами незамеченными, и Юнги сразу сворачивает, определённо зная, куда идти. — Из-за того, что мы часто вычищали эти склады, здесь понаставили камер, — бурчит он, не убирая руки в карманы, но гася на них жёлтое. — Нечем гордиться, но как уж есть. Им не попадается ни одного человека, но Хосок всё равно нервничает, боясь быть пойманным. С ними нет Хеён и Тэхёна, никто не запудрит мозги; Юнги может только причинить физическую боль, а Хосок не уверен, что вообще что-то может, и зачем Юнги взял его, а не кого-то более полезного. Он пытается гнать от себя эти мысли: Юнги бы не поступил опрометчиво, Юнги верит в него, каждый мутант чего-то стоит, каждый человек стоит чего-то. Только Хосоку отчего-то слишком сложно разделить с ним эту веру. Где он, а где все остальные? Они учились использовать свою силу — дар, не проклятие — потом и кровью, они выгрызали себе право на жизнь, они все наверняка прошли через то, что не хотят вспоминать, а Хосок? Тепличный мальчик, который всё ещё помнит, каково это, когда тебя любят, когда тебя оберегают? Все его скитания по приютам для мутантов ничто в сравнении с тем, что пережили другие. Но даже так, думая об этом, Хосок не грустит по своим новым братьям; он эгоистично думает о себе и том, насколько он неспособный, что даже малолетний телепортирующийся дьявол может издеваться над ним, и Хосок даже не может сказать ему и слова — банально не успевает, видя после Чимина только красную дымку. Остановившись в узком переулке между двумя промышленными зданиями, Хосок параноидально оглядывается, не понимая, почему Юнги перестал вдруг идти. Но Юнги остановился не потому, что увидел что-то странное — он смотрит на Хосока. В узком пространстве переулка мало места, и заметив, как близко они стоят друг к другу, Хосок физически ощущает, как уши начинают гореть. Он поджимает губы и вопросительно приподнимает брови, пытаясь сгладить этот неловкий момент, который неловкий очевидно только для него. Даже если от Юнги не пахнет омегой, он все ещё омега, а Хосок давно не был с ними на таком незначительном расстоянии. — Обычно, — начинает Юнги низким голосом, — мы ломали стену или отправляли Чимина с Намджуном через главные двери… Хосок выдыхает, понимая, что речь будет о том, как проникнуть внутрь. Внутрь склада. — Но или спадала невидимость, или создавали слишком много шума, или напарывались на охрану. Хосок понимающе кивает. — Так что, — Юнги приставляет указательный палец к стене, — разрушь стену здесь, сделай нам проход. Заберем всё, что нужно, и ты восстановишь её. Это звучит легче, чем есть на самом деле. Хосок неуверенно смотрит на панель стены. Та, наверняка, тонкая. Но как разрушить не её всю, а определенную часть?... Хосок мнётся, не зная, стоит ли говорить Юнги, что он понятия не имеет, как это сделать. Не зная, как отреагирует Юнги, насколько будет разочарован, если поймет, что его подопечный не может даже таких банальных вещей. Хосок прикладывает ладонь к стене и вздыхает, вспоминая, что Юнги просил всегда быть с ним честным. — Я не знаю, как создать ограниченное пространство. Мне кажется, если я начну, то обрушу всю стену. — Представь контур. Мысленно нарисуй… Да любую фигуру, которая тебе нравится. Можешь? Хосок закрывает глаза и представляет овал на стене, примерно его роста, и резко выдыхает, напряжённо кивая. — А теперь пусти свою силу по этому контуру. Юнги кладет ладонь Хосоку на поясницу, и он вздрагивает, но не открывает глаза. — Представляй всё, что делаешь. Визуализируй в фантазии то, как твоя сила будет идти, и к чему она в итоге придёт. Хосок снова кивает и закусывает губу, жмурясь, агрессивно представляя всё, что говорит Юнги. — Это будет долго — представлять буквально каждый шаг. Но потом, в какой-то момент ты просто будешь делать это автоматически. А пока — представляй. — И добавляет тише. — Мы никуда не торопимся. Если что, Юнги сможет отбиться от парочки охранников — Хосок знает это. Следуя совету, он представляет, как его сила течёт по руке к контуру на стене и как разъедает тот, разваливает молекулы, разбивает их соединение. В ладони теплеет, но Хосок боится открывать глаза, потерять картинку. Он только чувствует, как крошится материал стены, слышит звук, с которым тот осыпается, и напрягается сильнее от того, как сжимается ладонь Юнги на его пояснице, держа за одежду, будто заземляя и вместе с тем подталкивая вперёд, передавая поддержку через грубоватое прикосновение. Когда Хосок решается открыть глаза, он видит мерцание ровно по контуру воображаемого овала. Контур светится, излучая энергию, начиная сжигать её: молекулы распадаются, теряются связи, и Хосок зачаровано смотрит, как космос на его ладони стекает на стену, поглощая её. Юнги не дышит, и Хосок не дышит вместе с ним, смотря на танец звёзд: те сливаются друг с другом, пробегаются по пальцам, скачут по поверхности стены, и когда Юнги выдыхает «быстрее», внутри Хосока что-то щёлкает, повинуясь просьбе-приказу. Короткая вспышка освещает пространство между двумя зданиями, и стена осыпается крошками Хосоку под ноги. Он делает шаг назад, вжимаясь спиной в стену, и смотрит на то, какой ровный овал обрушил без единого звука. Юнги улыбается и одобрительно кивает, прежде чем хлопнуть по плечу. — Я знал, что у тебя получится. Хосок, не веря, что сделал это, улыбается Юнги в ответ. С тонной уверенности в себе он возвращает стену в исходное состояние намного легче: ему хватает этого внутреннего рывка энергии, которую ему дала всего одна фраза. Не «я верил», «я надеялся», а «я знал». И когда Юнги просит идти первым, следить за дорогой, потому что его руки телекинетически заняты коробками с детским питанием и шоколадными батончиками — подарком для детей, Хосок бросается вперёд, осмелев. Будто здесь охраны немерено и будто он что-то может сделать против них. Реальность такова, что, если им кто-то попадется на глаза, коробки свалятся на землю, и разбираться со всем будет Юнги. Но Хосоку нравится думать, что они классная команда. Всё-таки, не все должны уметь драться. И умеющим драться не обязательно должен быть альфа. Разгрузив коробки в приюте и вернувшись на водительское кресло, Юнги сдаёт назад со словами: — Поехали, покажу одно классное место. И Хосок-жаворонок в два часа ночи готов ехать куда угодно, даже если там не классно. С Юнги — куда угодно. Юнги тормозит машину около дикого пусанского пляжа. Колеса его Хёнде замирают в песке, Хосок спрыгивает на него и смотрит вдаль, в темноту ночного спокойного моря. Вряд ли здесь можно плавать в такое время суток, и вряд ли Юнги привез его для этого. Юнги не глушит двигатель, оставляет фары включёнными и выходит вперёд, приваливается к горячему капоту и расставляет локти на нём, смотря туда же — в море. — Люблю бывать здесь, — говорит он, привлекая внимание Хосока. Хосок переводит свой взгляд. В свете фар худое тело Юнги кажется Хосоку очень знакомым. Окружённый жёлтым и оранжевым, Юнги запоминается Хосоку куда отчетливей, чем тот Юнги, который скитался приведением по бункеру. Жёлтый подчёркивает болезненную бледность кожи, делает синяки под глазами более голубыми, но вместо того, чтобы предложить Юнги не торчать на пляже посреди ночи, а пойти спать, Хосок просто подходит к нему. Ему не хочется спать после того стресса, что был на складах, и, кажется теперь Хосок начинает понимать, почему Юнги не может спать. — Потому что нет людей? Юнги хмыкает, опуская голову и улыбаясь. — Это тоже. Подними голову. Резко вскидывая голову, Хосок задирает её так высоко, что приоткрывается рот. Хосок вздыхает, видя на небе тысячи звезд, которых нет в Сеуле из-за постоянно горящих небоскребов, выхлопов машин. Пусан — большой город, но в месте, где мало машин, нет людей, природа осталась обманчиво нетронутой, небо совсем другое. Юнги зовёт за собой, открывает багажник огромного кроссовера, где всего час назад стояли коробки с продуктами, и залезает в него. Хосоку хочется смеяться над тем, как неловко это делает Юнги, и каким маленьким он кажется на фоне своей машины, но молча, с озорным блеском в глазах лезет в багажник следом, и падает на спину. Крыша открыта: Хосок видит небо. — В Сеуле небо не такое. — В Сеуле всё не такое, — выдыхает Юнги, недолго молчит. — Я вырос в Тэгу, Пусан мне намного ближе, чем столица. — Я из Кванджу, — отвечает Хосок. — Я знаю. — Откуда? — удивляется Хосок. — Акцент, — прыскает Юнги. Юнги так близко, что Хосок мог бы чувствовать его запах, но Юнги пахнет только сигаретами, лёгкий шлейф табака. Такого в жизни Хосока не было: омега лежала с ним рядом, но он всегда знал, что она чувствует, о чём думает, в каком настроении. Запахи выдают всё, но, если закрыть глаза, можно представить, что Юнги рядом нет — Хосок не хочет этого представлять. Он смотрит на небо, а думает о нём, какой-то частью сознания понимая, почему они здесь. Но он спрашивает. — Почему ты привез меня сюда? — У нас осталось так мало настоящего, — говорит Юнги, сложив руки на груди. — Хочу, чтобы ты увидел всё, что вижу я. Хосок тянет руку к небу. Звезды рассыпаются на его пальцах, и, глядя на черную полосу, усыпанную белыми и желтыми крапинками, он пытается вспомнить, где уже видел это. Он вспоминает, как прикасался не к небу, а вещам, и словно видел в них космос. Возвращая время назад, чёрный свет поглощал всё, и белые крапинки звёзд — единственный источник света в материи. Хосок перебирает пальцами, не находя между космосом и своей способностью никакой разницы. Юнги смотрит на его руки и, внезапно для Хосока, приподнимается на локтях, одним движением переворачивается, оказываясь к Хосоку слишком близко. Настолько, что тот опускает руку, упирается ею в машину. — Хён? — спрашивает Хосок, слегка удивлённо смотря на Юнги. — Ты чего?... Он понимает сразу, ещё до того, как вопрос вырывается из него. Он видит это на спокойном лице, в расслабленных губах, в размякшем, но всё ещё жёстком, уверенном взгляде. Юнги опирается на его грудь ладонью так сильно, что Хосоку нечем дышать. И вместе с тем — так слабо, что Хосок не понимает, почему сложно вздохнуть. Лицо Юнги перекрывает звёзды, но Хосоку не хочется отводить взгляд: он смотрит в его глаза, что темнее всякого космоса и сияют ярче взрыва сверхновой, золотятся тысячей звёзд, когда его собственный космос танцует вокруг пальцев. Он наклоняется медленно. Но недостаточно медленно, чтобы Хосок успел спросить, уверен ли он. Он не уверен ни в чём уже давно, кроме одной переменной его жизни — Юнги, подполья мутантов, их восстания. Равенства для всех, сплетённых пальцев. У него не было «любви его жизни», не было шанса попробовать эту жизнь на полный её вкус, скрываясь от тех, кто называет его убийцей, преступником, террористом. Юнги накрывает его губы своими, языком в рот, и Хосок, закрыв глаза, чувствует его вкус. То, как Юнги целуется, не похоже на войну, которую он ведёт, но вместе с тем — её отражение: уверенно, методично, знающе. Он целует глубоко, наваливаясь всем телом, и Хосок, повинуясь рефлексу, обхватывает талию, тянет к себе ближе, прекращая двигаться в момент, когда Юнги заваливается на него. Не разрушить момент — целоваться, лежа в машине, под небом, которого скоро не станет. Это — начало конца; Хосок чувствует горечь Юнги, его веру и всю безнадёгу через любовь, которую он вкладывает в поцелуй. Может, Хосоку кажется. Может, он ощущает слишком много лишнего. Это не его способность — он повелевает только временем, его течением, и ненавидит как никогда, что не может останавливать его. Застыть в этом моменте, развернуть Юнги под себя, развести его ноги и целовать дальше, сильнее, с нажимом, забыть, что разница между ними — пропасть в восемь лет. Забыть, не думать, что от Юнги не пахнет ничем и что это значит; Хосоку всё равно, что Юнги на самом деле такое, пока они на одной стороне. Пока Юнги будет на его стороне. — Stardust, — выдыхает Юнги. Хосок открывает глаза. — Твоё второе имя. Хосок переводит проясняющийся взгляд на небо над головой Юнги, поднимает руку снова, смотря в очередной раз, как знакомо выглядит эта картина. Он счастливо усмехается, возвращается взглядом к Юнги и укладывает руку обратно на его талию. Они смотрят в глаза друг друга, лежа слишком интимно: нога Юнги между ног Хосока, его бедро — в пах, и Хосок пытается прочитать по его лицу, да или нет. Что значил этот поцелуй — да или нет. — Звёздная пыль, — задумчиво проговаривает Хосок на корейском. — Как тебе? Юнги приподнимает бровь с вызовом, улыбается в улыбку Хосока. И Хосоку внезапно становится не важно значение этого поцелуя: достаточно, что Юнги смотрит на него вот так. Как на звезду с неба; как блестят его глаза, когда их взгляды встречаются. Настоящая мистика, сложнее их способностей, объяснимых каким-то одним геном. Между ними — цепочка звёздной пыли, из которой создано каждое живое существо. И все с течением времени в итоге окажутся там — у звёзд, пылью. Хосок не хочет ждать. Его время ограничено этим миром, звёздной пыли в нём хватит ровно на одну жизнь. На одну урванную у не-мутантов жизнь. Пока ему не нацепят ошейник, пока не посадят в клетку. Хосок, хватая Юнги за талию крепче, переворачивает его — роняет под себя, и ответ звучит громче, чем Хосок рассчитывал. Юнги молчит и расставляет ноги, одной ладонью хватая волосы на затылке, другой обнимая за шею. И вздыхает, когда Хосок опускается на него, придавливая, удерживая себя на предплечьях. — Мне нравится, — негромко отвечает Хосок, прежде, чем поцеловать Юнги ещё раз.