yellow flicker beat

Когда Хосок был маленький, он верил во многие несуществующие вещи: приведений, подкроватных монстров, магию стихий, жизнь на Луне, любовь после секса. Раньше ему казалось, что это логично: после того, как вы переспали, вы автоматически становитесь парой. Может, не во всех случаях, когда секс и подразумевался как одноразовый, но не тогда, когда вы буквально каждый день проводите вместе, постоянно вместе, постоянно рядом, работаете на одной работе и у вас общие друзья. Когда вы вместе воюете на одной войне, когда вместе защищаете родных и близких, когда делите всё, когда тебя выворачивают наизнанку, заставляя меняться. Секс с Юнги не казался Хосоку чем-то на один раз. Но теперь, глядя на то, как равнодушно смотрит на него Юнги, у Хосока перекручивает диафрагму. Он что-то сделал не так, но не понимает, что. Попытка прикоснуться к Юнги на следующий день закончилась его колючим взглядом, изгибом тела — желанием отстраниться, и полной растерянностью Хосока. Он прокрутил в голове каждую деталь их секса, он вспоминал выражение лица Юнги, он анализировал звучание его стонов — не имитировал ли он, не скрывал ли он, что ему больно, точно ли он кончил. Потому что, несмотря на то, что Хосок помнит, каким горячим был его хён, кажущийся холоднее дождевой тучи, Хосок то и дело напарывается на момент, который тогда, когда у него стоял член, ничего не значил. А теперь, когда Юнги не дает к себе прикасаться дольше приличного, нейтрального, он значит для Хосока всё. Когда Хосок взял его пальцами, в нём было сухо. Когда Хосок забросил его ноги себе на бёдра, он сказал достать смазку. Вжав ладонь в лицо до красных пятен, он сквозь пальцы смотрит за тем, как Юнги наливает себе чай. Словно сталкер, Хосок всматривается между его лопаток и не может не вспоминать, как Юнги царапал его. На коже всё ещё остались следы. Стон, звучащий в голове, заставляет Хосока отвлечься и проморгаться. Мимо проходит Чимин, хлопает по затылку. — Извращенец. Хосок вскидывается, открывает рот, чтобы рявкнуть на наглую малолетку, но Чимин как всегда исчезает — и Хосок бесится сильнее. Может, у него скоро гон, иначе Хосок не может понять, почему всё вокруг так сильно его раздражает. И почему он только хочет руки Юнги на своём теле снова. Он хочет ясности. Он хочет знать. Его тактика — любить открыто — явно не подходит Юнги. На теле помимо того, что оставил Юнги, синеют пятна от кулаков Джиын. Хосоку было стыдно её бить до сегодняшнего дня: он так зол, что Юнги игнорирует его, сторонится, не объясняя, в чём дело, что нужно было выплеснуть это хоть куда-то — в крик, драку, секс, но только если он с Юнги, а Юнги, видимо, решил забыть о его существовании. Хосок устал маневрировать: заходить сбоку, начинать темы осторожно, стучать в двери. Он хочет ломать их. Он хочет прижать Юнги к стене, не спросить, а выкрикнуть обвинения. Он хочет быть жестоким, альфа трясется в нём, словно лист на ветру, но Юнги старше на восемь лет, и, если он увидит, что кто-то озлобленный приближается к нему, скорее всего, у этого кого-то не станет шейных позвонков. Юнги опасен, пусть Хосок никогда не видел, как он использует свою силу на людях. Он знает, что это возможно. Все это знают. А Хосок — трус, и это тоже знают все. Тупые природные замашки: однажды прикоснувшись к свободной омеге, поняв, что между вами что-то есть, что не равнодушны друг к другу, не получается просто забыть. Хосок кусает губы, обижаясь и не зная, что ему делать: гордость не даёт носиться за Юнги дальше, а желание обладать им перекрывается осознанием, что Хосок — никто, и он не может обладать Юнги — никто не может. Он видит, как Юнги идёт к нему, и резко опускает взгляд, будто бы не смотрел, будто бы не бегал за ним, не просился на ручки, словно щенок. Между ними пропасть не только в восемь лет, но и в немой конфликт. Может, он был слишком навязчивым? Может, стоило дать Юнги больше пространства? Может, Юнги стоит пойти нахуй и понять, что ему нужно? — Привет, — Юнги здоровается, как ни в чём не бывало. — Привет, — Хосок отвечает, стараясь злиться не так откровенно. — Съездишь со мной кое за кем? — За кем? Юнги приподнимает бровь, задерживая взгляд на Хосоке, и тот обиженно поджимает губы, сцепляет пальцы в замок, показывая, что он никуда не поедет, если Юнги не ответит ему. — Её мутантское имя — Мун. Настоящее — Бёли. Двадцать семь лет, у неё особенное зрение, — Юнги делает вид, что ничего не заметил, и Хосока это только сильнее злит, потому что ему кажется, что он издевается. — Её девушка шпионит для нас в правительстве. Они встречались сегодня, и мне нужно встретить Мун, на случай, если за ней следят. Хосоку плевать, что за Мун. Кто за ней следит, и за кем следит её девушка. Наедине с Юнги ему становится неловко, потому что Юнги ясно дал понять — он не хочет продолжать то, что сам и начал. Он не говорит об этом ни слова, не разговаривает, даже не пытается, и эта тишина один на один только подтверждает мысли Хосока о том, что никому он не сдался. Он тяжело дышит, кусая себя за губы и язык, пытаясь сдержаться и делать то, что делает Юнги — наблюдать за зданием, выходом из хостела. Но Хосок не Юнги, он не может держать это в себе, потому что не понимает то, что происходит в голове Юнги. Набрав в грудь побольше воздуха, пытаясь звучать не так злобно, как мог бы, Хосок выпаливает низкое и раздраженное: — Почему ты поцеловал меня тогда? Юнги не торопится отвечать и не поворачивается. Только выдыхает дым в окно, и Хосок перестает видеть его лицо чётко. Но он видит, что Юнги смотрит на своё отражение в боковом зеркале. — Мне захотелось. — И всё? — спрашивает Хосок, сжимая свои бёдра пальцами. Юнги, вздыхая, разворачивается к нему полубоком. Тушит сигарету о стекло и окурок затаскивает в машину, предусмотрительно не разбрасывая образец ДНК. Хосок смотрит за тем, как пальцы Юнги отправляют окурок в банку, и понимает, что сам бы бросил сигарету прямо на землю. Что он бы не думал так… Так постоянно. Глядя на лицо Юнги, уставшее и перманентно строгое, ему становится не по себе, что он вообще спросил. — А что ты думаешь это могло быть? Хосок приоткрывает рот. Слова не идут ему на язык. — Я не влюблён в тебя, Чон Хосок, если ты спрашиваешь меня об этом. И Хосок даже не уверен, что чувствует, когда Юнги говорит это, а после отводит взгляд. Раньше он бы почувствовал себя разбитым, уничтоженным, использованным, но сейчас внутри него только злость и обида, глубокое непонимание. Ему казалось, что они с Юнги чем-то связаны, что они друг для друга кто-то, и пусть они знакомы всего ничего, пусть Юнги сильно старше, они оба одиноки, они оба мутанты, у них обоих нет права жить в этом мире, в этой Корее. Хосок сглатывает, стараясь сделать это тихо, но он слышит, как двигается его горло. Он тяжело дышит, ожидая, что Юнги что-то скажет, объяснится, но Юнги молчит, обманчиво расслабленно лежа на водительском кресле, смотря в окно. Хосок не видит выражения его лица. Хосок смотрит пустым, злым взглядом прямо перед собой, в никуда — вперёд. — Я был недостаточно хорош? — прохладно спрашивает он, злясь не на Юнги, но себя. Чувствуя себя ничтожеством даже здесь. Юнги оборачивается на него, вопросительно изгибая бровь. — В смысле? А Хосок не хочет смотреть на него, потому что глаза неприятно давит и колет. Он не ожидал встречного вопроса, только паскудное «да», значащее, что он провалился не только с семьей, но и здесь. И пояснять — стыдно. Хосок мнётся, но он и так заварил эту кашу, сделал вид, что у него есть яйца. Вдыхая поглубже, мысленно давя в макушку внутреннего ублюдка, готового нарываться на конфликты, Хосок выдыхает со словами: — Ты… Не тёк. — Мне, как бы, — Юнги звучит ошарашенно. Настолько, что Хосок решается посмотреть на него. Решается резко и быстро, ощущая всем телом, что наступил не туда. Ткнул не туда. В отличие от того секса в машине, где ему казалось, судя по лицу Юнги, что он всё делает правильно. — Особо нечем. Хосок смотрит на него ошарашенно не менее. — Но ты же омега? В смысле, нечем? — Ты серьезно ничего не знаешь? — Нет, иначе бы не спрашивал. Юнги закуривает снова и выдыхает через приоткрытое тонированное автомобильное стекло. Он не выглядит напряжённым, но Хосок знает, что скачет по теме не самой приятной, а может и болезненной. По Юнги ни черта не понятно, что он думает, и Хосока это бесит, только беситься он не вправе. У Юнги меняются только губы, ни взгляд, ни выражение его лица, и Хосоку невыносимо сложно читать его без запаха, что у обычных людей меняется тоже, в зависимости от настроения. Юнги будто совсем нет в этом мире, но вот он, сидит здесь, дымит свою сигарету, смотрит в стекло — Хосоку кажется, что смотрит он в своё замученное отражение. Красивое лицо с убитыми глазами, синяками и мешками, впалые щёки — революция вытягивает жизнь из каждого, и Хосок не представляет, насколько она истощает Юнги. В отличие от остальных, Хосок — зелёный парень, новичок в тусовке тех, кто остался без дома. Он хочет знать всё. Всё, что ему дадут узнать. Всё, что не побоятся рассказать. И, честно говоря, после того поцелуя, Хосок готов настоять на своём, если придётся. Даже, если придётся надавить. Даже, если физически. — Тебе когда-нибудь попадались другие мутанты-омеги? Этот вопрос застает Хосока врасплох. Он пытается вспомнить хотя бы кого-то из своих немногочисленных знакомых мутантов, но среди них и правда не было омег. Хосок мотает головой. Он уже чувствует какой-то жёсткий подвох, заставляющий его жалеть, что он вообще поднял эту тему. — У нас их не так много. Хлоя, Джиын, Чонхва, Тэмин... Голос Юнги всё такой же ровный. — Я знал о Хлое, но об остальных… Хосок видит, что у Юнги подрагивают пальцы, держащие сигарету. Он тянет руку, чтобы положить её на бедро, но замирает в сантиметре, увидев на ноге оранжевый всполох: реакцию тела, чувствующего что-то рядом, не желающего, чтобы к нему прикасались. Хосок видит, что Юнги делает это не осознанно — он даже не смотрит на него, смотрит в окно, и взволнованно подтягивает руку обратно к себе. Фитиль сжат между красивых пальцев: Хосок помнит их у себя во рту, в своих волосах. Он считал Юнги ублюдком, использовавшим его, но видя, как тот нервничает, переквалифицируется в ублюдка сам. Что-то не так, и Хосок должен был догадаться. Должен был, чёрт. Но как? — Потому что было выяснено, что ген икс, — Юнги поворачивается к Хосоку, — который отвечает за наши способности… — Да, я знаю это из курса биологии. — …В случае, если мутант — омега, у ребенка окажется в ста процентах случаев, независимо от того, кто второй родитель. Альфа, бета, мутант или нет. Хосок серьёзно кивает, но видит по лицу, что это далеко не всё. Юнги смотрит на него недолго, будто ища что-то в его глазах, и отворачивается обратно. — Все омеги в целях безопасности подвергаются обязательной стерилизации, если попадают в руки Стражей. Икс ген можно изучать и без этого. Хосок хлопает ресницами: сказанное доходит до него слишком медленно. — То есть… Ты хочешь сказать… Он видит, как Юнги опускает ладонь на низ живота и глубоко затягивается. Взгляд Хосока медленно опускается следом за рукой, наблюдает за ладонью, за тем, как она сжимает одежду. Хосок боится уточнять. Ему становится страшно. Он боится заданного вопроса, боится услышать ответ, и чувствует, как его тянет назад — спина прислоняется к дверце автомобиля. Огромные глаза смотрят на Юнги. Он боится не того, кем Юнги стал; он боится того, что с ним сделали. Тех, кто это сделал. Того, как это сделали. И как много людей прямо сейчас страдают так же, как страдал Юнги. Каждый мутант знает, что такое служба Сентинель, думал Хосок. — Это же… Незаконно… — голос Хосока вздрагивает. Ни черта он не знает, что такое служба Сентинель. — Незаконно, — повторяет Юнги, не глядя в глаза. Хосок боится, что он плачет, но по голосу слышит, что слезы не льются по щекам Юнги. Его голос спокойный и смирившийся, такой, каким Хосоку сложно быть. — Но они нашли способ обойти это так же, как обходят все законы. Сперва они заливают какую-то химию, приводящую к деструктивным процессам. «Деструктивным процессам». Эта фраза звучит настолько механически, что у Хосока мурашки пробегаются по шее. — Ждут, пока органы не погибнут. А после вырезают, отмечая в карте, что сделали это для сохранения жизни пациента. Я сбежал до того, как они это сделали. Если бы не друзья, я бы умер, только способность иметь детей никто мне вернуть не сможет. Хосок слышит непроизнесённое вслух «и здоровую психику тоже». Что пугает его больше — то, что омегам вырезают органы, или то, что Юнги оказался в руках Стражей — Хосок не знает. Его пальцы дрожат, и он сжимает собственные колени так крепко, что становится больно. Он не знает, что сказать, и не знает, как теперь смотреть в глаза Джиын, которая так же ничем не пахнет. А ей же всего… Ей же всего… Боже. — Когда? — Двенадцать лет назад. Сразу, как мне исполнилось шестнадцать. — А как же… Как же родители? — Они вышвырнули меня из дома, когда мне было десять. Хосок смотрит полными ужаса глазами. Он не знаком с такой реальностью. В его реальности семья полная, все друг за друга. Отец всегда на стороне детей и жены, даже если те отличаются. Дома Хосока любили. Не без проблем, но никто не выкидывал его из родного гнезда в детстве. Наоборот, убеждали остаться как можно дольше рядом, из соображений безопасности и чистой заботы. Хосок знает, что мутантам приходится тяжко, но он впервые смотрит в лицо человека, которому досталось от этого мира. Лицо его — спокойное, будто всё, что произошло — само собой разумеющееся, норма. Хосок не хочет, чтобы это становилось нормой, чтобы такие семьи, как Мин, существовали. Хосок сжимает кулаки и опускает голову. — Людям не хотелось, чтобы рядом с ними ошивался мутант. Когда я впервые скинул со стола вещи движением руки, они долго не думали. — Это неправильно, — выдавливает из себя Хосок. — Мы живем в чертовски неправильном мире. Они сидят молча, и Хосок ненавидит себя. Ненавидит настолько, что не может сказать даже «извини» — ненужное Юнги, нахер не сдавшееся. Доебаться до человека, на которого свалилось так много, просто из-за какого-то секса. Как будто его, разового, не было у Хосока. Он был, и был много раз, и много разных омег прошло через его член во времена школы. Так почему сейчас? Почему ему нужно было сделать это именно с Юнги — поднять эту тему с ним? Почему с ним — так обидно, что это не значит ничего? Наверное, потому что Юнги — первый, кто с ним честен полностью, и первый, кто даёт надежду, веру, что всё когда-нибудь изменится. Но даже если они построят новый мир, где мутантам будут рады. Какую счастливую жизнь можно получить, будучи неспособным даже создать семью? Жить со знанием, что от тебя отняли часть твоего тела? Психику? Что твои собственные родители не были на твоей стороне? Хосок хочет сказать «извини». Это «извини» ничего не исправит, не изменит, не наладит. Хосок слышит, как между его пальцев перетираются их с Юнги выстроенные отношения. Их хорошая дружба; забота Юнги о нём. Всё его наставничество, вся его помощь — Хосоку кажется, что парой вопросов он кинул это всё под колеса и проехался туда-сюда, перемял позвоночник зачатку чего-то большего, чем «мы боремся за одно», «сражаемся на одной войне». Даже сейчас, Юнги выбрал поехать с Хосоком, а не кем-то другим, более полезным; наверное, это их последний раз. Обидно. Хосоку впервые обидно так сильно, обидно за всё. За то, что Юнги протянул руку, а после — не ударил, когда рука потянулась под его пояс. Хосок по-детски, так стыдно и глупо шмыгает носом. Слезы наворачиваются ему на глаза, он открывает рот, чтобы выдавить это самое «прости меня», но Юнги перебивает его. — Я не влюблён в тебя, — повторяет он, и Хосок шумно сглатывает, затравленно глядя на него. Омегу, что уже даже не хочет смотреть ему в глаза, произнося это. — Но ты… Хосоку перекрывает кислород. Он хочет взмолиться: нет, не говори, молчи лучше. Лучше пусть так — не отрывай меня до конца, не режь эту связь, не выбрасывай меня из своей жизни. — Мне нравишься. Хосок вздыхает резко и выдыхает сильно, шумно, не веря тому, что слышит. — Со мной это редко случается. Так что не жди от меня многого. У меня… — Да, да, конечно, — тараторит Хосок. — Не очень много времени на то, чтобы строить любовные гнёзда и организовывать свидания… — Конечно, я понимаю, я не имел в виду ничего такого!... Юнги смотрит на него. — Нет, ты имел в виду. И это нормально. Но я, если мы будем продолжать, должен быть уверен в тебе. — Конечно, ты можешь, — Хосок яростно кивает. Его пальцы побелели от хватки на бёдрах. — Потому что ещё и на любовную драму меня точно не хватит. Хосоку не впервые строить отношения, он когда-то был в этом хорош. У Юнги — война, одна она на уме, у него нет времени, чтобы смотреть на звёзды, купаться в их пыли, забываясь, забывая о реальном мире. Его сигареты оказываются в алюминиевой банке — у него нет права на ошибку, и Хосок видит это в его взгляде. Видит человека, который больше, чем все они, хочет быть нормальным. И Хосок хочет дать ему это, потому что, словно ребёнок, он влюбился. Может, не любит, но привязался настолько, что хочет заглянуть в эти глаза ещё раз; услышать короткую, невеселую историю из жизни; выехать за припасами ещё раз. Ещё раз коснуться этого тела. Он, вопросительно смотря, тянет руку и ждёт реакции Юнги — Юнги кивает едва заметно, но достаточно, чтобы Хосок коснулся его щеки. Словно нет разницы в возрасте, опыте, будто нет ничего, когда он проводит по его губам большим пальцем. Губам человека, который, Хосок верит, несмотря ни на что, останется с ним рядом, с ним за одной чертой, против всего мира. «Я должен стать сильнее» — думает Хосок, гладя лицо Юнги, проводя по линии челюсти, пальцами замирая на подбородке. Сильнее не за тем, чтобы уничтожить эту планету, отмотав её время к самому концу. Не за тем, чтобы Юнги смотрел только на него, не видя ему замены. Но чтобы защитить его. Их будущее. И быть уверенным, что Юнги больше никогда не узнает, каково это, когда на твоей стороне совсем никого нет. — Я всё сделаю правильно.