yellow flicker beat

Заявление, пущенное по национальному телевидению Южной Кореи, привлекло много внимания. Хосок стоит у двери, листая ленту новостей на телефоне Юнги, пока сам Юнги одевается. Хосок не смотрит — он всё там видел, и знает, что лишнее внимание отвлекает Юнги. В голове Хосок называет их любовниками, но на людях — никогда. Общие договоренности сошлись в точке, где всё, что происходит между ними, не должно обретать форму открытых чувств. Только Хосок догадывается, что Тэхён давно влез в его мысли, потому что каждый брошенный им взгляд так и орёт «ну и каково тебе трахать моего лучшего друга». Ноль агрессии, поэтому Хосок не опускает голову и не отводит взгляд. Они все живут в небольшом бункере: здесь сложно скрыть, кто с кем спит. — Приезжает скандинавская делегация дипломатов и специалистов по вопросам мутантов, — слегка удивлённым голосом читает Хосок, пока Юнги застёгивает на себе брюки. Информация, что они должны приехать, поступила к сопротивлению в руки ещё раньше: её передала Мун, чья девушка с солнечным именем работает под прикрытием в правительстве. Юнги сказал, что способность той девочки — контролировать собственный организм. Так же, как она скрывает, что омега, скрывает и наличие Х-гена. Хосок не был уверен, что скандинавы действительно приедут в Корею. Между ними серьёзные отличия: в то время, как Корея придумывает всё новые способы репрессий, северные страны предоставляют безопасное пространство для мутантов и делают всё, чтобы интегрировать их в общество, а их способности направить в мирное русло. Поэтому сайты, пропагандирующие защиту мутантов в странах северной Европы, заблокированы в Корее. Хосок поджимает губы, читая новости: места встречи нет, о планах переговоров тоже ничего не известно; всё, что они знают, никак не проверить открытыми источниками. Хосок не понимает, как Юнги может быть таким уверенным. А представители Швеции и Дании — такими дотошными. Это как осознанно приехать на территорию нацистских стран, будучи евреем. Среди дипломатов есть мутант, читает Хосок. Повышенная охрана, читает Хосок. — Надо же, они опубликовали это в новостях. — Думаю, они не могли не опубликовать, — отвечает Хосок. — Корея всегда пыталась казаться нормальной. Спорим, сегодня внезапным образом не будет ни одного арестованного мутанта. Юнги подчёркивает свои небольшие губы помадой, цвета темнее, чем его натуральные. Хосок смотрит на него со спины, видит в зеркале отражение его лица: полуприкрытые глаза с тенями, длинные сережки в распущенных волосах, темные ресницы, тронутые кисточкой туши. Хосок впервые видит Юнги таким. В черном костюме: узких брюках, приталенной рубашке, наброшенном сверху пиджаке, и обувь на нём впервые ни массивные ботинки, ни кеды, ни кроссовки, а взятые явно у кого-то другого полусапоги на платформе, на толстом каблуке. Он выглядит великолепно, и Хосок знает, что выглядит он так совсем не для него. Для людей, против которых они борются. Хосок складывает руки на груди, прислоняется плечом к дверному косяку и продолжает смотреть. Ему хочется озвучить свои мысли, сделать Юнги комплимент, но вместо этого из него вылетает немного жалобное, немного недовольное: — Я хочу пойти с тобой. Юнги даже не смотрит на него, отвечая ровное и лёгкое, не терпящее возражений: — Со мной будет Сокджин. Хосок хмурится, тяжело вздыхает, но не говорит ничего больше. Юнги — не его омега, чтобы ставить его на место, чтобы навязывать себя, да и Хосок не может так. Юнги старше него, Юнги сильнее, Юнги главный здесь, и как бы Хосоку ни хотелось быть с ним рядом, он должен быть там, где нужен больше. Там, где ему говорят, словно дрессированной собаке, ждать. Он опускает голову, чуть сильнее сжимает руки на груди, выглядя откровенно удручённо и недовольно, и Хосок не уверен, чем он недоволен больше: тем, что его не берут с собой на задание, или тем, что Юнги идёт куда-то, выглядя так. — Но ты можешь предложить Хеён свою компанию. Глаза Хосока открываются шире, а лицо разглаживается. — Серьёзно? — чёрт, наверное, он звучит слишком радостно. — Да, — Юнги улыбается едва заметно, но Хосок видит эту хитрую улыбку. — Не быть же ей без партии. Если что… — Если что? — он перебивает. — Она сможет тебя защитить. Хосок даже не оскорбляется, не обижается. Юнги сразу дал понять, что здесь не место никакой «гордости альфы». Может, Хосоку и хотелось бы прижать Юнги к стене. Снять с него эти узкие штаны, опуститься перед ним на колени и закинуть одну его ногу себе на плечо, подтянуть её повыше к животу, чтобы раскрыть Юнги для себя. Но Юнги — не просто «его парень», «его любовник», он — его босс, и это он прижимает Хосока к стене, ставя ультиматумы. — Но тебе нужен смокинг. Три альфы и Юнги — могло бы звучать, как анекдот, если бы не было такой опасной задумкой. Не для Юнги, а для них всех. Вломиться в пафосное место для богачей, прижать корейского министра, занимающегося проблемой мутантов, точнее, решающего эту проблему однозначного и категорично. Там будет охрана, там будет толпа народа, там будет некуда бежать, и поэтому Хосок точно не может отпустить Юнги одного, пусть толка от него не так уж много. Он неплохо справляется со своей способностью, но поле боя, поле действий, когда раз на раз не придётся, может и не получиться увернуться, а из защиты будет только Хани с её тактильным гипнозом и Сокджин, способный притвориться ламой. С наступлением темноты подошва не лакированных ботинок, а кроссовок, разумеется, идеально сочетаемых со смокингом, ступает на асфальт, по которому проходилась целая куча чиновников. Но Хосоку нормально: он держит под руку Хеён, и Сокджин, очаровательно улыбаясь, ведя Юнги к дверям арендованного под встречу министров ресторана, мажет зрение охраны. Хосок даже не знает, кем Сокджин их изображает, чьи лица пририсовывает, раз охрана не реагирует, позволяя идти к дверям, которые, несмотря на всю осторожность, Юнги эффектно открывает способностью. Здесь никто не будет пытаться их убить — не на глазах у политиков, открыто выступающих за безопасность мутантов, предоставление им убежищ, и Корея, словно её лицо не измазано в дерьме, пытается сделать вид, что она выступает за аналогичное. Просто все мутанты в Корее — террористы. Как, например, Мин Юнги, куда более известный всем этим людям как Глосс. Скандинавские дипломаты спокойно смотрят в сторону четырёх мутантов, зашедших в главные двери. Они не привыкли бояться мутантов: в их странах всё спокойно, они сделали всё, чтобы предоставить ущемляемым категориям населения безопасность и комфортную, полноценную жизнь. Но министр, не сдерживаясь, дёргается. Его охрана подскакивает со стульев, а Юнги улыбается так хищно, что внутри Хосока всё холодеет. Ему не страшно, что их застрелят: любая пуля, пущенная в них, окажется остановленной Юнги, а Хеён при первом прикосновении к любому из охранников мгновенно переметнёт того на свою сторону. Хосок, представляет, что может сделать, чтобы защитить их: например, обрушить крышу этого здания (если кто-то прикроет его, пока он будет отматывать время стен вперёд). Он вдыхает поглубже и поднимает голову выше. — Добрый вечер и приятного аппетита, — звонко произносит Сокджин. — Господин Ким, мы бы хотели поговорить с вами. За отдельным столиком. Простите, мы не бронировали. Министр мгновенно поднимает руку, прося охрану замереть. Юнги, отпуская руку Сокджина, делает полшага вперёд: его каблук мягко ударяет о пол, и Хосок может видеть Юнги со спины. Он старается не опускать глаза, чтобы окинуть взглядом всего Юнги, как он смотрится при параде и в костюме. Ему становится даже немного жаль, что они так редко выходят в места, подобные этому. «Господин Ким» узнаёт лицо Юнги, несмотря на косметику, подчеркивающую губы и кошачьи глаза. Юнги многозначительно блестит взглядом, переливая медь в радужке, и министр, прося прощения у скандинавских дипломатов, выходит из-за стола и указывает мутантам рукой вглубь зала, в другую часть. Хосок надеется, что он пойдёт один, но охрана не отпускает его. Всего один телохранитель остается около политиков Швеции и Дании, и тут Хосок видит что-то странное: на пол падает бумажка. Он, стараясь действовать незаметно, пальцем тычет в бок Юнги, привлекая его внимание к той стороне, на которой сидят бросившие на пол бумажку скандинавы. Сокджин, понимая это, наверняка накладывает иллюзию, потому что Юнги, полыхая жёлтым, подхватывает эту бумажку с пола и, когда она оказывается в его руке, быстро заталкивает в пиджак, не переставая стучать каблуками следом за министром. Тот садится за стол и, не говоря ни «здравствуйте», ни предлагая заказать десерт, гневно выпаливает: — Вы пришли сюда очень зря. Если вы думаете, что наши друзья из других стран не позволят арестовать вас, я!.. Юнги складывает пальцы пистолетом и направляет их на министра. Глаза того широко распахиваются, он в испуге вертит головой, но охрана никак не реагирует — просто ровно стоит у стены, а телохранитель спокойным, пусть и подозрительным взглядом, оглядывает мутантов, уверенный в том, что ничего не происходит. — Я не видел этого, — министр кивает на Хосока. — Что у него за способность? Губы Хосока слегка обиженно поджимаются. «Этого». — Вы не хотите знать, — вежливо отвечает Юнги, абсолютно по-хамски садясь за стол. Сокджин опирается локтями на спинку стула и сгибается, отставляя задницу, внимательным взглядом разглядывая министра, которому становится не по себе от близости сразу двух мутантов. — Не понимаете, почему они ничего не делают? — улыбается Юнги. Хосок, словно восторженный ребенок, огромными блестящими глазами смотрит на Сокджина. — Я за что вам плачу деньги?! — злобно шипит министр. — Сделайте что-нибудь! — Но… — телохранитель непонимающе переглядывается с мутантов на скандинавских политиков, оставшихся в стороне. Юнги помахивает пистолетом из пальцев, светящихся желтым, и министр резко замолкает, перестает дышать, когда Юнги наклоняется и шепчет ему на ухо: — Мой друг не даёт им увидеть того, что происходит на самом деле. Не одни вы можете скрывать правду от населения. Представьте, что бы мы могли сейчас сделать. И никто бы даже ничего не узнал. Министр не дышит, его зрачки расширены, и Хосоку хочется сделать что-то, показать, что теперь у них помимо Юнги есть ещё один мутант, способный причинить много вреда. Конечно, Хосоку не хочется его причинять, но хочется дать понять, что идти на мутантов войной — плохая идея. У них есть тот, кто будет их защищать. Хеён, чувствуя, как он рвётся что-то ляпнуть в довесок, сжимает его руку. Тепло разливается по телу Хосока, и он слегка испуганно и с намёком смотрит на Хеён, чтобы не смела применять к нему свои гипнотические штучки. Юнги держит пальцы, не опуская руки, и когда его сила разогревается до красной, министр вытягивается струной, начинает дрожать, готов сорваться с места, пугаясь алого блеска в глазах мутанта. Но Юнги резко опускает руку, стряхивая алые искры, и откидывается на стул. Хосок завидует тому, как Сокджин кладет пальцы на его плечи. По взгляду министра ему кажется, что он счёл, что Глосс и Джин любовники. — Я не могу взорвать вашу голову своей способностью, — говорит Юнги ровно, без издевки. — Но… Расслабившийся министр подпрыгивает на месте, когда Юнги одним движением пальца заставляет обеденный нож подлететь и глубоко войти в стол, будто в масло. Телохранитель поднимается на звук, но Хеён быстро кладет руку ему на голову и просит сесть на место: у того нет выбора. Голос Юнги становится серьёзным. — Я могу сделать много других вещей. И это только я, один. — Это угроза? — чеканит министр. — Нет, это предупреждение. Если бы мы хотели вас убить, мы бы сделали это давно. Прокашлявшись, выпив воды и поправив пиджак, министр берёт себя в руки. — Что вам нужно? — Мир, — честно отвечает Юнги, забрасывая одну ногу на другую и складывая руки на колене. — Джин, сними, пожалуйста, занавес. Визуально Сокджин не делает ничего, но Хосок, может, накрутивший себя, чувствует, как с его тела будто бы спадает невидимая вуаль. — У нас немного требований, — продолжает Юнги. — Первое: вы перестаёте трогать детские приюты, церкви и приёмные семьи, в которых содержатся дети-мутанты. — Я не веду переговоры с террористами. — Это не переговоры, — жестко обрубает Юнги. Министр смотрит на Юнги долго, задумчиво. Но в итоге отвечает: — Это приемлемо. Что-то ещё? — Судебные процессы, — наклонив голову, произносит Юнги. — Чтобы мне не приходилось вылавливать вас в людных местах, боясь быть убитым за то, что защищаю граждан Кореи. — Правительство защищает граждан Кореи, — шипит министр, подаваясь вперёд. — Мы оба понимаем, что это не так. Есть много разных случаев, и я не отрицаю, что существуют мутанты, подрывающие здания. Но среди остальных есть много мирных, которых вы убиваете, — Юнги подаётся вперёд тоже, так же выделяя своим низким, хриплым голосом, — без разбора. — Тому есть причины. — Нам не нравятся ваши причины, — произносит Сокджин, хмурясь. — Давайте я тоже придумаю какую-нибудь идиотскую причину и… Юнги кладет ладонь на пальцы Сокджина, сцепленные на его плечах. Хосока слегка колет ревностью, но он не опускает взгляд и продолжает сверлить злыми глазами министра. Придурка, из-за которого его семья вынуждена скрываться. Человека, который приложил руку к тому, чтобы ранить Юнги. Самое тупое, что он не может даже вдарить ему по лицу — министр сидит безнаказанным, обсуждает с Юнги такие очевидные вещи, как демократия. Невозможная в этой коррумпированной, полной ненависти стране. — Я посмотрю, что можно сделать. Но могу дать вам слово, что мы не будем трогать детей, до тех пор, пока вы не будете высовываться. Они с Юнги жмут руки. Хосоку это не нравится, но он уходит, предварительно бросив самый уничтожающий взгляд на министра; тот, Хосок видит в его глазах, испугался, гадая, какая именно способность у «Этого». Хосок с некоторым удовлетворением вспоминает, что всё, что он делал перед службой Сентинель — разрушал стены домов, пытаясь сбежать от них. И надеется, что министр, прочитав его профайл, увидит, что прикосновением руки Хосок способен обращать в пыль всё, что захочет. Они садятся в машину под щелчки фотокамер пробравшихся журналистов, и Хосок молится всем богам, чтобы эти фотографии выложили в сеть: у него должно сохраниться что-то на память о сегодняшнем дне, у него должны быть эти фотографии Юнги. Они закрывают двери под взгляды охраны, переговаривающейся в коммуникаторы. Держа оружие на изготовку, они, очевидно, получили приказ не стрелять — точно не при скандинавских «коллегах», передавших Юнги какое-то послание. Сев в машину, Юнги тянется в карман, пока Хеён быстро заводит двигатель и сдаёт назад — полицейские машины разъезжаются в стороны, позволяя мутантам уехать. — Серьёзно, всё так просто? — тихо и подозрительно говорит Хеён, смотря на полицейских. — Не знаю, но лучше валим отсюда побыстрее, — отвечает Сокджин, сидящий на переднем пассажирском. — Это визитка, — говорит Юнги, рассматривая текст и, прищурившись, с сильным акцентом читает: — Ларсон… Зара. Дипломат со стороны Швеции. — Сара? — переспрашивает Хеён. — Через «Z». — Оставь на всякий случай. — Разумеется, я не тупой. — Я тебе сказала, что ты тупой? — Да я просто к слову… Пока Хеён с Юнги (и вскоре присоединившимся к ним Сокджином) препираются из-за какого-то пустяка, смеясь друг над другом, Хосок задумчиво смотрит в окно, покусывая палец. Всё прошло как-то легко, слишком быстро. Неужели они действительно достучались до министра, и это победа? Трогать детей — это ужасно, и, судя по лицу мужчины, он действительно был с этим согласен. Хосок, анализируя вечер, понимает, что в открытой войне, со взрывами и убийствами, нет никакого смысла, если всё можно решить переговорами, хоть и напряжёнными. Но что-то дёргает его посмотреть назад — паранойя ли или просто… Какая-то неуверенность, неприятное чувство посреди пустых ночных улиц. Хосок лениво смотрит, и его глаза округляются. Он резко оборачивается, глядя в заднее стекло. За ними, отключив сирены, несутся несколько черных машин без номеров. Хосок видел эти машины кучу раз. — Юнги! — вскрикивает он, панически хватаясь за подголовник. Юнги подскакивает, садится на колени и смотрит назад. Служба Сентинель нагоняет их, и Хосок видит по лицу Юнги, что ему страшно, смех мгновенно сменяется на панику. Капли пота проступают на висках, перехватывает дыхание; Юнги ненавидит себя за то, что поверил в возможный идеальный исход, и прижимается лбом к подголовнику, громко и напряжённо мычит, думая. — Джин? — Прямая дорога. Я не смогу ничего сделать, — голос у Джина тоже вздрагивает, взлетает вверх. — Ладно. Хеён, постарайся вести ровнее, — просит Юнги. — Хорошо. Хосок смотрит, как Юнги открывает окно. — Подержи меня, — просит он у Хосока, и Хосок сразу же бросается к его ногам, крепко сжимая их обеими руками. Юнги вылезает в окно. Ночной ветер сбивает его волосы, те мешают ему смотреть, и тут происходит то, чего Хосок не видел: его волосы охватываются желтым свечением, собираются им, словно резинкой, приподнимаются над лицом, замирают, словно не существует ветра и гравитации в мире Юнги. Он вытягивает руку, второй держась за окно. Мимо проносятся машины, и каждой секундой Хосок сжимает ноги крепче, боясь, что следующей машиной окажется широкая фура, что сшибёт Юнги насмерть. На руке возникают жёлтые пятна, тут же обращающиеся в красные. Глаза и волосы Юнги сияют вместе с пальцами, подсвечиваются ярким алым. Юнги тяжело, он сжимает челюсть, пытаясь поймать машину. Хосок чувствует через руки, как его трясет, и в стекле Хосок видит, как машины начинают ходить из стороны в сторону, мешая Юнги опрокинуть их. Хосок видел много записей на ютубе, где американские телекинетики своими способностями творили жуткие вещи, и он не понимает, почему телекинез Юнги настолько слабее. Его пальцы сжаты на окне до побеления, Хосок слышит, как Юнги ругается в приступе злости на самого себя, но в какой-то момент его пальцы, идя изящной волной, перекатывая алые искры на ногтях, хватают машину. Восторженный Хосок, распахнув рот, словно ребенок, хочет хлопать или хвататься за волосы, но он держит Юнги, не давая ему вывалиться на дорогу. Служба Сентинель, подъехавшая очень близко к их машине, начинает тормозить. Со стороны это кажется так легко, но Хосок пригибается и видит белое лицо Юнги, в красных всполохах кажущееся особенно жутким. Чёрные круги под глазами, помада, тени — Юнги похож на Медузу Горгону, его глаза светятся самым ярким красным, какой видел Хосок. Тело нагревается: Хосок чувствует это под ладонями, и больше всего ему хочется взять Юнги за руку, провести ладонью по его волосам, сказать, что всё получится. Юнги не нужна его поддержка — он справляется сам, но какой ценой. Машины останавливаются, одна перекрывает дорогу, другая врезается в её бок. Солдаты Сентинель выскакивают из своих мерседесов, вскидывают оружие и стреляют, но пули легче, чем движущиеся машины. Прежде, чем упасть в автомобиль, Юнги отмахивается рукой от летящего шквала снарядов. Юнги падает, будто его отталкивает какой-то мощный импульс, сшибает Хосока, заставляя его упасть тоже, но Хосок не теряется, а быстро осматривает Юнги, чьи глаза закрыты от усталости, дыхание частое и поверхностное. Повторяя его имя шепотом, Хосок щупает его и смотрит, нет ли нигде крови — не подстрелили ли его. — Красотка! — вскрикивает Хеён, ударяя по клаксону и, смотря в боковое стекло на то, как остаются всё дальше и дальше агенты Сентинель, откровенно злорадствует. — Пошли нахуй, долбоёбы. Но ран нет — Юнги просто вымотался, и Хосок подтягивает его к себе, оставляя лежать на своих бёдрах, взволнованно укладывает ладонь на его щёку. — Глосс? — зовёт Юнги Сокджин, тоже смотрящий в боковое зеркало. — Живой? — Да, — хрипло отвечает Юнги, открывая глаза, и Хосок улыбается ему, зачесывая его волосы. Юнги не смотрит ему в глаза, ложится на бок, и Хосок чувствует, как пальцы свешенной с сидения руки касаются его ноги, сжимают голень. Юнги поднимается, а Хосок, словно курица с яйцом, словно они не договаривались держать дистанцию, бросается помогать — придерживает закашливающегося Юнги, но тому не нужна помощь. Юнги никогда не нужна помощь: он мягко отталкивает руку Хосока, уклоняясь от его заботы, садится и откидывается на сидение, и Хосок не против, если так для Юнги легче, если так ему проще. Он продолжает смотреть на его профиль, на приоткрытые губы, на то, как тяжело вздымается его грудная клетка. На то, как Юнги мнёт в ладонях пальцы, разминая их. — Это тяжело? — спрашивает Хосок. — Движущиеся предметы — просто пиздец, — опустив голову, выдыхает Юнги и хмурится, массируя пальцы, выгибая их в разные стороны. — Чем я старше, тем хуже получается. — Никто не молодеет, — смешным голосом произносит Сокджин, — добро пожаловать в клуб стариков. — Мне кажется, чем я старше, тем всё наоборот получается лучше, — неуверенно отвечает Хосок, отведя взгляд, будто боясь, что Юнги сочтёт его хвастуном. В его случае хвастаться нечем: он из сестры сделал ребёнка. А при неудачном прикосновении обратит бункер в пепел. — Ты — это отдельный разговор, — смеётся Сокджин. — Когда Юнги уйдет на пенсию, будем выпускать тебя под пули. Хосок нервно смеётся в ответ, не понимая, шутка это или нет. А потом смотрит на серьёзное лицо Юнги, и у него возникает странное ощущение, что Юнги правда просто готовит себе замену. — Да нет… Вы же не серьёзно, — мямлит Хосок, подаваясь вперёд, чтобы заглянуть в лицо Сокджина. Но его лицо такое же нечитаемое. Он загадочно улыбается, и Хосоку кажется, что тут все издеваются над ним. Он кладёт голову на переднее сидение, упирается подбородком и смотрит вперёд. Всегда — вперёд, пока рука тянется к бедру Юнги. И на этот раз он не отталкивает её, разрешая положить ладонь на своё колено.

***

— Сегодня мы победили, — произносит Юнги за его спиной. Вернувшись домой, в безопасное пространство комнаты Юнги, Хосок, закрыв дверь, оборачивается и видит, как Юнги снимает пиджак. В его движениях нет будничной томности: он снимает его с целью. Расстёгивает рубашку, глядя в глаза. Хосок понимает всё сразу, ему не нужно объяснять: он подходит к Юнги и, надавив на его запястья, заставляет опустить руки. Пальцами принимается за пуговицы, пока Юнги кладет ладони на его бёдра и, заведя за спину, сжимает ягодицы, надавливает на них, подталкивая пахом к паху. Хосок резко опускает взгляд и выдыхает, сглатывает и стискивает зубы. Он быстро заводится и ему ненавистно так же, как и нравится, что он реагирует на Юнги слишком остро. Юнги воздвигнул между ними разумную стену, границу, через которую лучше не перешагивать, но Хосок готов перелететь её в любой момент, предав обещание, данное Юнги. Хосок слоняется к его шее губами, спуская с плеч рубашку, и слышит, как сдаётся ещё один человек в этой комнате. Юнги хватается за его одежду, запрокидывает голову, подставляясь под поцелуи, и выдыхает. Хосоку кажется, что в его руках власть. — Но война не выиграна, — напоминает Хосок как бы между прочим, проводя языком до уха Юнги. Он вылизывает его, целует, пока Юнги, хватается за него. — Нашёлся великий стратег, — сдавленно прыскает Юнги, но Хосок ведёт руками по его телу, и слова встают в горле. Юнги говорит тише и ровнее: — Хотя бы одно сражение. Хосок подхватывает его на руки, держа под ягодицами. Юнги обхватывает его талию ногами, руками шею, пальцами в волосы. На Юнги не стёрся макияж, и когда Хосок роняет его на кровать, смотрит на него, он откровенно разглядывает помаду на губах, тёмные глаза, растрепавшиеся черные волосы, рассыпанные по постели ореолом вокруг головы. Хосок нависает над ним на локте, проталкивает одну руку под брюки и сжимает пах, глядя в лицо своей Богине, как та начитает сиять. Глаза Юнги кроются золотом, а с губ срывается вздох. Он прогибается в пояснице, разводит ноги и накрывает руку Хосока через ткань, сжимая её ещё крепче, Хосоку кажется, что до боли. Юнги с первых прикосновений просит нажима сильнее, и Хосоку думается, что это — признак доверия. Разрешить причинить себе боль уместную, допустимую на общем уровне возбуждения. Хосок бы хотел понять по запаху Юнги, нравится ему или нет. Но всё, что у него есть, это выражение лица. Хосок угодил в ловушку губ цвета тёмной вишни, в глаза из плавленого золота. Хосок целует Юнги, ныряя глубже в этот капкан: зубы сжимают его губу, и Хосок готов отдать всё, только бы истечь кровью в руках Юнги. Он хочет верить, что Юнги испытывает к нему то же, что чувства взаимны, но Хосок не заговорит о них, пока не будет уверен, что он — для Юнги, а Юнги — его, что они — друг друга. Он двигается в нём, как брал бы любимого, а не любовника. Отдаётся в ответ, как отдавался бы единственному, а не одному из многих. Кроме Юнги у него никого нет, кроме Юнги он никого не хочет больше, чувствует себя на своём месте. Под каблуком омеги, перетягивая канат власти, но всегда разжимая руки и бросая попытки быть главным. Разница в восемь лет кажется незначительной, когда их тела сливаются: так же, как Юнги разрешает вбивать его в постель, двигаясь жёстко и резко, Хосок разрешает опрокинуть себя. Он смотрит, как Юнги трогает себя, двигаясь на его члене, и кончает не от того, как омега на нём сжимается, а как выглядит лицо Юнги, когда он находится на пике. Хосок привык к тому, что Юнги не течёт, но, когда он поднимается, утомленно падает на кровать и слегка скручивается, кладёт ладонь на низ живота, Хосок тянет руку к своему члену и, плотно сомкнув губы, зажмурившись, сжимает его. В паху неприятно потягивает без сцепки, а узел даже не формируется, член просто становится мягким, и Хосок не понимает, как это связано с тем, что Юнги стерилизован. Он всё равно омега, и он сам всё равно альфа, и какого чёрта он не может нормально дотрахать его даже тогда, когда есть силы и желание. — Прости, я не знаю, какого… — Это нормально, — отзывается Юнги и через силу переворачивается на спину, чтобы видеть лицо Хосока. — Зачем сцепляться с тем, кто не принесёт тебе потомства. Растерянно моргая, Хосок не понимает, говорит это Юнги спокойно или издевается над ним. Лицо у Юнги обычное, ровное, но в глазах Хосок видит совсем не издевку, далеко не издевку, а что-то персональное, личное, его собственные заёбы, и Хосок тут же смекает, тут же жалеет, что вообще обронил хоть что-то на эту тему. Он переворачивается на бок, упирается на предплечье, слегка нависая над Юнги и укладывая вторую ладонь на его щеку. Ведёт пальцами вниз, закидывая бедро на ноги Юнги. — Мне не важно, ты же понимаешь? Можешь ты выносить ребёнка или нет. Юнги смотрит в глаза пристально, будто пытается вычислить ложь в Хосоковых словах. А после отводит взгляд, слабо качая головой, то ли соглашаясь, то ли что. Хосок хмурится и, наклонившись, целует его в губы. И улыбается мягко, успокаивающе поглаживая плечо Юнги. — Серьёзно. Если ты когда-нибудь захочешь детей, есть миллион способов завести их, не мучая себя девять месяцев. Хмыкнув, Юнги улыбается тоже, но так и не смотрит в глаза Хосоку. Макияж слегка растёкся, и вместе с ним Юнги выглядит до ужаса грустным — Хосоку это не нравится, но он благодарен как никогда, что Юнги не стал скрывать свои эмоции. Что он просто выглядит так, как хочет выглядеть в постели с ним; что не натягивает маску всесильного лидера на себя. Здесь он не Глосс, здесь он — Мин Юнги, любовник Чон Хосока, и здесь Хосок понимает, в этой тишине между ними, что Юнги, каким бы ни выглядел, внутри совсем другой. Он омега, обреченная на войну. А может быть он хотел быть омегой, которая однажды заведёт свою собственную семью, где никто и никогда не вышвырнет детей на улицу. — И каким бы из миллиона ты воспользовался? — спрашивает Юнги, вытягиваясь на постели. Хосок не знает, можно ему или нет, но он кладет ладонь на низ живота Юнги: медленно, осторожно, боясь спугнуть. Юнги лежит спокойно, и Хосок начинает поглаживать его. Это странно, но ему кажется, что он чувствует что-то. Посмотрев на живот Юнги немного напряжённо, Хосок пытается понять, что это за ощущение, откуда он его помнит. Ничего не приходит на ум, и он просто отпускает, продолжая держать теплую ладонь на животе Юнги. — Усыновление? Юнги смеётся как-то горьковато. — Я практически усыновил Чимина. И что этот мудак сделал? Вырос хамлом. — Весь в отца. — Эй, — Юнги несерьёзно пихает его локтем, — ты на чьей стороне? Они смеются, и от сердца Хосока отлегает. Под рукой он всё ещё чувствует что-то странное, в своих пальцах ощущает покалывание, которое испытывает, используя свою силу. Он хочет спросить у Юнги, что это, но он видит его счастливое лицо и не хочет говорить. Хосок ложится сверху, между разведенных ног. Он хочет только целовать Юнги, прикасаться к нему, трогать его, сминать его тело в ладонях, давать ему чувствовать себя любимым, желанным. Хосок не знает, во что он упал, влюбившись в омегу на восемь лет старше, с глазами, что затягивает алым. Но он хочет падать дальше, закрыв глаза и не думая — просто делать, как глупый мальчик, для которого поле боя стало простором для любви.