yellow flicker beat

Хосок, онемев, смотрит, как утирает льющиеся слёзы Тэхён. Как Чимин яростно хватается за волосы и матерится вслух. Как плачут дети, оглядываясь, крича, зовя тех, кого они знают по имени, ища тех, с кем дружили в приюте, тех, кто следил за ними. Хосок видит раненых. Он видит кровь, льющуюся из порезов и пулевых ранений. Он видит, как Рэд становится плохо: её лицо белое, она держит руки на животе, Мун склоняется над ней и держит рану. Хосока качает из стороны в сторону, он держится за Юнги, он держит Юнги, не давая ему броситься помогать другим, когда всё его лицо в крови. Хосок опускает взгляд, чтобы посмотреть Юнги в глаза. Сосуды там полопались, на лице нет цвета, синяки под глазами особенно фиолетовые, темные, как будто Юнги или потеряет сознание прямо сейчас, или рассыпется. Его руки дрожат. Они оба не знают, что делать с этим хаосом, куда расселить детей, где им найти место, что делать дальше. Где Хлоя. Сколько мутантов погибло. — Хлою забрали Стражи, — всхлипывает Тэхён, когда Юнги подходит к нему. — Мы пытались, но… — Это всё из-за тебя! — Чимин рявкает Юнги в лицо, со всей силы упирается указательным пальцем в его грудь и толкает, отчего Юнги поражённо отшатывается назад. — Это из-за твоего тупого, идиотского желания спасти всех! Нужно защищать своих! Только своих! Чимин кричит, оскорбляя Юнги, и Хосок, зависший в этой странной реальности, непривычной ему, смотрит тупым взглядом на мутанта, лишившегося рассудка. Он сглатывает, впервые по-настоящему побаиваясь Чимина. Того, как он размахивает острым хвостом, на котором подсохла кровь. Руками, на когтях которых её следы куда более заметны. Чимину больно, Чимин хочет ударить Юнги: он толкает его, наезжая, забивая в угол — Хосок перестаёт понимать, что кричит Чимин, но, когда голова Юнги опускается, когда он хватает себя за плечи, не выдерживая напора, Хосок приходит в себя. Он бросается к ним и дёргает Чимина за кофту, заставляя обернуться. Видя агонию, страх от потери девушки, которую он любит, Хосок не может винить его. Он не может кричать на него. Особенно вспоминая, что именно делают с нестерилизованными омегами-мутантами. — Блять, Чимин, — тихо ругается Хосок, кладя руку на его плечо. — Прекра… Чимин растворяется в воздухе, оказываясь на пару шагов позади. Его лицо искажено гневом, досадой, по нему льются слёзы, и он не прекращает орать. — Всегда! Ты говорил, что семья — на первом месте. И где мы, блять, теперь?! Юнги задыхается. Хосок видит, как это давит на него, и закрывает Юнги собой, встревая между ним и Чимином. — Все мутанты — семья, — начинает Хосок, но Чимин тут же перебивает его. — Ты — завали ебало, — он не сбавляет громкости голоса. — Если ты думаешь, что влез к нему в постель и стал частью этого места, то пошёл ты к чёрту! Нихуя ты не знаешь о нас! — А ты, что ты блять сделал?! — орёт Хосок в ответ, подаваясь вперёд. — Спасал бы свою девушку, пока Юнги пытался спасти вас всех остальных! Она пожертвовала собой осознанно, пока ты можешь только визжать здесь и!.. — Постой, Хосок, — Юнги окликает его слабым голосом, — остановись. Хосок оборачивается и видит лицо Юнги, полное боли, вины. Опущенный взгляд влажных глаз, сжатые кулаки. Хосок никогда не видел его таким беспомощным. Он слышит хлопок, с которым исчезает Чимин, и заранее знает: если посмотрит назад, Чимина уже не будет — он как всегда сбегает, когда ситуация накаляется. — Он прав. — Нет, конечно он не… — Он прав. Юнги повторяет это и скатывается по стене, съёживаясь в клубок. Со всех сторон подбегают мутанты, заваливая Юнги вопросами: что делать, какой план, куда деть детей и как их успокоить. Хосок, ошарашенный количеством наваливающейся на Юнги ответственности, смотрит на кучу людей, которым нужно понять, как быть дальше. Этот шум нагнетает — Хосок опускает голову и видит, как Юнги закрывает уши ладонями и роняет лоб на колени, не в силах собраться так быстро, не в силах даже стоять. Хосок кусает себя за губу и резковато оборачивается к мутантам, ответственным за размещение в бункере, ответственным за ещё кучу разных вещей, но никогда не делающих ничего без одобрения или приказа Юнги. — Мы разберёмся, как вернуть тех, кто остался там, чуть позже, — Хосок выставляет открытые ладони вперёд, стараясь говорить как можно громче, чтобы привлечь к себе внимание. — Мы… Хосока бросает в холод, когда на него обращаются сотни глаз. Все эти мутанты смотрят так, будто он знает, что делать, будто знает, что говорить. Так же они смотрели на Юнги, который прячется сейчас за спиной Хосока, сжимаясь на полу под чувством вины, и Хосок просто не может дёрнуть Юнги на ноги, заставить его говорить. Он делает шаг ближе к Юнги, закрывая его от взглядов, то и дело опускающихся на лидера, неспособного вести за собой сейчас. Лидера, который не выбирал становиться главным — его выбрали, потому что он один из самых сильных мутантов здесь. Омега с пошатнувшимся здоровьем; мутант, которому не на кого было положиться; который создал это подполье, чтобы помогать брошенным, но не бросаться с вилами на баррикады. В толпе Хосок видит Сокджина, его идеальное лицо. В его взгляде нет ненависти, злобы, только такой же страх, и Сокджин кивает Хосоку пару раз, одобряя то, что он делает — пытается взять всё в свои руки, когда это всё начинает разрушаться. — Те, кто целы. Уведите детей в столовую, мы найдём им место, где ночевать, когда поможем раненым, — голос Хосока становится звонче. — Все с исцеляющими способностями, несите раненых в левую часть жилой зоны, если нужны медикаменты, я найду Чимина, и мы ограбим столько аптек и больниц, сколько будет нужно. Намджун, передай через Тэхёна, что будет нужно. — А как же остальные?! — кричит кто-то из толпы. — Остальных мы вернём домой, — уверенно произносит Хосок. — Мы вернём их сразу, как снова сможем драться. Хосок не знает, когда они смогут. Здесь слишком много тех, кто не может сражаться, не умеет, боится, не знает как. Обернувшись, тут же падая на подранные, разбитые коленки, Хосок смотрит на Юнги по-новому: не только как на омегу, на любовника, на лидера, на сильного мутанта, но как на тяжелую артиллерию, созданную из хрупких балок. Всё всегда взваливали всё на него — и если ничего сейчас не предпринять, Юнги просто перегорит. Обнимая Юнги, Хосок прячет его лицо в своей шее. Он чувствует слёзы, чувствует дрожь, и шепчет Юнги на ухо, что он не виноват. Что Чимин кричал это от отчаяния, что он не имел это в виду, что это всё на эмоциях, что это всё — не Юнги, но Хосок знает сам, насколько тяжело поверить в себя, особенно когда ты — последняя надежда этих людей. Привыкших, что за них всегда кто-то сражается. Не привыкших, что Юнги тоже нужно, чтобы кто-то сражался за него. У Юнги нет сил: он безжизненно валится на постель, когда Хосок разжимает руки, отпуская его. Кровь размазана под носом; Хосок выливает на висящую на стуле футболку воду из бутылки и стирает красное с лица Юнги. Они молчат, пока Хосок вытирает ему лицо, стаскивает кроссовки и подтягивает одеяло повыше — в бункере всегда прохладно, и Хосок уверен, что Юнги, как и обычно холодно, и что ему ещё холоднее после того, как его жёлтые вспышки выжгли из него всё тепло. Их прерывает стук в дверь. Хосок сразу же поднимается на ноги, думая, что кто-то пришёл сюда за Юнги, и удивляется, когда слышит: — Звёздочка, нужна твоя помощь, — зовёт Элли. И Хосок, оглянувшись на свернувшегося клубком на постели Юнги, скрипя сердцем, оставляет его. С Юнги всё будет в порядке. Хёджин, чьи руки в крови, вряд ли сможет дождаться, пока Юнги уснёт. — Что случилось? — спрашивает Хосок, но тут же осекается, видя ответ перед глазами. Рэд, чьи волосы ген-икс окрасил в ярко-оранжевый, выглядит особенно бледной. Её посиневшие губы и тёмные круги под глазами болезненно контрастируют с волосами цвета апельсинов. Дыхание — едва слышное. Руки Мун на её животе держат кровавое полотенце. Мун пытается плакать — Хосок видит её мучительное выражение лица, но у неё не хватает слёз на всех, как бы она ни боялась за жизнь подруги. Рэд — Хёджин — теряет кровь. — Мы достали пулю, — говорит Намджун. Его голос подрагивает, и Хосок видит, как от нервов его руки становятся частично невидимыми. — Но у неё внутреннее кровотечение. Ей нужно в больницу. — Мы не можем найти Чимина, — хрипит Хёрин. — И нам нельзя в больницы, не сейчас. Хосок кусает себя за губу. Он оглядывается по сторонам, пытаясь найти помощь, но не думая о том, почему его позвали. Его позвали, потому что сейчас он вместо Юнги, а значит — он должен принять решение. Здесь нет мутантов, способных исцелять; Хосок не может доставить Хёджин на больничную койку, он может спасти её только так, как никого никогда не пытался. Он нервничает, не в состоянии придумать что-то лучше. Ему страшно, что всё может пойти не так. Но, глядя на десятки раненых мутантов, вспоминая трупы детей, валяющихся поломанными игрушками, лицами вниз, разбитых оружием Стражей, Хосока бросает в жар — он не хочет увидеть ещё один труп. И особенно — женщины, которая помогала всех этих детей спасти. Он опускается на колени и смотрит в полубессознательные глаза Хёджин. Оглядывая её тело, он не знает, что ищет. Словно по новой смотрит на широкие бёдра, выразительные черты, длинные ногти; по новой вдыхает её запах, теперь пропитанный металлом. Хосок кусает себя за губу, прикладывая руки поверх рук Мун, забирая у неё полотенце и мягко надавливая. Это не поможет от внутреннего кровотечения. Хёджин нужно выиграть время. — До того, как попасть сюда, я жил с семьей, — говорит Хосок. Головы окружающих его мутантов поднимаются. Хёджин приоткрывает глаза, стараясь сфокусироваться на нём, а Хосоку стыдно смотреть на неё. — И я случайно применил способность на сестре. — Что с ней стало? — Ей было двадцать девять. А стало… Стало лет десять. Все молчат. Хосок, набирая в грудь побольше воздуха, серьезно смотрит в глаза Хёджин. — Я могу попробовать сделать это с тобой. Я никогда не пытался и не учился делать это на людях. Я не уверен, что ты не станешь ребёнком. Я постараюсь сделать это… — Хосок, блять, — выдыхает Хёджин и тихо стонет, чуть запрокидывая голову. — Просто не дай мне сдохнуть. Хосок убирает руки с полотенца, кровь тут же ударяет сильнее, льётся на пол; Хёджин задыхается. Он кладет ладони ей на шею — открытую кожу, и вспоминает всё, что они делали с Юнги. Точечное применение, применение на большой площади, охват какой-то части масштабного здания; вперёд, назад, медленно, быстро, старить, молодить, разрушать и создавать. Но Хосок никогда не делал это на людях, никогда — осознанно. Он смотрит в лицо Хёджин, он знает, что она умрёт, если они не сделают этого, если Хосок не сделает это прямо сейчас. Но он сомневается, как всегда — сомневается, что может вообще хоть что-то. Борьба его внутреннего блока самооценки и желания спасти. Хосок шлёт первое к чёрту, понимая, как понимает и Хёджин: лучше снова стать ребёнком, чем умереть от рук Стражей. Пальцы начинают сиять. «Всего один день». «Всего один день назад», — думает Хосок, закрывая глаза и ныряя сознанием в невидимые сети звездной пыли, секунд, моментов, из которых состоит каждый объект. Молекулярные сетки и соединения, атомы, электроны, протоны — танец частиц, органических — особенно подвижных. Хосок не понимает, как подступиться к ним, как заставить их время течь назад. И он вспоминает Юнги: он вспоминает то, что Юнги говорил ему. Представлять, фантазировать, рисовать картинку в голове, воображать результат. Хосок вспоминает себя младше, и он вспоминает Хёджин, какую он видел её вчера. Он мысленно крутит часы назад: минута за минутой, мгновение за мгновением, осторожно и не торопясь. Тело Хёджин покрывается светом, а после резко втягивает весь свет в себя — светится тёмным, будто чёрная дыра в космосе. Клетки молодеют, срастаются разорванные ткани, часы внутри неё тикают, отматывая время. Хосок мысленно считает про себя: один, два, три… И когда отметка становится на двадцати четырёх, он отрывает руки от разгорячённой кожи и отдёргивает назад, падая от того, как непроглядно темно перед глазами, на подставленные локти. Шумно выдыхает, кашляет и боится увидеть, что сделал. Только, когда его зрачки возвращаются к привычным размерам, он видит Хёджин. Здоровую, целую, невредимую Хёджин с тёплого цвета кожей, с лоснящимися волосами, ни капли не изменившуюся, но вернувшуюся на день назад. Она растерянно моргает, опустив взгляд на живот, и Мун тут же бросается к её порванной майке — задирает её, не обращая внимания, что задирает слишком высоко, оголяя грудь. Раны нет, нет даже шрама, нет ничего, кроме гладкой кожи. И Хосок впервые видит, как глаза Хёджин становятся влажными. Как смягчается её выражение лица, как поджимаются губы, будто её разбила не смерть, а осознание, насколько хрупко время, и Хосок хочет думать, что теперь они с ней станут ближе, чем просто соседи по столу за завтраком. Когда она обнимает его за шею, крепко и чувственно, забравшись на колени, Хосок неловко обнимает её в ответ, но, ощущая её руки на себе, слыша её хриплое, тихое «спасибо», он понимает, насколько сильно ему это было нужно. И он утыкается носом ей в шею, позволяя себе бессовестно и так неуместно расплакаться. Он возвращается в комнату, когда всё стихает. Чимин так и не вернулся — только чёрт знает, где носит дьявола, но Хосок, физически ощущая, как болит сердце, понимает, что он ищет её. Ищет Хлою, бессмысленно скачет по всем небоскрёбам Сеула, кричит её имя, потому что делал бы так сам. Он видит Юнги, болезненно зарывшегося под одеяло почти с головой, и не торопится ложиться к нему — садится на кровать и запускает пальцы в его волосы. Те в пыли. Одежда, в которой он лежит на кровати, в пыли. На лице подсохшая нестёртая кровь. В цветах красного и белого, Хосоку кажется, будто Юнги неживой, но он дышит, он плотнее закрывает глаза, чувствуя на себе прикосновение Хосока. Ему стыдно, ему всё ещё стыдно — понимает Хосок, и он не знает, что сделать, чтобы Юнги перестал думать, съедать себя заживо, хоронить все свои цели и планы из-за единственного провала. Хосок садится возле кровати на колени, чтобы их лица были на одном уровне, и зовёт Юнги по имени — тот открывает глаза. Хосок прикасается к его щеке, любовно проводя по ней, доводя до подбородка и снова поднимаясь подушечками пальцев к виску, чтобы зачесать волосы за ухо. Хосоку больно видеть, насколько больно Юнги. Больнее — знать, что эту рану не залечишь, эта рана вне времени, у этой раны слишком много координат, чтобы просто вернуть её на день назад. Хосок может управлять временем, скованном рамками материи. Время — неподвластная никому стерва, которую как бы ты ни хотел, не сможешь обуздать. — Ты сделал всё правильно, — тихо говорит Хосок, будто за дверью стоит кто-то, кто слушает. — Иногда просто не получается спасти всех. Юнги опускает взгляд и смотрит в пол перед собой, через силу кивая. — Мы найдем её, — отвечает Юнги. — Конечно. Хосок, придерживая пальцами его подбородок, чуть приподнимает голову, а сам садится ниже — снова столкнуться взглядами. — Но только ты останешься здесь. Глаза Юнги даже не меняются: не щурятся, не становятся больше. Он смотрит взглядом пустым, лишенным всякой жизни, без слов спрашивая безнадёжное «почему». Потому что сам знает ответ. Ответ написан на его лице, дрожащих губах, ослабших руках, неспособности выдавить из себя ничего длиннее трёх слов. — Тебе нужно отдохнуть, — как можно мягче произносит Хосок, проводя рукой по волосам. — Тебе нужно выспаться. И тебе не нужно участвовать в каждом сражении, потому что… Хосок сглатывает. Ему не тяжело сказать это, но он хочет, чтобы это значило что-то. Чтобы Юнги поверил ему, чтобы Юнги знал наверняка, что у него есть, на кого положиться. Хосок не целует его. Хосок кладет подбородок на матрас кровати, садясь низко-низко, лицом к лицу Юнги, чувствуя его тяжелое дыхание своей кожей, кончиком своего носа. Хосок не знает, какой у него взгляд после пролитых на плече Хёджин слёз. Но Юнги не отводит свой, и, сталкиваясь, боль и тревога, забота и нежелание потерять, колются под веками обоих. Хосок не хочет плакать снова, но он видит, как глаза Юнги становятся мутными, и ему тяжело. — Ты должен оставить хотя бы часть себя, — просит Хосок. — Для себя. И для меня. Юнги кивает. Он кивает слабо, неуверенно, соглашаясь с явным сомнением в том, что делает, но Юнги — не самоубийца, а Хосок больше не ребёнок. — Спасибо, — улыбается Хосок сквозь усталость. И ложится в кровать, обнимая Юнги сзади. Утыкается носом в пыльные волосы и вдыхает его запах. Пусть от него и не пахнет омегой, от него пахнет Юнги — им самим, и Хосок, давно не видевший дома, уже и не помнит, как там пахло, чем, каково это было — когда мама обнимала его. Он дышит Юнги, жмётся губами к его затылку, прижимает его к себе, обещая оберегать и защищать, не как альфа омегу, а как любящий человек — человека, ради которого он готов вести эту войну, пытаться примирить людей и мутантов, найти компромисс, чтобы жить в лучшем мире. Хосоку хочется прошептать «я люблю тебя». Но он не произносит эти слова даже когда Юнги засыпает.

***

Юнги подскакивает посреди ночи, чувствуя прилипшую ко взмокшему лбу чёлку, и, словно кошмары случаются с ним постоянно, механическим движением убирает её, открывая себе обзор. Тут же следом подскакивает Хосок, дыша тяжело, загнанно, панически оглядывая комнату, и Юнги чувствует, как по одеялу Хосок пытается нащупать его руку. Схватиться за что-то, кого-то. Он смотрит на Юнги взглядом настолько испуганным, что Юнги бы схватить его, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но в его голове всё ещё звучит собственный крик. Хосок подаёт голос. Тот сиплый и низкий. — Тебе тоже приснился?.. Раздаётся высокий женский крик. Юнги резко вздыхает, и всё его тело, под аккомпанемент крупной дрожи Хосока, срывается с постели. Потому что Юнги знает, что это. Точнее, кто. — Тэхён. Юнги запрыгивает в кроссовки, наспех срывает с запястья резинку и обматывает ею волосы, собирает их в пучок. Испугавшись, будто собираясь на эвакуацию, но на самом деле — боящийся отпускать Юнги одного в зал, где кто-то орёт, где поднимается шум, Хосок натягивает футболку следом, пытается найти обувь, но срывается так, без неё. — Тэхён? — очень удивленно спрашивает он. Они вылетают за дверь, морщатся от света, и Хосок почти наощупь идёт за Юнги, придерживая его под локоть. — Да, — Юнги оборачивается на Хосока, но больше не смотрит на него и вырывается, быстрыми шагами пробираясь сквозь ничего непонимающих, разбуженных людей. — Ему снится кошмар. Когда Юнги распахивает дверь его комнаты, больше напоминающей каморку, бывший склад под швабры и вёдра, Хосок видит, что он имел в виду. Тэхёна трясёт, он бредит, хватаясь за одеяло. Подушка, с которой он обнимается во сне, лежит на полу, и Хосок физически ощущает, что здесь что-то не так. В его голову будто кто-то пробирается — болезненно, запуская когти, дёргая за мелкие жилки сосудов. Хосок хватается за висок. От боли его сгибает напополам, и он скрипит зубами, озлобленно морщась, потому что вспоминаются не все худшие моменты, но все самые крошечные раздражители. Всё самое тайное, что он хотел скрывать: как завидовал кому-то, как из-за гордыни не мог пойти навстречу, как хотелось мстить за то, что выбрали не его, а кого-то другого. Это память ребёнка, обладая которой, он ощущает себя худшим человеком в мире. Юнги как-то терпит эту боль и садится на кровать Тэхёна, мягко трясёт его, а когда не получается унять его мучительные стоны, начинает бить по щекам. — Тэхёна-а! Тэхён-а, просыпайся! Юнги повышает голос, зовя его по имени, и Хосок, держась за дверной косяк, в какой-то момент ощущает свободу, будто его яйца наконец-то отпустили, из тисков выпустили разум. Тэхён почти подлетает, пытаясь сесть, но руки Юнги изо всех сил прижимают его к кровати: это тяжело, потому что Тэхён, особенно Тэхён на адреналине, куда сильнее. Он смотрит на Юнги, шумно глотая воздух. — Всё хорошо, — часто кивает Юнги, глядя сверху вниз, продолжая держать Тэхёна за плечи, заставляя смотреть только на себя. — Мне снова?.. — мямлит Тэхён едва разборчиво. — Да. Всё хорошо, все живы. — А кто-то умирал? — параноидально отступая, уточняет Хосок. Юнги выразительно смотрит на него, прося помолчать. Хосоку становится реально не по себе. Не по себе, но не страшно. Он видел своими глазами, на что способен Тэхён; на что же способен Тэхён, не понимающий, что происходит? Что ему снилось? Юнги отпускает его не сразу, не сразу даёт сесть, запустить пальцы в волосы и натянуть их, приводя себя в чувство. У них всех — свои кошмары, и Хосок может представить, что приснилось Юнги. Один из десятков кошмаров наяву, о которых Хосок слышал, но не может себе вообразить. Он не омега, его не бросала семья, его не пытались убить, не отдавали в руки Стражей, не выжигали внутренние органы, оправдываясь медицинскими целями. Перед ним — два парня из Тэгу, которые явно пережили вместе куда больше, чем многие здесь. За его спиной стоит толпа, непонимающая, что случилось. Хёджин — та, что Элли, создающая торнадо на ладонях — задевает плечо Хосока, проходит внутрь, заставляя того подвинуться. — Всё в порядке? Юнги кивает. — Да… Отправь всех спать. Тэхён-а, давай я принесу тебе что-нибудь попить? — Сок, — обрывисто отвечает Тэхён. Под раскатистый, звонкий «так, все по постелям, не на что тут смотреть!» голос Хёджин, Хосок едва ли не под руку сопровождает Юнги на кухню. Не потому, что он беспокоится за Юнги, а потому что не знает, как нужно правильно относиться к словам про смерть. — Успокойся, — мягко одёргивает его Юнги, доставая из огромного промышленного холодильника пластиковую бутыль сока. — Здесь никто не умирал из-за его кошмаров, это было давно, и у человека явно были какие-то неврологические проблемы. Юнги немного медлит прежде, чем продолжить. — Да и хорошо, что он сдох. Максимум, что Тэхён натворил здесь, это массовое носовое кровотечение. Но это было несколько лет назад. Хосок касается верхней губы: та сухая и чистая, и он выдыхает. И тут же подозрительно щурится, глядя, как Юнги достаёт из аптечки какие-то таблетки — доксиламин, и, пальцами прессуя одну, растирая силой до порошка, высыпает в стакан с соком. — Ты его накачиваешь? — Хосок звучит удивлённо, задето, будто это его накачивают, а не Тэхёна. — Это слабое снотворное, — объясняется Юнги ровным, сонным голосом. — Не знаю, как ты, но я хочу поспать до утра. И он не уснёт без таблеток: его мозг устроен по-другому. А сам он ни за что их не выпьет. Наверное, в это не стоит лезть. Как бы Юнги не был Хосоку близок, как бы все здесь не стали семьей, это — семья, выросшая вместе. Братья, настоящая дружба. Поэтому Тэхён, разбитый потерей Хлои и Чимина, доверчиво берёт стакан с соком и выпивает его, ложится обратно, и Юнги пихает его поближе к стене, ложась рядом. Он бросает Хосоку негромко, чтобы шёл спать, и Хосок, сонно кивая, зевая, закрывает за ними дверь. Он никогда не лезет в чужие отношения, он обещал Юнги не дёргать его без повода, ничто не заставляет Хосока сомневаться. Он просто плетётся обратно в комнату, из которой его, жаворонка, вырвали посреди ночи, и падает лицом в подушку. Он слишком хочет спать, чтобы погрустить, что Юнги не спит с ним сегодня. Что Юнги, которому нужна помощь, снова помогает кому-то другому. Хосок давно привык спать один, но он кладет ладонь на подушку Юнги и притягивает её к себе ближе, обнимая.