yellow flicker beat

Когда Юнги впервые выходит из своей комнаты в общую столовую, его встречают аплодисментами. Все, кроме Чимина, засевшего в углу с телефоном и злым, отрешённым выражением лица. Хосок, сияя, смотрит на то, как Юнги, чуть сутулясь, поднимает руку, всем телом пытаясь попросить перестать хлопать ему ни за что, просто за то, что выжил. Его лицо смущённое, бледное, но взгляд ясный: Хосок забрал у него сверху дня три, чтобы тело быстрее восстановилось. Юнги всё ещё передвигается скованно, и Хосок не знает, дело ли в том, что ему всё ещё больно, или просто страшно со знанием, что внутри появилось ещё несколько органов. Хосок быстро вылезает из-за стола, и когда хлопки стихают, и возвращается обычный галдеж нескольких десятков мутантов, он подходит к Юнги и чуть склоняется, чтобы спросить его на ухо. — Почему ты не позвал меня? Юнги не берёт Хосока за подставленный локоть, а сворачивает к огромным кастрюлям с рисом и курицей. — Я могу ходить сам уже два дня, — отвечает тот, накладывая себе еду. — Не думаю, что что-то бы случилось. — Не нужно рисковать лишний раз, — негромко просит Хосок, пытаясь забрать у Юнги тарелку, чтобы помочь нести её, но Юнги резковатым жестом притягивает её к себе ближе. — Я же делаю это, чтобы ты быстрее поправился! — Я не болею, — ехидно отвечает Юнги, поднимая голову и смотря Хосоку прямо в глаза. — Всего лишь потерял кучу крови, какая ерунда. — Вот видишь. Хосок закатывает глаза, поднимая руки и показывая открытые ладони. Ему не хочется, чтобы Юнги считал его гиперопекающим, контролирующим, и уж тем более не хочется, чтобы Юнги думал, что он делает всё это из острого чувства вины и страха его потерять. Хосок успел повидать оторванные конечности, кровь, но когда это кровь близкого тебе человека — в голове всё меняется. Глядя на Юнги, Хосок не может не вспоминать, как он вёл себя прямо перед смертью — когда его тело думало, что умирает. Юнги отворачивается налить чай, а Хосок прикусывает губу, не зная, как помочь так, чтобы Юнги это за помощь не воспринял. — Я могу что-то для тебя сделать? — настойчиво спрашивает он. Юнги оборачивается с кружкой и тарелкой и смотрит так, будто разочарован. — Ты уже прибрался в комнате, отмыл там всё, разложил все вещи, привёз сюда продуктов на месяц вперёд… — Юнги отводит взгляд, вспоминая. — Что ты ещё хочешь сделать? — Как насчёт вернуть Хлою домой, мудаки? Хосок резко поворачивается на голос Чимина, стоящего в нескольких шагах, не подходящего близко только из обиды. У Чимина красные заплаканные глаза, крошечные зрачки — теперь он плачет и бесится постоянно, его хвост ходит ходуном, и он казался бы милым, если бы Хосок не знал, что острие на его конце легко может перерезать глотку. — О ней ничего не слышно, — отвечает Хосок. — И без Юнги мы не можем выйти искать её. — Так как насчёт думать своей тупой головой и не возвращать матки тем, кому и без них нормально? Юнги опускает голову и прикрывает глаза. Хосок взбешённо подходит к Чимину, но не трогает его, зная, что всё это только из-за горя и страха, он просто боится потерять Хлою, или получить её обратно травмированной навсегда, обнимать по ночам совсем другого, сломанного человека. И даже зная это всё, Чимин откровенно бесит — каждый чёртов день с момента, как Юнги пришёл в себя. Он стал просто невыносим с тех пор, как Юнги встал на ноги. — Хватит, — огрызается Хосок, стараясь вести себя тише, не привлекать внимание других мутантов. — Мы ищем её. Но мы не можем бросаться в никуда. — А бросаться в приюты, зная заранее, что это провал, можем! Чимин повышает голос, головы оборачиваются на него. Хосок мечется взглядом по и без того встревоженным детям, винящим себя за случившееся. — Чимин… — Вы просто бросили её, и вам, а особенно тебе, — Чимин показывает когтистым пальцем на Юнги, — поебать на всё, с тех пор как этот начал тебя трахать! — Чимин! Но ещё до того, как его имя растворится в воздухе, Чимин с хлопком исчезает прямо перед носом Хосока, готового набить ему рожу. За спиной раздаётся хруст. Хосок оборачивается и видит, как в руках Юнги треснули и кружка, и тарелка, а чай пролился на пол. Лицо Юнги — пустое. Не злое, не грустное, просто никакое, совершенно ничего не выражающее, но на его пальцах скачут оранжевые искры. Хосок быстро переключает внимание, возвращаясь к Юнги и забирая из его рук еду, проверяя взглядом, не пролился ли чай на кроссовки, не обжёг ли Юнги пальцы. В последние дни это случается всё чаще: вещи просто ломаются, когда Юнги прикасается к ним. Как будто мысли скоординированы со способностью, и стоит о чём-то подумать, что-то почувствовать, как результат отражается моментально на стенах, мебели, посуде. Это тревожит Хосока, и вместе с тем не кажется странным — в теле Юнги изменилось не всё, но важное, так или иначе отвечающее за силу. Она не потеряла контроль, просто выходит за границу. Хосок заглядывает в лицо Юнги. Его глаза слегка блестят жёлтым. — Пошли поедим. Юнги кивает. Вряд ли он смирился с тем, что Чимин орёт на него каждый день, но чувство вины — оно такое, мерзкое, липкое, заставляющее молчать и только опускать голову. Хосоку не остаётся ничего, кроме как всегда быть рядом, он приобнимает плечи Юнги, пока ведёт его до свободного места, помогая обходить столы и стулья. Юнги не смотрит ни куда идёт, ни на мутантов, провожающих его взглядом и ожидающих того же, что и Чимин. Решения. Опустив треснутую тарелку, убедившись, что Юнги не проломил её насквозь, Хосок давит ему на спину, чтобы он сел. — Ты же знаешь, что он не имеет это в виду, — подаваясь к Юнги поближе, произносит Хосок, не отводя взгляда от его глаз — по ним всегда можно следить за состоянием Юнги. — Конечно, — Юнги отвечает спокойно, но по взгляду видно, что он слабо верит в это. — Как только ты будешь чувствовать себя нормально… — Я чувствую себя нормально. — Мне кажется, тебе ещё нужно полежать… — Мы вернем Хлою. — Конечно, — уже в сотый раз соглашается Хосок, проводя ладонью по спине Юнги. — Но я не буду возвращать её ценой твоей жизни. Юнги смотрит так уязвимо, что Хосок не знает, стоит ли добавлять что-то. Он не хочет, чтобы Юнги так чувствовал себя рядом с ним, но также Хосок знает, на что способен этот человек. На абсолютно безбашенные поступки, полное отсутствие инстинкта самосохранения, совершенное неумение ценить себя. Он посвятил своему делу жизнь и личность. Наверное, думая обо всём том же, Юнги вздыхает, меняется в лице, становится самим собой, той запутавшейся версией себя, но знающей, где его сердце. Это несложно — быть рядом с таким Юнги, потому что в отличие от него, Хосок такой по жизни, двадцать четыре на семь в сомнениях и нелюбви к себе, в круговороте ошибок. Ему легко забываться в ком-то другом. И он улыбается, словно наседка, когда Юнги ест несмотря на то, что на него смотрят. Его ждут, ждут его возвращения. Его ненавидят: Чимин и те, кто обвиняют в смерти друзей, в утрате. Ты не сможешь угодить им всем — никто не сможет. Хосок надеется, что Юнги понимает это, осознанно выбирая координацию вместо выездов. Возвращение в постель, вместо разборок на митингах. Хосок не помнит, когда лежал с Юнги так долго, просто плечом к плечу, смотря в потолок и слушая музыку из старой, потрепанной колонки, игнорируя всю злость, пропитавшую этот бункер, каждое слово Чимина. — Ты когда-нибудь был в отпуске? — внезапно спрашивает Юнги. — Нет, я и не работал никогда, — смеётся Хосок. — А что? — Я тоже, — Юнги улыбается, — но это ощущается как отпуск. — Ещё бы провести его не в бункере, а где-нибудь на море, да? — Не люблю воду. У Юнги улыбка такая, что Хосок не может не улыбаться в ответ. Они смотрят друг на друга, улыбаясь, переплетая пальцы. — А куда бы ты поехал? — Не знаю, туда, где прохладно, не нужно раздеваться и плавать, — Юнги говорит тихо. — Может, в Европу? — Можно, — отвечает Хосок, как будто они уже покупают билеты. — Когда полетим? Юнги фыркает, отводя взгляд и возвращая голову в исходное положение, смотрит в потолок. — Как только мы появимся в аэропорту, его тут же взорвут. — Можем угнать самолёт, — смеётся Хосок. — Возьмём с собой ещё кого-нибудь для массовки. Чуть повернувшись, Юнги протягивает руку и цепляет ею голову Хосока. Он притягивает Хосока к себе, заставляя приподняться на предплечье и нависнуть сверху, и целует. Хосок не целовал его больше недели, и сейчас, охотно припадая к нему губами, целует нежно, со всей любовью, с чувством, со всем, по чему он скучал за это время. Он не прикасался, не допускал даже мысли, и сейчас, даже когда руки Юнги тянут его на себя, не сдвигается с места. — Юнги, не надо, — сумбурно просит Хосок. — Мы осторожно. Блять. Хосок ложится сверху, держа весь свой вес на локтях и коленях, не опускаясь на Юнги. Но Юнги раздвигает под ним ноги, сжимает коленями бёдра, обнимает обеими руками, и Хосоку становится дурно. Он умеет контролировать себя, но никогда не получалось делать это в отношении Юнги, а сейчас изменилось что-то — появился тонкий, едва ощутимый аромат, выдающий под ним омегу. Хосок кожей ощущает феромоны, и то, что тянет к Юнги не только на уровне моральном, духовном, но и простом, химическом. Хосок старается не думать об этом, но Юнги целуется глубоко, как в последний раз, и сквозь нежелание причинить Юнги боль член напрягается всё равно. Хосок жмурится, отрываясь от припухших губ, смотрит на Юнги, как будто «ты что, серьёзно?». Юнги серьёзно — его зрачки расширены, а ладони потеплели. Он одними губами повторяет слово «осторожно», и Хосоку надо бы сказать «нет», но он не может. Всегда можно остановиться, если что-то пойдет не так. А пока… Хосок целует его шею, спуская джинсы с бёдер, проходится рукой по чуть напряжённому члену, и слышит тихий стон, от которого хочется провалиться сквозь землю. Вся мораль быстро утекает сквозь пальцы, когда Хосок проводит ими между ягодиц Юнги, заставляя того чуть выгнуться, закрыть глаза. Податливый — это чувствуется в каждом движении Юнги, в его дыхании, и Хосоку казалось, что в нём нравилось именно безумие, желание подчинять, быть сверху. Та постоянно горящая искра в его глазах, жёсткий секс, несколько оргазмов подряд и то, как Юнги не давал кончить, пока не кончит сам. Но сейчас, смотря в его лицо, Хосок влюбляется снова. Юнги другой, его тело ощущается по-другому, он возбуждается быстро. Он влажный, и Хосок вздыхает от того, как легко пальцы проникают в него. — Ты уверен, что нам стоит?... Юнги не даёт ему договорить, уверенно кивая и притягивая к себе за волосы, чтобы поцеловать. — У меня такое чувство, будто я впервые в жизни хочу секса, — Юнги произносит это в губы, сквозь поцелуй. — Не отказывай мне. Хосок и не сможет — его пальцы уже в Юнги, и он понимает, о чём Юнги говорит. В паху тяжело от одного запаха, от этого животного, чего не хватало. Хосок прикрывает глаза, чтобы подавить в себе желание забросить ноги Юнги на плечи и взять его так, быстро, без подготовки. Жёстко, властно, чувствуя, как Юнги течёт под ним. Это тяжело — держать себя в руках, когда Юнги податливо закрывает глаза и разводит ноги, насколько позволяют штаны, сдерживающие его колени. — Блять. Тихо ругаясь, Хосок выскальзывает пальцами и стягивает с Юнги одежду. Торопливо, неловко, трясущимися от возбуждения руками. Стараясь не дышать глубоко, стараясь не дышать вообще, но даже без запаха, лицо у Юнги другое. Расслабленное, розовое, он не просит словами. Языком тела, он показывает, чего ему хочется и, кажется, впервые не пытается подмять под себя, сесть сверху, оставаться в сознании, держать всё под контролем. Хосок видит его таким в первый раз, боится спугнуть доверие, возникшее между ними. Боится даже сильнее, чем сделать Юнги больно, заниматься сексом так рано, не прошло и недели с момента, как Юнги истекал кровью на полу. Будто нет времени на долгие прелюдии, Хосок не раздевается — ложится сверху на голое горячее тело, между ног Юнги, тяжело опускается на него, почему-то желая занять как можно больше пространства в его постели, в его жизни, в нём. Дать почувствовать себя не невесомым, едва прикасающимся, мягким, но так, как хотелось взять его всегда — глубоко, сцепившись, не давая увильнуть от поцелуя, не позволяя двинуться под собой. Сближаться до момента, пока не сольются в одно целое, проникнут под кожу, и звёзды взорвутся — создать что-то новое, лучшую версию себя. Чистая химия лишается своей власти, когда осознаешь себя, узнаешь себя только в его глазах, лбом ко лбу, близко настолько, что кажется — умрешь при следующем вздохе, потеряешься, не хватит кислорода в небольшой комнате. Не хватит сознания выдержать создание истинной силы; Юнги забрал всё, Хосок не чувствует себя принадлежащим себе. И он не хочет возвращать себя назад, без ума влюбившись в человека, влюблённого в свободу. Это не первый раз, когда Хосок кончает внутрь, но впервые настолько близко, лицом к лицу и вжимаясь телом. Юнги смотрит на него так, будто в этом мире ничего не случилось. Будто там, за дверьми, стенами и окнами нет войны. Они просто дышат, соприкасаясь губами, и в полной тишине отчётливо слышно, как колотится сердце Юнги. Хосоку хочется сказать «я люблю тебя», но он только слушает, как их сердца общаются без слов — ритмом пульса. — Я слышал, в Исландии очень красиво. Вместо «Да», Юнги просит забрать у него ещё несколько дней. Хосок укладывает ладонь на грудь, отматывая его время вперёд.

***

Телефонный звонок подрывает ранним утром. Хосок просыпается не только от звонка, но от того, как Юнги дёргается, хватая телефон, лежащий на полу. — Алло? Хосок пытается сообразить, почему у Юнги такой голос, такой адекватный, будто он совсем не спал. Приподнимаясь на локтях, Хосок моргает и наблюдает за тем, как Юнги, свесившись с кровати, с пустым лицом слушает то, что ему говорят. Хосок хмурится, видя то самое выражение на лице Юнги — что-то произошло. И Хосок ненавидит себя за мысль, что он устал от такой жизни: ему просто хочется обнимать Юнги, спать до обеда, выходить на улицу в магазин, как нормальный человек, зная, что никто не попытается его убить. — Что случилось? — Хосок быстро спрашивает, когда Юнги бросает телефон на пол и выскакивает из-под одеяла. — Приют, снова. Из Хосока вырывается короткое «блять». Он стал много ругаться, но куда меньше бояться. Даже зная, что где-то там, возможно, убивают детей, его сердце не ёкает, оно только бьётся быстрее от вида, как Юнги подрывается, начиная хаотично подбирать одежду. Ещё сонный Хосок не до конца понимает, что именно собирается делать Юнги, но когда тот собирает волосы в неаккуратный хвост, до Хосока доходит со звонким ударом, пощёчиной по лицу. Юнги собирается туда. — Не нужно, не сейчас, — просит Хосок, тревожно наблюдая за тем, как Юнги торопливо одевается. — А когда? — огрызается Юнги. — Когда ни одного мутанта не останется в живых? Когда Стражи найдут и это место? Хосоку нечего на это ответить. Он просто залезает в первые попавшиеся джинсы, выбегает следом за Юнги, несётся за ним по коридорам, ровно до комнаты, которая является запретной зоной. Юнги протягивает руку, чтобы толкнуть дверь, но мощный жёлтый всполох вырывается из его руки и едва не выносит её. Хосоку открывается комната Чимина, заполненная кучей хлама. Чимин подскакивает на кровати, видя пылающий взгляд Юнги. На его лице проскакивает надежда, от которой Хосоку становится дурно. — Телепортируй меня в Кури. — Зачем? — взволнованно выпаливает Чимин. — Хлоя? — Нет. Приют, который мы строили. Мрачная тень залегает на лице Чимина, морщина на лбу превращает его в тридцатилетнего мужчину. Он сверлит Юнги взглядом, не сдвигаясь с места, оставаясь сидеть на кровати, и Хосок видит, как искрится его кожа злостью; точно так же, как Юнги искрится всеми оттенками жёлтого. Воздух электризуется в момент, становится тяжело дышать от того, как выглядит Чимин — будто сейчас убьёт Юнги, а от Юнги исходят вибрации, жар, что-то неадекватно пылкое, Хосоку совершенно незнакомое. — Ты снова… — начинает Чимин. Но его перебивает мощный хлопок лампочки — мгновенно нависает темнота, остается только свет из коридора. Хруст стены в комнате, распахнувшиеся дверцы шкафа. Хосок рефлекторно отступает назад, но только через пару секунд понимает, что шарахается от Юнги, будто тот оттолкнул его своими острыми лопатками. Хосок не смотрит на Чимина, на выражение его лица, только на напряжённые плечи Юнги, по которым волнами пробегается его дикая магия. Хосок дышит через приоткрытый рот. Юнги стоит словно в закате, тени вокруг него скачут, что-то мрачное исходит из него, Хосок никогда не стоял рядом к чему-то настолько опасному, тревога кричит бежать и предупредить всех, эвакуироваться из здания, потому что Юнги сейчас взорвётся. Вот только это его Юнги, его добрый, хороший Юнги. И всё равно голос не способен и дрогнуть, чтобы позвать его по имени. Чимин видит эту перемену, замолкает и не двигается, опасливо следя зрачками, как телекинетическая волна лижет стены, заставляя всё в комнате трещать. — Телепортируй меня туда. Юнги не просит, он ставит ультиматум — жизнь всех детей на одной чаще весов, на другой — этот бункер и горло Чимина. Хосок хочет умолять Чимина не сопротивляться, просто сделать, что Юнги просит, несмотря на всю опасность, поджидающую там. — Я пойду с вами, — говорит Хосок, чувствуя позвонками стену, к которой прижался. Юнги не спорит. Развернувшись, он кивает, глядя на Хосока так холодно, что внутри скручивает все артерии, кровь стынет. Глаза у Юнги — убийцы. Хосок никогда не видел Юнги настолько злым. Никто, он думает, не видел Юнги таким. Даже Чимин, стягивающий кроксы, чтобы оголить когтистые трёхпалые ступни, уверенно стоять на полу, зная, что сейчас придётся драться. Несмотря на всю обиду, он не бросит Юнги там одного, а Хосок надеется, что Юнги увидит толпу стражей и просто передумает, придёт в себя, его поехавший от потери мозг встанет на место. Хосок знает, что что-то не так, но он не может сформировать свои мысли, когда берёт Чимина за предплечье и рассматривает лицо Юнги, под кожей которого отчётливо видно, как разливается оранжевый — цвет грядущего апокалипсиса. Красный стал неизбежным в жизни Хосока. Красная дымка уносит его из Сеула, где никто не предупреждён о том, что происходит, но отчего-то Хосоку думается, что Тэхён, постоянно ошивающийся в мыслях Юнги, уже знает. Красная дымка бросает его в эпицентр пыли, криков и дыма, Хосок не впадает в панику от этого — второй раз в его жизни он оказывается посреди поля для моральных и физических пыток. Он готов увидеть трупы, готов увидеть разрушенное здание приюта, но они появились здесь слишком быстро, чтобы стены испачкало красным. Открывая глаза, Хосок видит, как Стражи выходят один за другим из своих бронированных автомобилей, кто-то из них схватил играющих на улице детей, те визжат, когда мужчины тащат их внутрь. Красный дым привлекает внимание, Хосок готовится ронять Юнги на землю, Чимин тянет свои руки, но ровно в момент, когда взлетают автоматы, целятся в них беспощадно, Хосок понимает, что не может двинуться, и рядом с ним издает стон Чимин, пытающийся поднять руку. Всё вокруг вспыхивает ледяным алым. Каждый автомат зависает будто в замедленной съемке, воздух раскаляется до сотни градусов, волосы Юнги взлетают вверх, рвётся резинка, и никто не может пошевелиться. Хосок, широко распахнув глаза и рот, смотрит на Юнги, полыхающего с ног до головы, заразившего всё вокруг. Чума, мешающая двинуться, нажать на курок, останавливает Стражей, она останавливает всё вокруг. В Юнги не просто второе дыхание — в нём ощущается неистовое желание убивать, и Хосок не верит своим ощущениям, пока не видит, как шлемы на головах Стражей начинает сдавливать. — Юнги, — Хосок сипло зовёт Юнги, пытается поднять руку, чтобы уложить её на плечо, дёрнуть на себя, вывести из этого транса. Юнги не приходит в себя, слёзы проступают на глазах Хосока от того, как тяжело дышать, рёбра давит со всех сторон. Юнги не слышит, и Хосок не знает, услышит ли его Юнги сейчас, но он, дрожащим голосом, выдавливает: — Мне больно. Люди перестают гореть, красный растворяется так же быстро, как охватил всех вокруг. Хосок с Чимином делают глубокий вдох синхронно, а Юнги, обернувшись, смотрит совсем другим взглядом — испуганным, виноватым. Но он не видит, что Стражи тут же поднимают оружие снова, и нажимают на курки. Чимин успевает схватить обоих, дёрнуть в невесомость, переместить за одну из машин, уронить на землю и упасть следом. Дети, что кричат от страха, кричат не только просьбу помочь, они орут имя Юнги, зовя. Юнги бросает всего один взгляд на Хосока, и по этому взгляду Хосок понимает, что с Юнги всё ещё что-то не так, но теперь это хотя бы тот Юнги, которого он знает — его глаза прояснились, в них появилось что-то человеческое. Поднявшись на ноги, он бросается из-за машины прямо под пули, и Хосоку невыносимо смотреть, он не успевает схватить его за руку, вспоминая, как выворачивало Юнги в последний раз, когда Стражи напали на приют, но Юнги выбрасывает вперёд раскрытую ладонь, и все пули повисают прямо перед ним, будто мухи. Юнги выглядит неземным, не с этой планеты, ненастоящим, когда его лицо снова меняется, а жёлтый на пальцах нагревается до оранжевого. Теперь сила не трогает Хосока и Чимина, но она хищным зверем, ядовитой гадюкой бросается на каждого Стража. Юнги разбрасывает их резкими движениями рук, разрывающими невидимую материю реальности, а Хосок только и может думать: «что же я наделал». Хосок никогда не видел Юнги таким жестоким. Дыша через раз, поверхностно, забыв о том, что вокруг армия охотников на мутантов, Хосок неотрывно смотрит на Юнги, на его безумный взгляд и вытянутую руку, держащую за горло всё и всех: автомобили, людей, оружие, сам воздух искрится красным, будто Юнги может сдвинуть и его, вырвать из лёгких Стражей. Хосоку кажется, что он перешёл черту, вернув Юнги то, что тот потерял: он хотел как лучше, но поступил ли в итоге правильно, нарушив в организме порядок, отстроенный десятилетием? Алый никогда не был таким ярким. Цвет крови, только ярче, он подчёркивает разбитые головы, треснутую кожу, будто из людей вытянули саму жизнь. Но Хосок не может смотреть на них, не может отвести взгляд от Юнги — ядерный реактор, наполненный болью, тревогой, обидой, желанием отомстить и защитить. Кислота цвета заката скачет по его рукам, и это не тёплые жёлтые всполохи, которые Хосок знал раньше. Это — смерть от прикосновения, если кто-то издаст лишний звук — всё вокруг пойдёт трещиной. Хосок переводит взгляд на Стражей медленно, ему никогда не было их жалко, но они, прижатые к земле, выглядят букашками, муравьями, над которыми зависла кеда Юнги, его маленькая худая нога, колено которой не подгибается под энергией, высвободившейся из кожи. Хосок не предсказатель, его сила не читать мысли, но Чимин, знающий Юнги дольше, олицетворение того, что происходит в голове. Чимин доволен, и вместе с тем, Чимин удивлен. Он не шевелится, чувствуя телекинетическую энергию, хватающую всё, что попадётся Юнги под руку. В ушах стоит гул нарастающей силы Юнги, и неровное дыхание Хосока. Он не сдерживается и просит шёпотом: — Юнги. Юнги поворачивает голову, смотрит в глаза Хосока. Там всё ещё «Юнги», всё ещё он, не обезумевшее создание, готовое вырвать глотки всем, кто причинил боль его детям. Хосок улыбается ему от облегчения, видя в глазах любимого рассудок, здравый смысл, логику, расчёт. Но улыбка — нервная, на острой грани паники, покалывающей в рёбрах. — Отпусти их. Ты уже сломал их оружие. Не ломай их. — Ещё чего, — рычит Чимин, светя белоснежными острыми зубами. — Или они нас, или мы их. Библейская, блять, картина: Хосок и Дьявол по разные стороны, но Юнги не вслушивается в слова Чимина. Он кивает вяло, скованно, удерживаемый собственной силой, и опускает руку. Хосок думает — всё, это конец, но Юнги тут же вскидывает обе снова и, словно кукловод, сводит руки широким жестом, соединяя всех Стражей в одну большую кучу. — Не надо! — вскрикивает Хосок, не представляя, что Юнги собирается сделать. — Я просто свяжу их! Хосок давно не слышал, как Юнги повышает голос. Он прикрикивает низко, как-то странно, голос гудит вместе с красным маревом. Хосок чувствует, как взмокает его шея и затылок: что-то не так. С Юнги точно что-то не так. Он не успевает подумать, сказать, ответить, сбоку раздается ещё один гул — сорвавшейся с места машины, здоровой бронированной тачки Стражей. Хосок привык, что оттуда всегда стреляют, и пригибается, закрывает голову, только окна закрыты, и машина едет так быстро, как может. Они пытаются сбежать, понимает Хосок. Насколько же это бессмысленно. На руках Юнги даже не загорается красный, когда он вытягивает руку. Оранжевый, который Хосок так любит, подхватывает автомобиль, и лёгким взмахом руки взлетает в небо, переворачиваясь вокруг себя, крышей вниз. Хосок кричит, не зная, почему ему так страшно за людей там, если эти люди — убийцы. Он не знает, почему так жутко видеть, как Юнги, будто это ничего для него не стоит, подбрасывает автомобиль выше и с размаху ударяет его крышей о землю. Глаза Хосока жмурятся от грохота и поднимаемой в воздух пыли. Когда он открывает их, то видит, что Юнги охвачен краской, и даже волосы завились от напряжения, которое отражается на побелевшей коже, но не на выражении лица. Кто-то в куче Стражей пытается двинуться, и тут же вся куча подлетает кверху, словно автомобиль, и падает вниз, ударяясь о землю. Хосок смотрит на это, как на разрушающееся здание, осыпающиеся стёкла падают ему под ноги. В сознании — никого, Чимин проверяет лично, летая от одного к другому, дёргая за волосы каждого, срывая шлемы. Да, нет второго шанса на ошибку, да, нет шанса на ошибку вообще, но Хосок боится представить, сколько трупов в той машине, упавшей с высоты третьего этажа. Куда больше он боится за Юнги. Он делает шаг, и пусть Юнги подкинет и его в небо, но он не отступит назад в ужасе. Хосок встаёт прямо перед ним и смотрит, как энергия сползает с Юнги, оставляя только побелевшие губы, синяки под глазами, следы недавно потерянной крови, внезапно отразившиеся на нём так ярко. — С тобой всё в порядке? Хосок сжимает его щёки в ладонях, закрывая от всего ужаса, что Юнги натворил, но Юнги не смотрит в глаза, куда-то в сторону. В нём что-то происходит, Хосок видит это, не знает, как помочь и что сказать, его одного становится так мало в момент, когда Юнги теряется в крови и вспышках всех цветов жёлтого. Его создала не эволюция: такого Юнги создали те, кто пытались убить его, и тот, кто попытался спасти — Хосок. Вместо любви остаётся только тревога: а что если Юнги, которого знал Хосок, сгорит в заново обретаемой силе, заново обретаемом себе? Что делать, если он сойдет с ума? Как спасать его, если рука Юнги поднимется и не опустится? Если эта рука, которую он сжимает, станет оружием? Хосок не знает, что думать, глядя на Юнги, чей взгляд плывет где-то там, не здесь, в радужке постепенно затухает красный. — Всё меняется. Хосоку страшно. Юнги поворачивает голову, смотрит на него. — И я… В его глазах Хосок видит красный отблеск, въевшийся в родной цвет радужки. На его губах расцветает улыбка, которую Хосок не видел раньше. Юнги пугает Хосока. — Меняюсь. Тем, что он говорит правду, которую Хосоку, глядя в налитую кровью радужку, сложно принять. Юнги смотрит только вперёд, и в его глазах нет ни капли пощады.