yellow flicker beat

Хосок хватается за короткие, кудрявые волосы. Юнги обстриг их, но те так и остались завитыми — выброс силы повлиял даже на его внешний вид. И не только. Падая на спину от сильного удара в грудь, Хосок не может дышать. Он едва успевает урвать вдох, как Юнги опускается на него снова, так туго и быстро, что лёгкие отказываются работать — Хосок стонет, запрокинув голову, хватая Юнги за бёдра. У него больше нет сил двигаться в нём, вжимать его в постель, удерживать у стен, пульс запредельный. Юнги не слезает с члена, и Хосок впервые рад разнице в возрасте, иначе он бы не выдержал кончать так часто. Словно животное, он реагирует на каждый взгляд, каждое движение, каждый молчаливый намёк, и Юнги не выпускает из постели — он никогда не требовал к себе столько внимания. Когда Юнги падает рядом, дыша тяжело и часто, тут же сводя ноги и зажимаясь, Хосок через усталость и боль в мышцах заставляет себя повернуться, чтобы наблюдать, как Юнги растерянно водит ладонью между животом и грудью, по рёбрам, успокаивая себя, не кончив. Хосок смотрит на старый электронный будильник. На часах шесть с копейками утра. Он никогда не трахался так рано. — Надеюсь, ты будешь всегда будить меня так, — хрипло смеется Хосок. — Я умру, если буду просыпаться каждое утро со стоящим членом. — Добро пожаловать в мой мир. Хосок нависает сверху, убирая руки Юнги с тела, раздвигая его колени. — Но шесть утра — это правда рано, — с ехидной улыбкой замечает Хосок, водя ладонью по внутренней стороне бёдер. — С каких пор ты жаворонок? — С тех самых, когда… Юнги сбивается, вздыхает, когда Хосок кладёт горячую ладонь на пах, сжимая почти невесомо, контрастно с тем, как Юнги пытался вытрахать из него всю жизнь. — Хватит издеваться надо мной. — Это я над тобой издеваюсь? — прыскает Хосок. — Ещё немного, и у меня отвалится член. — Не преувеличивай, вернёшь его себе на пару недель назад. Хосок хохочет, туго сжимая ладонь, заставляя Юнги заскулить и снова свести колени. Как это связано с тем, что его сила выходит из-под контроля — Хосок не знает, но это точно самая приятная часть возвращения гормонов. Хосок смотрит на Юнги, когда жёстко дрочит ему, отчего-то пропитываясь этой агрессией, рвущейся страстью, желанием получить всё и сразу. Он хватает Юнги за волосы, которые в ладони всё ещё ощущаются непривычно — стали жёстче, вьются, их больше не намотать на ладонь, не собрать в хвост, только удерживать в кулаке. Юнги не кончает, но Хосок чувствует, как сильно он течёт, от возбуждения сводя ноги так сильно, что зажимает бёдрами руку Хосока. Юнги замолкает, его рот открыт, дыхание поверхностное, сильный прогиб в пояснице — он на грани, и Хосок сжимает руку ещё туже, не сбавляя ритм, двигая запястьем резко и быстро. Он кусает себя за губу, смотря Юнги в лицо, чувствуя, как в животе снова становится тяжело, и несмотря на полное отсутствие сил — он снова хочет Юнги. Дверь распахивается с оглушительным ударом о стену. Хосок отрывает от Юнги руку, разворачивается, моментально натягивая одеяло выше, огромными глазами смотря на мутанта, ворвавшегося без стука. Это Чимин. — Чимин, твою мать! — вскрикивает Хосок. — Шесть утра! — Шесть утра, а вы трахаетесь, как кролики! — Чимин рявкает в ответ. — Ты не можешь этого слышать, твоя комната далеко, — чуть вопросительно произносит Хосок. — Дело не в этом! Чимин кипит, его хвост бьётся о стену. Взгляд направлен прямо на Юнги, подтянувшего одеяло до груди. Словно собака на кошку — Чимин выглядит так, будто вот-вот бросится, вцепится, раздерёт Юнги на части. Хосок чувствует эту агрессию, и неосознанно садится, прикрывая Юнги плечом. — Вы трахаетесь, ржёте, как ебанутые, несмотря на то, что Хлоя всё ещё там. — Мы ищем её… — начинает Хосок. — Хуёво ищете, вы ничего не делаете, вы два бесполезных кретина, из-за которых она оказалась там. Это всё из-за вас, и вы… — Чимин, ты не имеешь никакого права говорить так с нами, — жестковато отвечает Хосок. Чимин злобно и горько усмехается. — Думаешь, у тебя появились права, после того, как ты проебался? Ты не сделал ничего полезного, ничего, пока Хлоя спасала всех! — он орёт так громко, что у Хосока закладывает уши. — Что ты ещё можешь, кроме как ублажать мудака, которому похуй на нас?! Хосок подвисает, глядя на то, как бесится Чимин. Его красная кожа стала ещё краснее, и глаза такие же — красные, воспалённые. Его трясёт от гнева, и Хосок, подхватывающий его бешенство, видит, как темнеют его ладони. Сила концентрируется в них против воли, но Хосок сдерживает себя, осаживает, ставя единственную цель — прикрыть собой Юнги. — Наслаждаешься жизнью, да? — кричит Чимин, подаваясь вбок, чтобы видеть Юнги. — Пока над ней издеваются там? Ты ничуть не лучше тех, кто вырвал тебе ебучую матку. Красная дымка собирается вокруг Чимина, и тут же Хосока отшвыривает с кровати мощной оранжевой волной. Он не успевает даже вскрикнуть, кубарем скатываясь с кровати, падая на ледяной пол. В глазах темнеет от дикого перепада давления в комнате: ему кажется, случилось что-то ужасное, и когда он вскидывается, поднимается, чтобы посмотреть — не ошибается. Чимин окружен красным дымом — его телепортация зависла, а он повис в воздухе на жёлтых лоскутах неосязаемой материи. Хосок смотрит на Юнги. И видит, что он в бешенстве. — Ты. Неблагодарная скотина. Его голос вибрирует и дрожит, отдаёт по всем стенам. Жёлтый нагревается до оранжевого и раскатывается по полу, лижет шкафы, заставляет дрожать мебель, приподнимает подушки над матрасом. Сердце Хосока готово выскочить из груди. — Юнги. Но Юнги не отвечает, он садится и поднимает руку, бросая одеяло. Чимин смотрит на Юнги с тем же ужасом. Раздаются хлопки, с которыми Чимин пропадает обычно, но он не может сбежать. — Привык, что я слушаю всё дерьмо, которое ты на меня выливаешь. Голос у Юнги — жуткий. Хосок пытается подняться, чтобы дотянуться до Юнги, но его тут же придавливает оранжевой волной. Всё, что он может, это опереться на кровать, оставаясь сидеть на полу. — Чего ты боишься? — Юнги щурится, наклоняя голову. — Что её стерилизуют? Что не сможешь заделать ей ребёнка? Что она будет уже не такой идеальной? Чимин не может ответить — его сжимает, не даёт двигаться, слегка выкручивает в суставах. Движения пальцев Юнги садистские, он сдерживает тело Чимина без труда, без напряжения и единого мускула. Он держит его на весу, не давая сбежать, и Хосок был бы рад этому, если бы не чувствовал, как под ним дрожит здание. — Юнги, хватит, — Хосок не просит — говорит строже. — Я вырастил тебя, я вытащил тебя из помойки, я дал тебе всё, что у тебя есть. Я делаю всё для тебя. И это то, чем ты мне платишь? Это не кончится добром. Хосок мечется, пытаясь придумать, что сделать, когда видит, как на лицо Юнги опускается тень, а оранжевый становится красным. Он слышит топот ног, и меньше, чем через пару секунд, показывается Тэхён, одетый в пижаму. Вместе с ним — полуголый, только что выбравшийся из постели Намджун. — Если ты забыл, меня тоже схватили стражи, и лучше бы они вырезали из меня всё, чем испытать то, что было. И я не сдох. Или это вся твоя любовь: только бы девочка смогла быть нормальной? Юнги так выделяет последнее слово так горько, что Хосок даже если бы мог остановить его сейчас — не получилось бы. То ли от боли в каждой кости, то ли от слов Юнги, ему хочется выть, и где-то внутри замирает ком из иголок. — Я подтирал тебе сопли каждый день. Спасал тебя. Воровал для тебя. Это твоя благодарность?! — рявкает Юнги, и мощная трещина прошивает стену. Тэхён хватается за щёки, но его пугает не это, а то, как красный сжимает Чимина, не давая ему вздохнуть. Пальцы Юнги методично разжимаются, и Чимина начинает тянуть в разные стороны, словно он распят на кресте. — Ты сваливаешь, думая, что не будет последствий?! Хосок замечает, что вместе со злостью, из глаз Юнги сочатся слёзы. Его трясёт от гнева, от обиды. Хосок снова зовёт его, тянет руку, и сразу ощущает, как скручивает пальцы, выгибает локоть, а Юнги, будто отключившись, не замечает, как то же самое делает с Чимином — выворачивает каждую его кость. — Каково тебе, а?! — Юнги подаётся вперёд, Чимина подбрасывает под потолок. — Когда не получается сбежать? Это конец. Хосок смотрит, как кожа Чимина натягивается. Как лопаются сосуды. Как на всегда красной, матовой, появляются фиолетово-синие пятна. Он кряхтит от боли. Он плачет от страха. — Юнги, ты сейчас убьешь его! — орёт Намджун, хватая Чимина за ногу, делая его невидимым. По щелчку, в Юнги переключается что-то: Хосок видел это совсем недавно, когда они спасали детей в приюте. Юнги смотрит на упавшего на пол Чимина совсем другим взглядом. Губы начинают дрожать, он хватает собственную руку и выламывает пальцы, сутулится и сжимается, уменьшаясь в размерах, осознавая, что только что чуть не сделал. Хосок неловко забирается на кровать, тут же подбираясь к Юнги, садясь на его бёдра и заставляя смотреть в свои глаза, убедиться, что это Юнги. Что здание не лопнет прямо сейчас. Сжимает щёки, не давая увернуться, смотреть в сторону, только на себя, не Чимина даже, рыдающего на полу, обнимающего самого себя, едва не разорвавшегося на части. Юнги открывает рот, чтобы что-то сказать, тянется куда-то в сторону, но Хосок осаживает его, сжимая пальцами короткие пряди, уши, мотая головой — «не надо». С Юнги что-то не так, и это что-то опасно для окружающих так же, как для самого Юнги. Хосок вспоминает рассказ Тэхёна о том, как именно Юнги сбежал из лаборатории Траск Индастриз, как от боли разбил стену небоскреба, раздавил людей, пытающихся задержать его. Отчего-то Юнги на грани, и Хосок не хочет думать, что виноваты только гормоны — они открыли доступ до чего-то в голове, что Юнги подавлял, сдерживал. Это всё приобретённая жестокость. Постоянное ощущение, что тебя хотят убить. Необходимость защищаться даже от тех, кому доверяешь. Хосок оборачивается, видит, как Тэхён помогает Чимину подняться. Они знают, что теперь Чимин может просто телепортироваться, но Чимин смотрит в сторону Юнги разбито, виновато и напуганно, мнётся и разворачивается, уходит с Тэхёном под руку на своих двоих. Намджун смотрит на Хосока, кивает пару раз, и Хосоку кажется, что в этом кивке было предложение передать Юнги, чтобы зашёл поговорить. Хосок кивает в ответ. Не уверенный, это ли имел Намджун в виду. Но ему кажется, что все они теперь читают мысли друг друга. — Со мной что-то не так, — выдавливает Юнги сквозь сдерживаемые слёзы. Хосок обнимает его, опускает его голову на своё плечо, чувствует, как Юнги дрожит. По его коже всё ещё пробегают жёлтые вспышки, появляющиеся без разбора. Хосок утыкается носом в волосы, вдыхая родной запах, и ему хочется сказать, что это его вина. Он виноват, что сделал это с Юнги. Что не нужно было, хотел как лучше — получилось как всегда. Он гладит по спине и говорит самое правильное, что можно сказать: — Поговори с Намджуном. Он поможет разобраться. Целуя Юнги, Хосок добавляет: — С тобой всё в порядке. С тобой всё так, как должно было быть. Чимин сам виноват. Никто, тем более Чимин не заслуживает такой смерти. Юнги бы жалел об этом до конца своих дней — он жалеет и сейчас, заходясь в тихой истерике, наверняка представляя, что бы произошло, если бы Намджун с Тэхёном не подошли, не оказались бы вне поля действия. — Не думай об этом, — просит Хосок, зная, что это ничуть не лучше, чем «не грусти». — Я рядом. Я не дам ничему случиться. Такая наглая, светлая ложь. Укладывая Юнги, обнимая его сзади, Хосок смотрит на электронные часы, на шестерку, приближающуюся к семи утра. Юнги отключается почти моментально, теряя сознание от стресса, а Хосок, обвиняя во всем себя, не может не думать о том, что он бы не смог остановить. Никто не сможет остановить Юнги, если он сойдет с ума. С этим нужно что-то делать, а единственное решение, которое приходит Хосоку на ум, выворачивает его наизнанку. Обнимая Юнги крепче, пальцами поглаживая его живот, он мысленно просит несуществующего Бога, чтобы всё было хорошо.

***

— Говори уже, что хочешь сказать. Намджун смотрит сочувствующе, и Юнги не по себе. — Так больше не может продолжаться. Лучше бы он смотрел осуждающе, чем с жалостью. Юнги не смотрит в его глаза, разглядывая шершавый пол, крапинки бетона на нём, покусывая верхнюю губу. Он и сам знает, что всё происходящее нездорово, неправильно, но и ничего не может с этим сделать. — Это просто рвётся из меня, — говорит Юнги, приваливаясь грудью к спинке стула, расслабляясь и укладываясь головой на подставленные руки. — Куда исчез твой самоконтроль? Юнги стыдно смотреть на Намджуна, потому что у него нет ответа. Самоконтроль просто испарился, и дело не в том, что его не стало, его как будто отключило. Вышибло, выбило — Юнги сам не свой, когда это накрывает. Он мнёт губы, не зная, что и как сказать, но Намджун никогда не перебивает, он всегда ждёт ответа. — Я вообще перестаю понимать, что происходит, когда теряю его. — А что ты чувствуешь в этот момент? Эта психотерапия хуже, чем проколотая вена и анализы крови. Юнги дышит ровно, мысленно считая про себя, чтобы не начать нервничать: сейчас почему-то его легко завести буквально всем, любым неосторожным словом, и допрос, который устраивает Намджун, не даёт уверенности в своём моральном состоянии. Это не депрессия, не биполярное, просто неконтролируемые вспышки агрессии. Юнги пытается вспомнить, когда с ним происходило что-то похожее, и его возвращает в худший период своей жизни. Он покачивает головой в знак согласия с самим собой и будто отчитывается перед родителями, ровным тоном говорит: — Как будто все вокруг хотят меня убить. — Значит, это самозащита? — Да, наверное. Снова повисает комфортная тишина. Так с Намджуном проще: просто молчать, когда он не заставляет говорить о своих мыслях и чувствах. Но тишина тянется дольше обычного, и Юнги поднимает голову, посмотреть на выражение лица Намджуна. Тот смотрит прямо, уперевшись локтем в колено и подперев голову рукой, слегка покачивается на месте, и только когда Юнги вопросительно приподнимает брови, спрашивает: — Тебя не тошнит? — зачем-то спрашивает Намджун. — Нет. — И живот не болит? — Да нет. — А есть стал больше? — Ну да, — раздражённо отвечает Юнги. — К чему ты клонишь? Намджун оглядывает с ног до головы изучающе, своим внимательным, спокойным взглядом, пока контрастно, такой же обычно спокойный Юнги, дёргает ногой, бьет пяткой по полу. Намджун замирает взглядом на ноге Юнги, и только тогда Юнги замечает это нервное движение. — Ты не думал о том, что мог забеременеть? Юнги давится воздухом; он закашливается, выдавливая из себя сиплое «что». Да, они с Хосоком занимаются сексом часто; да, они не используют контрацепцию. Но до того, как органы вернулись на место, она и не нужна была, а сейчас ничего не предвещало беды. — Залететь, — повторяет Намджун языком попроще. — Перепады настроения, потеря контроля над силой, постоянная необходимость в безопасности, повышенный аппетит. У тебя откуда-то силы на секс ранним утром. Ты ведёшь себя как залетевшая кошка. — Но у меня даже не было ни одного периода! — Юнги подаётся вперёд, повышая голос. — Как это возможно? Как это возможно? Юнги недоверчиво смотрит на Намджуна; ладонь оказывается на низу живота, будто так можно что-то почувствовать, есть там потенциальный ребёнок или нет. Брови Юнги перекошены удивлением, губы чуть кривятся, и это не та мысль, которая делает ему больно — наоборот, он бы хотел когда-нибудь стать отцом. Это то, о чём он думал с того самого дня, когда пришёл в себя, зная, что детей иметь не сможет. Это никогда не было целью существования — дать кому-то новую жизнь, но важно знание, что ты можешь решить это сам, а не кто-то решит за тебя, бросив на операционный стол. — Твоей репродуктивной сейчас шестнадцать лет. Юнги опускает взгляд, собирая мозаику по фрагментам, что перечислил Намджун, и пусть это звучит логично, в голове не укладывается, что это может быть реальностью. Юнги прикладывает ладонь к глазам, давит на веки и начинает нервно смеяться от дебильного сравнения с беременной кошкой. У него никогда не было кошек, он понятия не имеет, как те ведут себя, когда вынашивают котят, но анализировать долго не нужно — он ведёт себя, как животное. Готовое сожрать всё, что подвернется под руку, и убить всех, кто под руку полезет. — В шестнадцать разве нужна теч… — Я понял, — перебивает Намджуна Юнги. И Юнги понятия не имеет, что нужно в шестнадцать, а что нет, чтобы оказаться в такой ситуации — до шестнадцати он не занимался сексом с альфами, у него был только Тэхён, после первого раза понявший, что он асексуал, а в сексе нет ничего привлекательного, кроме самого любовника — Юнги. После шестнадцати необходимость думать о детях отпала: государство всё решило за него. У него не было ни одного омеги в окружении, который мог бы рассказать, каково это, как это чувствуется и как работает, сколько раз в год нужно запираться дома, а сколько раз подозревать в себе наличие ребёнка. У него есть только гугл, в котором он никогда не искал ничего на тему беременности; у него есть такой же неопытный в этом двадцатилетний Хосок, который при всём этом выглядит, как идеальный кандидат на роль второго родителя. Шатаясь вокруг бункера, думая, Юнги прикидывает, каковы его шансы на то, чтобы родить в этой стране: скорее всего, или умрёт он, или умрёт ребёнок, или умрут все вокруг оттого, что телекинетик в нём снесёт всё на своём пути. Он никогда не ляжет под нож; одна мысль о врачах ввергает в ужас, бьет холодом под дых, заставляет накапливать жёлтое в ладонях и радужке. Юнги, чувствуя, как в такт тревожному биению его сердца бьётся и сила, замирает и смотрит в небо. Хосок вернул способность, вместе с ней — шанс на нормальную жизнь. Только это время — самое ненормальное. Даже не зная точно, беременный он или нет, Юнги знает: он готов к тому, чтобы воспитать кого-то ещё, теперь связанного кровью, но к этому не готова Корея. Его лицо на всех «разыскивается», в каждой полицейской машине, Глосс вне закона. Юнги по пальцам пытается посчитать, сколько дней забрал у него Хосок, сколько сейчас может быть плоду и сколько времени осталось на аборт, если такое решение придётся принять. Юнги скатывается по стене, садится на прохладную землю, смотрит на обвалившиеся деревья и пару заброшенных зданий, не уверенный, что он хочет этого — избавиться от того, что может стать с их с Хосоком ребёнком. Не уверенный, что Хосок вообще захочет такой ответственности, Юнги не знает другого мутанта, который согласится ради него выйти в люди. Он ловит Хосока, вернувшись в бункер. Сказать ему «привет, ты заделал мне кида» кажется пранком года. Юнги бы засмеялся, если бы не было так сложно. — Мне нужно, чтобы ты купил кое-что для меня. Юнги стоит близко, а когда говорит, становится ещё ближе. Его голова опущена, он говорит в пол, стараясь не привлечь внимания окружающих, будто все только и делают, что подслушивают. Хосок непонимающе хмурится. — Хорошо. Что? Запустив руку в карман, Юнги достает розовый стикер, сложенный пополам. — Возьми с собой кого-нибудь, на всякий случай, — говорит Юнги, так и не поднимая головы. — Кого-нибудь, кто не светился в новостях. — Ладно, — Хосок соглашается растерянно, переглядываясь со стикера на Юнги, слегка побаиваясь туда заглядывать. — А в какой магазин нужно идти?... — Да любой. Хосок снова соглашается, кивает, и Юнги уходит как-то торопливо, нервно, не оборачиваясь. А Хосок всё так же глазеет на эту бумажку, не рискуя её разворачивать, будто там что-то жуткое: наркотики, взрывчатка, огнестрельное оружие. Что-нибудь, что идеально подойдет этой новой, злой версии Юнги. Хосок поджимает губы и, когда Юнги теряется из поля зрения, разворачивает бумажку, опрометчиво делая это тогда, когда Юнги уходит. Потому что, видя написанное, Хосоку становится куда более нервно, и вместо того, чтобы бросить это место и Юнги, больше всего ему хочется поговорить. Он не был готов, что Юнги попросит купить тест на беременность. Хосок стоит и смотрит на надпись, подвисая, словно старый компьютер. Информация обрабатывается ужасно медленно: до него не доходит, зачем этот тест и для кого, здесь не было омег с течкой, здесь вообще мало фертильных омег, что происходит. Подняв голову, Хосок пытается высмотреть в холле Юнги, но его нет, и странное чувство оседает в животе Хосока. Холодок осознания, что это для Юнги. И что это — простое объяснение, почему его крыша методично отъезжает. Не на почве появившихся гормонов в принципе, но ударивших двумя дубинами по голове. И всё равно — Хосок глазеет на людей, пока не понимает, как странно выглядит — в шоке стоит посреди комнаты и делает миллион выводов без участия Юнги. На улицу он выходит в маске и кепке, один. Ему не хочется, чтобы поползли слухи, и кто-то узнал о том, что кто-то здесь — возможно, Юнги — залетел. Словно под водой, Хосок плывет по памяти до ближайшей аптеки, а когда его глаза останавливаются на тестах, он понятия не имеет, какой брать. В его голове только на повторе крутится мысль, которая не может прижиться: в Юнги его ребёнок. Юнги мог забеременеть. Или не мог. Но сможет потом. Что делать с ребёнком? Что делать с беременным Юнги? А если не Юнги? Как не подать вида, что это тревожит? Хосок так и стоит над стеллажом, а фармацевтка даже не дёргает его, не торопит, смотрит с пониманием и смиренным ожиданием, наблюдая, как он берёт то один, то другой. — Берите тот, что жёлтый, — внезапно произносит она. Хосок вскидывается. Обычные люди давно не говорили с ним, он не выходил в город по ощущениям уже вечность, и каждое слово звучит как угроза. Но девушка улыбается, и Хосок пытается не выглядеть таким подозрительно зашуганным, боящимся сразу трёх вещей: тестов на беременность, людей и Юнги. Скорее себя, своей неопытности, невозможности связаться с матерью, чтобы спросить, что делать, если твой парень беременный. Что нужно говорить. Как помочь. — Спасибо. Словно в пакете оружие массового поражения или главная ценность этого мира, Хосок сжимает его так крепко, что сводит пальцы. Он успел заблудиться и совершенно потерять чувство времени, и по возвращению в бункер, видит непривычную картину: в кругу в самом углу большого открытого пространства сидят старшие мутанты, яростно обсуждая что-то. Хосок подходит к ним осторожно. — Что-то случилось? — …тогда, можно будет перехватить его на… О, Хосок. Сокджин поднимает голову. — Привет, ты совсем не опоздал. — Что происходит? — спрашивает Хосок, оглядывая собрание. — Две новости, — продолжает Сокджин, — мы нашли твою сестру. — И нашли человека, через которого найдем Хлою, — торопливо добавляет Чимин, держа один коготь у губ. Чимин выглядит нормально, несколько зажато, его голос не рычит, во взгляде нет злости. Взбучка, которую устроил ему Юнги, очевидно присмирила, успокоила, не даёт разводить ноги широко и занимать всё пространство, корчить из себя царя положения. Хосок переводит взгляд на Юнги, не поднимающего голову, искоса смотрящего на него, а затем на пакет. Хосок подходит и молча протягивает его, Юнги тут же встаёт с места, Хосок не успевает даже прикоснуться, и это — ответ громче, чем слова. Это для него. Хосок смотрит на Юнги, как тот, извинившись, уходит, сжимая пакет так крепко, как будто готов сломать пальцы о картонную упаковку в нём. Не делать выводов — крутит Хосок в голове мантру; не думать о том, в чём не уверен — повторяет он, пока Сокджин продолжает говорить. Только, когда Хосок снова находит в себе силы посмотреть на сидящих вокруг мутантов, первое, что он замечает, это огромные глаза Тэхёна. Если реакции Юнги было недостаточно, то это — не просто ответ, а стопроцентное подтверждение. Лицо Хосока становится сердитым, он бросает на Тэхёна злой взгляд, напоминая ему, что он говорил про чтение мыслей, но Тэхён не может по-другому. Он даже не меняется в лице, и они с Хосоком так и смотрят друг на друга, пытаясь понять, как именно это могло произойти. Только Хосока волнует ещё одна вещь: что ему теперь с этим делать. Как себя вести. Должен ли он говорить что-то Юнги, если тот и правда… Нет. — Приём, Земля, — Чимин машет рукой перед лицом Хосока. — Ты с нами? — Конечно, — приходит в себя Хосок. — Что по поводу моей сестры? — Она и твои родители переехали в Пусан, мы отправим кого-нибудь за ними и привезём сюда. — Это безопасно? — Детка, — вздыхает Сокджин, — сейчас нигде не безопасно. Неужели в таком мире придётся растить своего ребёнка? Хосок поджимает губы, не зная, как там Юнги, паранойя это или разумное предположение, но он думает уже, каково это будет: захочет ли Юнги сделать аборт, захочет ли Юнги ребёнка сейчас, в такое время. И если захочет — что будет с этим ребёнком? Каково это будет, расти в стране, которая будет ненавидеть тебя с самого рождения? Всегда в бункере, не зная нормального, обычного мира. Социума, дружбы с простыми людьми. Всех тех радостей, которые строят детство, воспоминания. Хосоку хочется взвыть, подняться, найти Юнги, смотреть вместе с ним, появятся ли две полоски; он никогда не чувствовал столько ответственности и столько вины. Но вместо этого, выдавливает как можно более ровное: — Введите меня в курс дела. — Мы нашли одного парня, связанного с Траск Индастриз, — своим низким голосом, не скрывая удивлённых ноток, говорит Тэхён. — После того, как Юнги смог сбежать из их здания, они переехали. Мы всё ещё не знаем их адреса, но его можно выбить. — Каждый день он ездит по одной и той же трассе, — добавляет Тэмин, способный обращаться в целую кучу змей и без проблем следить за несколькими дорогами сразу. — Мы можем перехватить его. Там нет камер. — И поедем в Траск Индастриз? — с сомнением спрашивает Хосок. — Других вариантов нет, — отвечает Чимин. — Только вломиться туда и забрать Хлою. Хосок прикладывает ладонь к губам, сжимает подбородок. Он понятия не имеет, как выглядит здание сейчас, но по скудным описаниям, которыми с ним поделился Юнги, это очень и очень плохо — это крепость, из которой не выйти, если зайдешь. Но он не может произнести этого, зная, что так нельзя. Нельзя бросать своих, только и бросать умирать всех остальных нельзя тоже. Одна Хлоя против десятка мутантов — хотела бы она, чтобы за неё приносили столько жизней в жертву? Хосок смотрит на носки своих кроссовок, не понимая, когда именно его жизнь стала настолько сложной. Вопросы жизни и смерти, правильного и ложного, и вот он, возможно, в одном шаге от того, чтобы стать отцом, а ему всего двадцать. — Кто поедет? — негромко уточняет Хосок. — Я, — начинает Чимин, — Хани, Элли, Джиын, Йеджи… Нужны все, кто может драться. — Тэхён, — добавляет Сокджин. — И Юнги. — Нет. Это «нет» вырывается из Хосока рефлекторно, он даже не успевает подумать. Все смотрят на него, приподняв бровь, не скрывая удивления и разочарования, и только Тэхён покусывает губу, будто хочет сказать, но не решается. Хосок пристально смотрит в его глаза, прося, чтобы молчал. — Почему нет?! — подскакивает Чимин. — Сколько ты у него забрал? Месяц? Думаешь, за месяц он не пришёл в себя? Что за бред? Месяц. Точно, прошёл же целый месяц. Хосок смотрит на Чимина, но вместе с тем — сквозь него. Взгляд расфокусирован от мысли, что если там и есть… плод, то этому плоду уже месяц. Это уже почти ребёнок. Хосоку кажется, что моральная боль переносится на его выражение лица: даже лицо Чимина меняется, видя грозовую тучу сомнений. А Хосок не может ничего сказать, он просто неровно дышит, сжимая своё бедро, щипая себя, прося прийти в чувство, не думать об этом, не делать выводов, никаких выводов. Не принимать решения за Юнги, не задумываться о том, что ещё точно не известно. — Я поеду. Хосок резко оборачивается. Юнги возвращается на своё место. Рот Хосока распахнут, он смотрит на Юнги, пытаясь в его лице прочитать «да» или «нет», но Юнги не даёт ответа, он даже не обращает внимания, никак не намекает. Хосоку невыносимо, его ладони потеют, и он чувствует, как дрожат пальцы. Ему нужно знать, ему нужно понимать, что думать, как реагировать, как себя вести, но больше ему нужно знать, что думает Юнги, и как он сейчас. — Это уже личное, — продолжает Юнги, уперевшись локтями в колени, смотря вниз. — Я поеду, это не вопрос. — Хорошо, — Чимин выдыхает и садится на место. Обсуждение одного из самых важных заданий в жизни никогда не было Хосоку так безразлично. Секрет, растянутый между Тэхёном и Юнги, отдаёт своими вибрациями, и Хосок пытается прочитать лицо или одного, или другого, но Юнги не выдаёт себя, а Тэхён — его. Они только смотрят друг на друга, переглядываются, Хосок громко спрашивает в собственных мыслях, что там, но Тэхён впервые игнорирует возможность залезть в голову. Хосоку не остаётся ничего, кроме как соглашаться со всем, потому что он не слушает. Ему остаётся только ждать, кусать костяшку указательного пальца, тревожно крутить в голове все сценарии, один из которых обязательно заключается в том, что Юнги бросит его. — Юнги, — громким шёпотом Хосок зовёт его, когда собрание кончается. Цепляет чуть выше локтя, останавливая. Юнги оборачивается. Они стоят и ждут, пока все разойдутся, и Хосок тянет Юнги подальше к коридору, где тише, темнее, нет глазеющего Тэхёна, уже знающего всё, что бесило бы Хосока в любой другой ситуации, но не сейчас. Он смотрит на Юнги, на его короткие, неровно обстриженные кудрявые волосы, на впалые щёки, на мягкие губы, которые он целовал много раз, так и не признавшись в любви. Ужасно делать это сейчас, думая, что в Юнги — его ребёнок. Хосок ждёт, пока вокруг не станет никого, и его взгляд меняется. Становится просящим, грустным, умоляющим «поговори со мной». Юнги прижимается спиной к стене. — Ну что? Юнги молчит, смотря в одну точку. Хосок ждёт мучительных десять секунд, пока Юнги не поднимает взгляд, одними глазами говоря «да». — Как это возможно? — спрашивает Хосок. — Намджун сказал, что это нормально для шестнадцати лет. Хосок напрягается. — Я последний, кто узнаёт об этом? Юнги резко дёргает руку на себя, и стреляет таким злым взглядом, что у Хосока перекручивает всё внутри настолько сильно, едва не проступают слёзы. — Нет, нет, это не то, что я имел в виду! — торопливо начинает Хосок, снова протягивая руки к Юнги и беря его за локоть. — Я не хотел, прости, я просто… — Я не хотел беспокоить тебя этим до того, как узнаю наверняка, — прохладно отвечает Юнги. — Но мне некого было больше отправить до магазина. — Юнги, я… — Не надо, можешь не говорить, я понимаю. — Нет, Юнги, — Хосок перебивает его, — я говорил тебе, что буду рядом. Всегда. В глазах Юнги скачут тревожные жёлтые огоньки. Хосок видит, как он мечется в неопределенности, между желанием и страхом, между согласием и потребностью бросить всё. Они оба не знают, как поступить правильно. Вопрос не только в желании, но и возможности, рациональном зерне, которое должно быть в каждом событии. Хосок иррационально хочет этого ребёнка, хочет Юнги вопреки всем сложностям. — Ты хочешь этого? — спрашивает Хосок. — Да, — Юнги отвечает, не задумываясь. — Тогда давай поговорим об этом, — просит Хосок, чуть склоняясь. — Надо решить, что делать. Юнги отворачивается, глядя в короткий коридор, отделяющий от пространства основной зоны бункера. Копошатся мутанты, улей начинает жужжать снова, слухи передаются по проверенным каналам — что-то грядёт. — Не сейчас. Это «что-то» никак не связано ни с Юнги, ни с Хосоком, ни с тем, что у них может быть ребёнок. В нормальном мире, Хосоку думается, он бы уже признался Юнги в любви, предложил бы съехаться, выйти за него, обозначить отношения официально. Родить ребёнка и растить, воспитать хорошего человека в первую очередь, во вторую — мутанта, любящего себя и уверенного в себе. Но это не нормальный мир, и Юнги даже сейчас вряд ли думает о потенциальном будущем, включающем в себя дом, семью. Хосоку хочется говорить, знать, что между ними всё в порядке, что они решат, как поступить верно, но он не может давить на Юнги, особенно в момент, когда любое давление — очередная трещина в стене бункера. Хосок просто ведёт по его предплечью, пальцами касается ладони и берёт за руку. Юнги сжимает её в ответ, не оборачиваясь. — Сперва я исправлю свою ошибку.