Стекло под кожей

      До «свидания» — Диана плевалась, когда думала, что он реально считает это издевательство свиданием — оставалось несколько часов. Диана хотела съездить к Софии, но сегодня ее малышку отправили на плановое обследование в больницу. Вариант пойти в бар был забракован воспоминанием о Стиве. Диана ему, кстати, совершенно забыла позвонить. И сейчас виновато кусала губы, слушая механический голос безликой женщины — ей было плевать на одиночество и душевный надрыв всхлипнувшей девушки, на все, кроме того, что такой нужный сейчас абонент не доступен. Понимание, что еще несколько минут в жутком одиночестве, к которому она так стремилась, но которое оказалось тяжелее, чем танец посередине безумной нью-йоркской толпы, подстегнуло ее со звуком распрямившегося сложенного напополам ремня — хлестко и громко — Диана быстро собрала вещи и побежала в спортзал.       Бокс — довольно странное увлечение для девушки, но в моменты, когда от бессилия ты готова грызть стены и собственные локти, оно может здорово помочь. Неудачно завязанный бинт под перчаткой и осторожное движение языка, слизывающего кровь с разбитых костяшек — не проблема. Блаженная пустота внутри того стоит. Все в мире того стоит, когда в голове нет места ни для чего. А потом — дорога домой и изнуренное тело в ванной со сладко-горьким ароматом кофе.       Диана вытирала волосы, когда из комнаты весенней песней птички запела трель телефонного звонка. Незнакомый номер и недоуменно поднятые брови, когда на той стороне сказали:       —Это Маркус. Ты приходила сегодня в больницу?       — Да, я… Приходила. Но уже поздно.       —Что?       — В смысле… Э-э, — Диана нахмурилась, собирая мысли в кучу. — Я приходила, чтобы сказать вам спасибо за предложение работать. Но принять я его не могу. Точнее, не хочу, — быстро исправилась она, скрещивая пальчики, чтобы эта ложь не несла за собой наказания.       — Так. Ясно, — на той стороне задумались. — А причину я могу узнать?       — Так получается. Я нашла другое место, оно мне больше подходит.       — И что же это за место такое? — скептицизм полился из динамика ручьем недоверия.       — Неважно. Откуда вы мой номер достали? В больнице дали?       — Да. Но звонить по ночам я тебе не буду, — собеседник хмыкнул в трубку, Диана рассмеялась:       — Какая жалость! Я уже размечталась. Извините, Маркус, у меня мало времени. И спасибо еще раз.       Ну вот. Дело сделано. Теперь надо самой искать новую работу. Диана встряхнулась: ничего, не в первый раз уже, а у нее за плечами неплохой опыт, так что найдет. Тем более что Райан обещал больше в это дело не лезть. Диана взглянула на комод и грустно вздохнула. Медленное движение протянутой руки, которая так и не коснулась фотографии светловолосой женщины, отдернулась в последний момент.       Прости меня, мам…

* * *

      Взгляд стоящего в проеме двери мужчины выражал не что иное, как одобрение. Диана удержала язвительную реплику на кончике языка и молча проследовала за Райаном, приподнимая юбку в попытке уберечь ткань от выпавшего снега и цепляясь за локоть мужчины — единственный шанс не сломать хребет на скользкой дороге. Мелкие снежинки падали на чуть накрашенные тушью ресницы и темную помаду на напряженно поджатых губах.       По дороге Райан еще раз проскользил медленным взглядом по ткани платья, лежавшей на ногах и обтягивавшей плоский живот, по убранным в высокий пучок темным волосам и тонкой шее, на которой лежали выбившиеся короткие пряди волос. Райан видел, как напряжена ее шея, и ее мышцы обозначаются резче при каждом глубоком вдохе. И подметил, как она с треском вернулась в эту машину из своих мыслей, когда он заговорил:       — Ты прекрасно выглядишь.       — Ты так захотел, — Диана спокойно пожала плечами. Смирение омывало ее мятежную натуру, как прохладные языки морской волны — ноги на берегу.       — У тебя есть вкус, присущий взрослой женщине.       — Неужели я слышу комплимент? И от кого? От тебя?       — Дерзишь?       — Уже надерзилась, хватит.       — В таком случае объясни мне, что ты сказала моему помощнику в тот день, когда заявилась в мой офис?       — Да ничего особенного. Велела передать записку.       — И все? — он поднял одну бровь, Диана отметила отстраненную красоту этого движения, а сама пожала плечами, он продолжил. — Он заикался, когда говорил про тебя. Признаться, это одна из причин, почему я согласился встретиться с тобой. Этого парня не просто напугать.       — Это уж точно, раз он на тебя работает, — она проигнорировала его недовольный взгляд. — Шучу. Мне не показалось, что он такой стойкий. Скорей наоборот — ссыкло.       — Мой охранник тоже? За что он получил по лицу?       — Он сказал про Соню.       — Я ему велел это сделать, если ты, а я знал это наверняка, будешь сопротивляться. Он даже не знает, кто она такая.       — Так и пощечина не ему предназначалась. Но тебя я трогать не могу.       — Они теперь боятся тебя.       — Смешно.       — Я не шучу. Меня впечатлило, что ты весь день тогда провела у меня в офисе. Даже кушать не выходила.       — Вот же с… — Диана не удержалась и недовольно махнула рукой, вспоминая этот бесконечный нервный день и жуткий вечер. — Я знала, что ты нарочно это делал!       — Естественно. Ты больше не виделась с тем парнем?       — С каким? — недовольно спросила она.       — Который тебя на руках нес, — во взгляде Райана промелькнула какая-то необоснованная злость — острая, мимолетная.       — И ты мне что-то про тупые вопросы говоришь? Сам знаешь, что нет. Твои муравьи же круглые сутки за мной следят!       Райан кинул на нее непонятный взгляд, серые глаза пугающе сверкнули красным в свете светофора, но уже через секунду он вернул свое внимание на дорогу.

* * *

      На этот раз Диана не разглядывала окружающий ее светлый зал с открытым ртом, лишь спокойно огляделась, позволяя Райану снять с нее пальто, а потом спокойно приняла его руку и последовала за ним. Она чувствовала себя взрослой женщиной, а не почти девятнадцатилетней девушкой. И, пусть было не очень просто грациозно идти на тонких каблуках, пусть мышцы лица неохотно подчинялись и с трудом соглашались замереть в безразличной холодной маске, Диана наконец поняла, как ей надо себя вести, чтобы помочь сестре.       Райан усадил ее за столик, а Диана невольно залюбовалась им — в костюме, с красивым строгим лицом… Здравомыслие дикой кошкой выпустило когти ей в совесть, которая сразу заплакала кровавыми слезами вины перед Софией. Вины за то, что на секунду посмела забыть о ней и окунуться в роскошь и силу пленившего ее человека. Роскошь. Совесть завыла громче, теперь напоминая о матери. И вся эта кроваво-соленая каша за отстраненной маской безразличия. Удивительно, как быстро можно научиться не пускать свою боль наружу. А то, что творится внутри, никого не интересует. Даже когда людям плохо. Плохо? Воспоминание сверкнуло лучом фонаря на ночной дороге, Ди тряхнула головой и вынырнула из своих мыслей. И посмотрела на Райана, который сидел напротив и черт знает сколько времени уже молча смотрел на нее. Она чуть склонила голову набок, глядя в его глаза:       — Я могу задать тебе вопрос? — Получив утвердительный кивок, она на долю секунды поджала губы, а потом продолжила: — Вчера вечером ты был у меня. Но утром тебя уже не было. Скажи мне, что случилось?       — Ты не помнишь? — он облокотился на стол, чуть подался вперед. Его глаза блестели серой водой на большой глубине.       — Я помню, что смеялась над тобой, а потом заплакала. А потом проснулась в кровати с синяками на руках, — Диана повела плечами, вспомнив, как Марсия в магазине смотрела на явные следы сильных пальцев на светлой коже.       — Верно. Ты плакала. Потом хотела меня побить, пришлось тебя держать, — он говорил совершенно спокойно о том, что его чуть не кокнули. У него вообще сердце есть?! — А потом ты потеряла сознание.       Диана молча соображала. Она на него накинулась? Оппа, нервы не выдержали, предохранитель слетел, по дороге вырубив мозг. В голове всплыли медицинские явления психического отклонения от нормы и нестабильного поведения. Голос Райана привлек ее внимание — он делал заказ, причем, судя по всему, для Дианы тоже. Так даже лучше. Проводив официанта взглядом, Ди чуть наклонилась к мужчине через стол:       — И ты отнес меня на кровать? А тебе не страшно? Что однажды я возьму нож, или стул… Или душить тебя начну.       — Ты знаешь, — он протянул руку и провел по скуле Дианы, заставившей себя сидеть смирно. — Будь что будет. Я так смотрю, с тобой что-то планировать вообще бесполезно. Ты всегда ведешь себя непредсказуемо.       — Бесполезно? — Ди оттолкнула от себя его руку и оскалилась. — Ты шаг за шагом начал разрушать то, к чему я шла два года! И ты ничего не можешь планировать?       — Детка, сначала я вообще ничего не планировал. В нашу первую встречу ты просто не вовремя попалась мне на дороге, в тот день я тебя даже не запомнил.       — Но потом запомнил?       — Вторая встреча. У больницы. Тогда ты сделала то, чего делать не стоило.       — Привлекла твое внимание, — прошептала Диана, прикрывая глаза. Именно тогда она навлекла на себя проблемы. Тогда дьявол решил с ней поиграть. — И после этого ты решил раскопать всю мою жизнь?       — Не раскопать. Узнать, кто ты такая.       — Узнал. Первую розу я получила от тебя вечером после приюта, на улице. Через неделю после нашей… м-м… нашего разговора в больнице. Когда ты, кстати, сшиб меня с ног, а потом чуть лицо не сломал.       — Вспомни еще нашу первую встречу, — Райан возвел глаза к потолку — подростковое движение, сбившее Диану с толку.       — Я проклинаю тот день.       — Я тоже, — загадочно сказал он, а на ее непонимающий взгляд ничего ответил. Она продолжила:       — Ладно, не хочешь объяснять это, объясни другое. Зачем эти цветы? Для чего это было нужно? Тем более что я не знала, от кого они.       — Разве девушки не любят получать цветы?       — Ты идиот? В смысле… э-э… — А что? Он реально идиот. Другого в голову не пришло, и это было импульсивно. Диана схватилась за голову. — Ты просто… Боже! Ты решил лишить меня единственного, что мне дорого в этой гнилой жизни! И каким цветам я должна радоваться от тебя?! Разве что венку белых роз на могиле!       — Я не лишал тебя ничего.       — Да что ты? Уж не хочешь ли ты сказать, что я сама виновата? — выпалила Диана. Прозвучавшие слова сродни раскату грома среди ясного неба. Правда. Да. Она сама виновата. Поэтому она просто прикрыла лицо руками, закрываясь от своей глупости и боли. Прикосновение теплой руки к ее запястью, которое он отвел от ее лица — кукловод управляет своей марионеткой. В этот момент к ним подошел официант и поставил тарелки, налил вина. Диана все время смотрела на чужую руку на своем запястье. Как кандалы, только не ржаво-железные, а теплые, но такие же нерушимые, как из титана. Чужая рука рядом с цветной нитью браслета. Когда официант ушел, Райан кивнул на тарелку перед Дианой, заставляя ее опустить взгляд вниз.       — Кушай. Потом поговорим.       Приятного аппетита. А потом я выверну тебя наизнанку. Кушай, детка. Ага.       Салат был вкусным, но половина осталась на тарелке — есть совершенно не хотелось. Диана устремила взгляд в пустоту, чуть опустив ресницы на грустные глаза. Она не могла понять какого-то спокойствия внутри себя. Она привыкла к поводку, причем чертовски быстро. И приходилось нарочно тыкать в свой собственный нос мыслью, что этот человек — сволочь, самой дергать за строгий ошейник, возвращаясь в реальность с помощью боли. С силой поворачивать себя к своей ненависти, которая затихла, и было совершенно непонятно — это временное затишье или это уже все. Конец. Сломали. И почему он вел он себя, как обычный человек? Смертный, умеющий отодвинуть стул, придержать дверь и даже улыбнуться. Это неправильно! Он — богатый скот! Он не умеет ценить жизнь, не умеет привязываться и ценить тепло улыбки, прикосновения. Он не должен этого уметь! Не должен, иначе она напрасно открыла свой рот в тот роковой день, встав с дороги с кровью на локте.       И снова тепло на запястье — чужая рука на ее руке, лежащей на жемчужно-белой скатерти, — вернуло ее в мягкое освещение уединенного столика в окружении других столиков на приличном расстоянии. Ди перевела взгляд от руки Райана на его лицо. Сейчас его выражение было до ужаса мягким. Диана надеялась, что это только благодаря теплому свету над столом. Она не узнала свой тихий голос, столько в нем было уныния:       — Скажи честно. Если бы я сразу извинилась перед тобой, ты… Ты бы не стал всего этого делать?       — Смотря когда извинилась бы. Детка, я принял решение узнать тебя, когда ты послала меня к черту в больнице. И, так или иначе, я бы это сделал.       — Но почему?       — Потому что ты не испугалась сказать мне в лицо все, что думаешь обо мне, хоть это и чушь.       — Это не чушь! И что такого, что я сказала? Это всего лишь слова.       — Ты знаешь, что это не так, — он все еще гладил ее руку своим большим пальцем. — И я все еще хочу узнать о тебе побольше.       — Ты знаешь обо мне все, — устало сказала Диана.       — Нет, не все.       — Расскажи что знаешь, а я дополню, если что.       — Нет, давай иначе. Ты ответишь на мои вопросы.       — У меня есть выбор?       — Не начинай опять, — его голос стал грубее, а пальцы сильнее сжали запястье. Диана кивнула, он ее понял. — Расскажи мне о Софии.       Моментальное движение руки по скатерти прочь от плена, и злое шипение между сжатых до вмятин на скулах зубов. От смирения не осталось и следа, она зарычала:       — Не смей. Все, что угодно, но не она.       С полминуты Райан задумчиво смотрел на нее — на лицо, руки, шею. Диана видела его взгляд и застыла, как изваяние. Мороз отпустил, только когда Райан кивнул:       — Ладно. Тогда твоя мать.       Ну что же, поехали. Время открыть шкаф прошлого. Перед человеком, который заслужил это меньше всего. Мутная вода стыда воронкой втянула в себя Диану, с противным хлюпаньем до вставших дыбом волосков на руках. Она вздохнула, тоскливый взгляд темных глаз блуждал по залу — на Райана смотреть сейчас было физически тяжело:       — Ты же знаешь, почему Розочка, да? Потому что при рождении меня звали Диана Розова. Но это не мамина фамилия. Я даже не знаю, чья она. В шестнадцать лет я взяла себе фамилию мамы. Кэтрин Елагина, иначе — Екатерина. Имя русское, фамилия тоже. Не сложно сделать вывод, что она была из России. Но я родилась уже тут. Мама любила Англию, была там. Быть может, из-за этого меня и назвали Дианой. Леди Ди — кумир миллионов людей, да и я сама ей восхищаюсь. Я знаю, что мама любила клубнику и старые комедии, часто читала книги лежа, из-за этого носила очки — зрение у нее было не очень хорошим. Знаю, что она училась на бухгалтера, а стала фотографом. И что до безумия любила свою сестру, — Диана полностью ушла в свои воспоминания, и видела перед собой только то, о чем говорила. — Марго мне много рассказывала, а я никогда не уставала задавать все новые вопросы. Мама любила синий цвет и дельфинов, у нее в детстве даже мечта была — поплавать с дельфинами. И она это сделала! Я видела много ее фотографий, читала дневник, который она вела в детстве. Почерк просто ужасный, — Ди тепло рассмеялась, а кончиками пальцев вместо прохладной скатерти ощущала шершавую бумагу с неровными строчками. — Она писала не о вселенском мире и проблемах, а о своем мире — о своих родителях, которые очень сильно ее любили, о Марго, с которой они в то время даже дрались иногда, причем из-за такой ерунды! То куклу не поделили, то раскраску. Как-то раз мама вылила на Марго воду с разведенной в ней зеленкой, — Ди залилась тихим смехом, мужчина напротив не двигался, и не было в этом мире силы мощнее, чем этот теплый звонкий смех повзрослевшей девочки — магнита. А она видела перед собой Марго, которая держалась за живот от хохота, когда рассказывала об этом ей — тринадцатилетней Диане. — Потом записи из дневника стали меняться, мама взрослела, а я будто росла вместе с ней. Вместе с ней я впервые прогуляла школу, а потом чувствовала вину перед родителями, которые просили ее о хороших отметках. У мамы было немного подруг — всего две. Но горячо любимые. Одна — веселая и безбашенная, а вторая — тихая мышка. Не представляю, как они втроем могли подружиться. Мамины записи об их ночевках я помню почти наизусть. И не только их — я зачитала всю тетрадь до дыр в страницах. Я представляла, как мама пишет эти строки, в каком положении она сидит за столом. А может, лежит животом на кровати и задумчиво покусывает ручку, глядя на пейзаж за окном? Потом мама влюбилась, это случилось в старшей школе. Это было сильно и взаимно. Она делилась своими чувствами с Марго, которая была старше нее на два года — тогда маме было восемнадцать — и с дневником. Хорошо помню страницу с расплывшимися чернилами — на ней она писала про ссору со своим парнем и плакала — страница высохла и стала шершавой и жесткой, аж до хруста, такой, что я всегда боялась ее сломать. Глупо, но это моя память, и ее жизнь. Его звали Фрэнк. Может, зовут, не знаю. Они расстались, когда маме было девятнадцать. Примерно в это время мама и перестала вести дневник. Записи стали редкими, несодержательными. Как будто больше по привычке, чем по нужде она делала заметки и мимоходом чиркала пару предложений. А потом и вовсе перестала. И целая жизнь — одна тетрадка с рисунками на полях. Сначала простые завитушки, потом детские цветочки-домики-рожицы. Потом рука становилась тверже, почерк — мягче и красивее. На полях стали появляться лица, люди со спины, красивые цветы, в основном ирисы, и деревья, животные, — Ди видела перед собой карандашный рисунок дельфина, выпрыгивающего из воды — с его хвоста падали крупные капли, а тень изящного тела отражалась на воде серым пятном размазанного пальцем карандаша. Рука неосознанно нащупала на шее монетку и сжала ее в кулаке. — Марго мне говорила, что мама была веселой, любила шутить. А еще обожала кататься на велосипеде. Однажды мама даже сбила кого-то на улице. Без последствий, но она очень сильно переживала, жаловалась Марго и думала, как бы никого не убить случайно. В тот период она не каталась. А потом снова начала — не смогла отказаться. У нее светлые волосы и темные глаза. Я часами могла смотреть на ее фотографию, сравнивала себя с ней, и очень сильно жалела, что почти на нее не похожа. То ли дело Софа — копия Марго. А вот я… От мамы у меня только цвет глаз. Фигура вроде похожая. Марго говорила, что я смеюсь так же, как мама — будто ручей течет, а в нем тихо звенят льдинки. Я люблю представлять ее смех, ее улыбку, ее запах, ее руки, которые обнимают меня. То, чего никогда в живую не видела. Но я знаю, что она любила меня, хоть и совсем недолго.       Диана замолчала и замерла — вся жизнь ушла из нее с последним словом. И сидела, глядя перед собой в никуда. Райан все еще держал ее руку, но она этого не знала. Он впитывал в себя ее такую — мягкую, живую, уязвимую — в первый раз. Без колючек и выпадов в его сторону — она просто была.       Магия была разрушена ее резким движением — она вскинула голову, растревоженная чем-то, отчего мягкие линии бровей ершисто изогнулись, а губы сжались в гримасе отвращения. Диана вернулась в свой панцирь, от мягкости в голосе не осталось и тени:       — Ты доволен? Тебя это вообще не касается! — Диана сжала кулаки, в ужасе глядя на Райана. Он ломает ей жизнь, а она раскрывает ему душу?! И почему злость? Не потому ли, что она сама захотела поделиться своей любовью, своим счастьем, которого никогда не видела, но хорошо его знала? Поделиться хоть с кем-то! С человеком, который поинтересовался, который захотел выслушать! Со взрослым человеком, который понимает значение слова «утрата»!       Это был Райан.       Он связал ей руки, а теперь забирал душу. Ублюдок!       Диана встала из-за стола, из последних сил удерживая темную волну самых разных эмоций внутри, и механически сказала:       — Извини, я на минуту.       Никто ее не удерживал. Да и не смог бы, если бы даже попытался. Ядовитый комок в груди был сильнее. Газ вины, злости, раскаяния, в котором она задыхалась, вкручивался в каждую клетку тела, дырявя тонкую кожу и смешивая все цвета, звуки, запахи и чувства этого даже не мира, этой, нахуй, эклиптики, в маковую точку, размером с песчинку, и весом с планету. Планету, которая сейчас крутилась в груди вокруг моральных устоев и принципов, разрушая их в хлам своей орбитой, кроша в незаметную глазу космическую пыль.

* * *

      Красота.       Красивая девушка в красивом платье и без куртки. Она зябко ежится на морозе, но он беспощаден к красоте — трогает синими пальцами и ледяным дыханием, а тонкие рукава не спасают. Диана шла, не зная куда. Опять просто вперед. В груди что-то трещало, как лед под тяжестью, — пугал звуком, но не ломался. Слезы на щеках создали впечатление маски — на морозе стянули кожу неприятной сеткой. Неприятной? Смешно. Окоченевшее еще в первую минуту тело чувствовало только тяжелый холод, от которого суставы с трудом сгибались, а ногти и губы приобрели трупно-синий цвет.       Добро пожаловать в Нью-Йорк! Приветливый, как всегда. За гранью глупости винить город в своих проблемах, но больше некого. Для хрупких плеч ноша слишком тяжела.       — Девушка, вам помочь?       Диана подняла глаза — перед ней стояли две девушки. Какой контраст. Две счастливые подружки в джинсах и куртках, на одной из которых оторвалась пуговица под горлом, и с растрепавшимися хвостами. И она — в вечернем платье, холодные цепочки которого при каждом шаге остро касались спины, с прической и макияжем, но совершенно потерявшаяся в этой вселенной. Зачем землю выдернули из-под ног? Верните ее обратно! Диана, заикаясь, выдавила:       — Сколько времени?       Губы не слушались, получилось что-то невнятное, подружки поняли ее только со второй попытки. Одна из них глянула на телефон:       — Без двадцати одиннадцать. Вам бы зайти в тепло, погреться.       Такое милое беспокойство, какая прелесть. Диана дернула головой и молча пошла дальше. Она гуляла около десяти минут? А как будто час. Часы нагло врут.       — Постойте!       Перед ней снова встали девушки и схватили за запястья. От их теплых рук Диана дернулась, как от электрического удара — запястья неприятно закололо. Она выдернула руки и пошла дальше. Больше ее никто не трогал.       Почти никто.       Она не поняла, как это случилось, но перед ней стоял тот, от кого она сбежала. Опять безуспешно. И сейчас на его ярость толстым слоем льда легло ее безразличие. На плечах боль — не от хватки — от тепла ладоней сквозь ткань. Он встряхнул ее, темноволосая голова безвольно мотнулась вперед— назад.       — Почему ты ушла?!       Она тупо смотрела сквозь него. Он не привык к такому, все ему ноги целуют. А вот не все. Диана сейчас себя уничтожала. Морально. Медленно и неотвратимо, и ей было глубоко плевать. На все, кроме…       Ее губы что-то прошептали, но она ничего не услышала. Поняла только, что ее волокут куда-то. В машину. В тепло. В плен.

* * *

      Зубы перестали стучать минут через десять, а руки упорно продолжали дрожать. Как и что-то внутри — в груди — как от сильного напряжения, от которого все мышцы идут мелкими волнами по всему телу, а попытки это остановить только сильнее трясут тебя. Голос слева, как гром в тишине:       — Что случилось с твоей мамой?       Диана не открыла глаз. И, не двигаясь, ответила:       — Неужели тебе недостаточно того, что ты услышал? — на ее вопрос ответила тишина, Диана тихо вздохнула. — Моя мама умерла. Не спрашивай меня, как это случилось.       — Но я спрашиваю.       Поразительная жестокость. Это все, на что ее хватило — еще один вздох.       — Она умерла при родах.       Из-под опущенных ресниц побежала слеза. Блестящая дорожка на скуле, и дальше куда-то к уху по запрокинутому лицу.       — А твой отец?       Ауч!       Впрыск чистой ярости в кровь. Одно слово. Одна жизнь. Одна боль. Вместо слабости — сила. Вместо слез печали — оскал ненависти. И черный блеск смерти в распахнувшихся глазах:       — Хватит! Прекрати меня терзать! Скажи своим муравьям узнать все про этого ублюдка! Вели им найти его, чтобы я сама хоть раз в жизни плюнула ему в лицо!       Десять минут тишины, полные скрипа сжатых зубов и закусанных до крови губ — лишь бы не кричать.       Когда машина мягко остановилась, Диана посмотрела в окно и тут же обернула ярость на Райана:       — Какого черта ты привез меня сюда?!       Он молча вышел и помог выйти ей, при этом накинул на хрупкие плечи пиджак.       — Отвечай мне!       Он молча повел ее в такие знакомые двери, которые она не хотела больше видеть. И не увидит, как только заберет к себе свою маленькую огромную мечту. В холле Райан оставил Диану в одиночестве, хотя она неосознанно вцепилась ему в руку, от которой ее пришлось отдирать силой, и ее отчаянное «Не трогай ее!» его не остановило. Диана металась по холлу, скинула пиджак. Она догадывалась, зачем он привез ее сюда — чтобы показать, что ему все можно, что она напрасно оставила его одного в ресторане. И, черт возьми, сейчас она хотела повернуть время вспять. Пальцы ног уже онемели от немыслимого угла туфель, и Диана в отчаянии уселась прямо на пол, стащив с себя это орудие пыток для женщин.       — Где она? — Тихий голосок громче всех басов этого мира. Диана вскинула голову и тут же всхлипнула, шепча:       — Любовь моя…       — Розочка!       Соня уже подбежала к сидевшей на полу, но вставшей на колени ей навстречу Диане, и тут же повисла на ее шее.       И тут Диану прорвало. Теплое тельце в зеленой пижамке с совушками доверчиво жалось к ней — дрожащей и потерянной. Диана всхлипнула и сильнее сжала саму жизнь в своих руках. Она тянулась к маленькому ребенку, как потерянный в море корабль — к маяку. И ее морем был Райан, который водоворотом затянул в себя ее жизнь. Софа отпустила Диану и провела пальчиком по мокрой щеке:       — Дианочка, почему ты плачешь?       Взгляд детских глаз отразился внутри Ди той силой, которая у нее самой уже закончилась. И она улыбнулась сквозь слезы:       — Это от счастья, малыш. Я просто очень люблю тебя.       Соня смотрела в заплаканное лицо Дианы, как на упавшего с неба пони — при ней Диана не плакала лет с пятнадцати, а Софе тогда было три.       — Дианочка, не плачь, пожалуйста. Я тебе могу мишку подарить, он тебя будет веселить, — Соня протянула Диане мягкого коричневого медвежонка, с которым явно только что спала. Диана всхлипнула и прижала мишку к груди Сони, утопая в ее светлой детской любви:       — Спасибо, малыш, но оставь себе. Пусть твой сон охраняет. А я в порядке, — Диана провела рукой по рыжей головке, задержалась на щеке с кривой линией вмятинки от подушки. Диана поцеловала сонную девочку в щеку, в глаза, лоб, нос, много-много раз, пока Софи не рассмеялась, возрождая к жизни саму Диану.       — Розочка, не плачь больше.       — Хорошо, малыш, не буду. Прости, что разбудила тебя.       Софа наклонилась и прошептала на ухо Ди:       — Ты сегодня принцесса, а это твой принц?       Все знают громкость детского шепота? Диана кинула смущенный взгляд на спокойного Райана, о котором совершенно забыла до предыдущей секунды. И не знала, что ответить.       — Эээ… Соф, какая же я принцесса. Врачи не бывают принцессами.       — Как это? Ты же — принцесса! — Софа провела рукой по красной ткани, а потом обняла Диану и стала играть цепочками у нее на спине.       Диана закрыла глаза и растворилась в объятиях, тихом дыхании около уха, запахе молока и щекотке от качающихся в детских руках цепочек на голой спине. Когда Диана услышала глубокий вздох рядом, она отпустила Соню и заглянула в сонные глаза, которые та потирала ладошками. Диана поцеловала девочку в щеку:       — Иди спать.       — А ты пойдёшь со мной?       Диана флюгером повернулась к Райану, а когда он еле заметно кивнул, радостно улыбнулась и подняла довольно тяжелую девочку на руки:       — Да, я уложу тебя.       Диана смотрела на уснувшую безмятежным сном Софию, которая обняла ее руку вместе с мишкой, и теперь было проблемой отнять ее, не разбудив девочку. Диана успешно, хоть и с сожалением, вытащила ладонь из нежного плена и, поцеловав девочку в лоб, тихо вышла из комнаты.

* * *

      Всю дорогу до дома они молчали. Диана исподтишка смотрела на совершенно спокойного Райана и терялась в догадках, и еще больше вопросов появилось, когда Райан довел ее до квартиры. Она вскинула брови:       — Не заходишь?       — А ты пригласишь?       — С каких пор тебя волнуют такие условности, — фыркнула она.       — Не дерзи, — он погладил ее по щеке, при этом посмотрел на ее губы, которые Диана нервно облизнула. И спросила:       — Райан, что это было? Зачем ты это сделал?       — Тебе это было нужно.       — Ты не знаешь, что мне нужно, — она сделала шаг назад, оставляя Райана у порога снаружи. Убежала от ласкового прикосновения, как от атомной бомбы. Он не умеет быть ласковым! Это неправильно!       — Ошибаешься.       — Я совершенно не понимаю твоего поведения. Единственное логичное объяснение — тебе нравится держать меня рядом. Но это же какой-то бред! Почему бы тебе не отпустить меня?       — Спокойной ночи, — Райан легко улыбнулся и ушел. Просто ушел, оставив за собой шлейф из запаха ментолового геля для душа, парфюма и вопросов. А вдогонку раздалось тихое: «Доброй ночи…»       На этот раз пустота граничила с болью…