Дракон

«Не предать своей судьбы, Не уйти не убежать»

Ветер тугой да хлёсткий глаза закрывал, время в сон клонило. И как бы не страшился Эраст судьбы своей, но всё забылся тревожным сном в лапах драконьих, тем более было чудище настолько велико, что в когтях его можно было не только юношу худого и тонкого унести, но целого быка, да тому ещё и место пастись останется. Но вместо ритуального животного — уснувший парень, горячей щекой прижавшийся к не менее горячей драконьей ноге. Ночь до крайности скверная выходит. Сон у Эраста как пушинка на озере — то взлетит, просыпаясь, то вновь на гладь осядет, в Морфее исчезая. И сны у него чудные, невесть какие. В мгновения бодрости вместо тяжёлой перины под собой ощущает он не то шкуру мягкую, не то ткань какую. Да и свет — не сквозь тяжёлые шторы пробивающийся, лучинку бесполезной делающий. Нет! Так оно отовсюду, словно лежит он не у себя в комнате, а в поле на солнышке летнем. Тёплом да таком любящем и ласковом, какое солнце может только на родине быть. Никогда Эраст такого солнца ещё не чувствовал. Знал, что не с зимнего Княжества родом, что, лодочка его с какого света прибилась, никто не ведает, а всё равно каждое лето надеялся, что вот оно! Своим здесь стал. Но годы шли, а родного тепла за все семнадцать лет так и не почувствовал. — Неужто проснулся, яхонтовый? Голос этот — точно не нянькин и тем более не сестёр. Мужской, под кожу пробирающийся, по венам бегущий вместе, а может и вместо крови. Ни разу такого голоса Эраст не слышал, но потянулся к нему, как слепой котёнок на мать тянется. И только потом проснулся совсем, глаза светлые распахнул. Плещется там страх ночи, в которую дракон его забрал. А ещё больше там любопытства и интереса. — Утро доброе. Явно мужчина перед ним. А черты — его. Эрастовы! Словно зеркало поставили, которое будущее показать может, и увидел юноша себя лет через десять, а то и больше. Тонкости только в теле меньше, больше царственной стати, какая у тятеньки была. И всё-то мужчина этот смотрит на него с улыбкой такой, что сразу про солнце домашнее вспоминается и жарко-жарко становится. — Ну чего молчишь, птичка? И, вроде бы, мягок мужчина, а всё равно не по себе Эрасту. Может, от понимания, как он здесь оказался? А здесь — это где? Мысль яркая — как стрела резкая. Головой парень вертит, осматривается. А вокруг — пещера огромная, как все их палаты, и светлая. Ничто лучам солнышка не мешает, только ткани разные, побрякушки из стёкол и драгоценностей — всё это с потолка высокого свисает вниз, играя со светом, преображая его в чудеса разные, на руках юноши красные нити создавая, всё вокруг в чудную сказку превращая. — Ты же дракон, да? Это само собой разумеется. Кто же кроме драконов такую страсть к блестящему и красивому имеет? Кто сам прекраснее ангелов небесных быть может да в тоже время ужасными, как сам страх? И этот мужчина его и забрал вчера с мёрзлого озера. Он пояса распутал, сапоги мокрые снял, побрякушки — может, вообще к себе спрятал. Остался Эраст в одной рубахе расшитой праздничной и штанах. И явно ведь удовольствие дракону видом своим доставляет, а может и словами. Улыбается пуще прежнего, на корточки присаживается и руку к нему тянет. Но юноша не даёт прикоснуться. — Верно. Я — дракон, Эрастушка. А звать меня Яковом. — Откуда? Дракон, он же Яков, хмурится вначале. Не сразу понимает, о чём человек говорит. И только потом ещё сильнее хмурится — понял, вероятно. — Я много ещё чего о тебе знаю. О том, что ты глупый. Потому что только идиоты Драконью песню поют в ночь праздничную, тёмную. Сейчас время хмуриться — почти зеркально Якову — Эрастово. Глупым его только матушка названая могла пожурить, да и то мягко, по-матерински. А дракон — с укором, но тоже ведь без злости. — А коли не спел, так здесь бы и не оказался. Вряд ли его слова обрадовали Якова, и это пуще прежнего пугает. Темнеет драконово лицо, взгляд как сквозь него, а сам подобрался весь. — Неужто зря я тебя спасал тогда? Неужто зря от сердца отрывал, людям чудо такое дарил, чтобы ты спустя семнадцать лет сам вернулся? Ох судьба-злодейка. И явно не с ним ведь говорит. С прошлым своим. Тёмным каким-то и страшным, которое и Эраста касается. — О чём ты, Яков? Выходят эти слова так легко, что сам себе юноша удивляется, но поздно уже. Что сказано — того уж не поймаешь, в суму не спрячешь от чужих ушей. Ветер быстрее ног и страхов. — Да о том, что и вправду глупый ты. Здесь сиди, попробуй только шаг куда ступить — сожру и глазом не поведу. Пугает, конечно. Не сожрёт. Если до этого не сожрал — значит и сейчас Эрасту уже ничего не будет. Уходит Яков в хитросплетение полотен под потолком, исчезает среди ярких тканей, словно в воздухе растворился. Посидел юноша честно минут семь, но не выдержал. Поднялся мягко с ложа, которое оказалось шкурой неизвестного зверя. А камень вовсе тёплый оказался, как доски пирса нагретые. И шаг каждый скрадывал, только звенели каменья и колокольчики под потолком, выдавая его передвижения. Красота в пещере была — дух захватывало. Где на полу шкуры и ткани, где рядами сундуки резные стоят, а где безделицы какие разбросаны, недоделки. Только манит Эраста солнце. Сквозь алые шелка выходит он к небу. А там — пропасть под ногами, да такая огромная, что дух в миг весь вышибло. Да не только этим. Внизу же — море насколько глаз хватает, хребты высокие и узкие скальные. Берег песка белого-белого, как зимний снег. И всё это под солнцем жарким, летним. И первый раз на много дней не пробирает его до костей холод зимний, а нега и тепло в мышцах разливаются. — Вот всполошный. И вправду сожру, чтобы сам не убился! Но тон у вернувшегося Якова далёк от того, чтоб журить его. Вместо того смеётся и пуще прежнего улыбается. А в руках на Эрастов восторг — дракон! Как у него. Только этот из красного дерева и жаром пышет, а его — берёзовый и холодный даже в самый зной, им хоть жар сбивай. — Дракончик! Восхищение детское совсем, годами не испорченное, стеснением не прикрытое. — Подожди ты радоваться. Сядь уж, коли вышел. Да не бойся, не упадёшь. А упадёшь — поймаю. И всё у Якова так ладно выходит, что нет сомнений — поймает, не даст убиться. Слушается Эраст, усаживается прямо на нагретую скалу, а следом за ним и дракон. Переводит дух, будто страшась слов своих. — И было тому дракону имя Небо. Породил он двух сыновей. Первого звали Солнце, чешуя его была спёкшейся кровью. Имя второго — Луна, а шкура, как снег, бела. Воин из людей считал, что убил дракона и конец настал нашему племени. Но не знал, что не убил тот дракон его невесту. Вместо того спряталась девушка, а как ушёл человек — вышла к своему возлюбленному-дракону. Но тот был ни жив ни мёртв. Могут драконы жить после любого ранения целые сотни лет. Но то как сон, только горячее сердце бьётся. И в тот год, а может, позже летами родила женщина сына и нарекла его Яковом, «следующим по пятам», чтобы был точь-в-точь как отец. И дало ей это жизнь долгую, чтобы воспитать дитя правильно. Дракон плечами повёл. У крыльев своих силу и правду для слова искал, но находил её лишь в свете глаз напротив, во рту приоткрытом, в ресницах чёрных, как пасть драконова. — Умеет семя дракона жить в его избраннице дольше человеческого. И спустя почти двести лет, когда первый сын был взрослым уже, женщина понесла вновь. Радости её предела не было, но так же велико было горе. Знала драконья невеста, что умрёт она родами. Так и случилось. Родила она дитя светлое, как небо, и имя дала означающее «милый», «любимый». Так и слегла рядом с мужем-драконом. Сердце драконово билось, как в последний раз, норовя из груди вырваться кровавым солнцем. — И остались два её сына одни. Старший по драконьим меркам уже не дитя был, но младший был настолько трепетным и болезненным, что испугался Яков, что не сможет выходить дитя позднего семени. Соорудил лодочку крепкую, чтобы не одна волна не опрокинула. Сделал из накидки матери покрывало малышу. Да отдал ему тотем его — белого Лунного дракона, чтобы не был малыш одинок. Знал, что приютят люди ребёнка, травами отпарят, здоровье и кровь вернут. Но сам с сердцем наполовину лишь остался. Деревянный дракон Якову руки жёг, но продолжал мужчина держать игрушку-тотем да только на неё смотреть, взгляда на юношу напротив не поднимая. — Звали того маленького дракона Эрастом? Да, Яков? Вместо страха и непонимания увидел дракон улыбку светлую такую, какую последний раз углядеть мог только семнадцать лет назад, когда отправил брата драконьим дыханием прямо к людям, чтобы сберегли, коли он не может. — Да, маленький. И звали Лунного дракона Эрастом. Ещё сильнее улыбка, всё сильнее жаром от белого, фарфорового тела пышет. Вот как радость у дракона увидать. Кожа пылает, как костёр девичий гадальный. — А ты меня летать научишь? — Научу. Конечно, научу. Ты у меня самым сильным драконом станешь, Растик. Не отпущу уже, видно судьба нам вместе быть.