Здесь, в моем сердце

Ким Чонин. Имя простое, но красивое, и мягко ложилось на язык, пускай даже Кёнсу его еще ни разу не разрешил себе произнести вслух. Исключительно в потаенных мыслях, где никто не услышит. Ким Чонин — второкурсник, виртуозный баскетболист и душа компании. Любимый цвет — зеленый, в музыке предпочитал странноватое инди, накрепко дружил с ушастым Пак Чанёлем и неким О Сехуном (которого целый месяц в университете никто не видел), а еще частенько менял пассий. В учебе не блистал лучшими оценками, но и не безнадежный случай — стабильно держится в середнячках. Его нет в социальных сетях, но, как оказалось, практически у всего потока второкурсников имелась с ним хотя бы одна фотография. Любезный Чондэ с легкостью вывалил на Кёнсу тонны информации за ланчем, когда тот ненавязчиво и издалека поинтересовался старшими курсами. Спрашивал так, чтобы не выдать себя и не попасть под подозрение Шерлока-Чондэ. Бэкхён называл Чондэ страшным человеком, а тот, скармливая худющему Бёну очередной шоколадный кекс, утверждал, что информация повелевает всем миром. Ким Чонин — тот самый смуглый парень из первого дня в столовой. Предназначение, черт его дери, и Кёнсу по нему вот уже месяц как выкручивало и ломало. Потому что… все пошло совсем не по плану. Никакого четкого плана, в принципе, и не существовало, но мелкие заметки были. До отчего-то думалось, что момент встречи с родственной душой будет волшебным. Все кругом остановится, только его блестящие глаза напротив, мягкие прикосновения и голос, который скажет, как сильно он ждал и надеялся. Кёнсу бы чисто для вида поворчал бы и ткнул носом в проклятые чужие имена, но простил бы. Конечно, ведь это судьба, Связь, чувства и все такое. Он с самого детства в это искренне верил и знал, что Связь существует — его собственные родители тому очевидный пример. А на деле — Ким Чонин его даже не заметил. И не замечал весь гребаный месяц. Хотя не то, чтобы Кёнсу так часто попадался ему на глаза. Вообще нет, если честно. Чувства обострились, и имена под одеждой горели огнем постоянно, когда его странное предназначение появлялось в радиусе обзора университетского коридора, а Кёнсу отчего-то трусливо ретировался, шустро прячась в аудиториях. Ким Чонин в конце концов уходил, и у До вновь получалось нормально вдохнуть, сердце отпускало, а осточертевшие клейма переставали зудеть. Успокаивались до следующего раза. Друзья свыклись с этой его странноватой новой привычкой, один лишь умник Бэкхён смотрел слишком понимающе и многозначительно, будто давно обо всем догадался. Но самое забавное в том, что Кёнсу совершенно не представлял, что делать дальше. Кёнсу всю свою сознательную жизнь был уверен в том, что предназначение обязано принять его сразу, не раздумывая и полностью. С первого же взгляда. До не готовил никаких приветственных речей и не собирался каким-то образом доказывать, что он — именно то, что нужно. Что где-то там в небесной канцелярии конкретно их двоих разделили на две части, а теперь пришла пора обратно соединиться до самой смерти. Он полагал — все должно получиться само собой, поэтому окончательно растерялся, когда равнодушный взгляд предназначения скользнул по нему жалкую долю секунды и даже не попытался увидеть. Рассмотреть. Понять и осознать. Нет-нет, Ким Чонин развернулся и уселся за свой столик в обнимку с какой-то девицей, а Кёнсу… Кёнсу ни хрена не понял. Эй, предназначение, ты как работаешь-то вообще? Может, у Ким Чонина нюх сломался, или интуиция, и надо бы отрихтовать? Потому что у него, у Кёнсу, все реагировало даже с перебором. Так, что внутренности скручивало в узел, первая «Джихён» издевательски вгрызалась линиями в предплечье, а воздух выбивался из горящих легких. И ему бы, наверное, начать сомневаться — а Связь-ли это? Может, у него просто-напросто проявилась аллергия непонятно на что? Так тогда принять антигистаминный препарат, купировать раздражающий зуд и убедиться — его парой никак не должен быть этот самодовольный, заносчивый Ким Чонин. Однако горькая правда в том, что Ким Чонин совсем не самодовольный и не заносчивый. Он хороший парень, и от этого обидней всего. У него куча знакомых и приятелей, поэтому к его столику в столовой за обедом не протолкнуться и Кёнсу полагал — будь Ким Чонин первосортным мудаком, люди бы к нему не тянулись. Он не слышал, о чем среди чужого окружения ведутся разговоры, но второкурсник часто шутил и заразительно смеялся, из-за чего Кёнсу и сам еле-еле сдерживался, чтобы не улыбнуться. Он легкий, веселый и дружелюбный, его друг Чанёль ему под стать, и все вокруг их действительно любили. А еще Ким Чонин очень красивый. Такой, что дух захватывало, и Кёнсу к своему огорчению мог с легкостью объяснить, почему же к нему липли девушки. Он и сам частенько надолго останавливался взглядом на его профиле, растрепанных и кажущихся мягкими волосах и очаровательной улыбке, от которой тело Кёнсу покалывали мурашки, а в груди становилось невыносимо тепло и тоскливо. Ведь свою чудесную улыбку Чонин дарил кому угодно, кроме сидящего на два столика по диагонали предназначения. Он сильно увлекся Ким Чонином за этот месяц не только потому, что тот - предназначенный. Ким Чонин замечательный. Настолько, что кружило голову и сопротивляться этим чувствам стало совершенно невозможно. Кёнсу однажды натолкнулся на него, когда по всему кампусу искал гуманитарный корпус, и пропал окончательно. Чонин сидел на лавочке под раскидистым деревом; его глаза были закрыты, в ушах торчали белые наушники, он притопывал в такт мелодии и нежно улыбался, а у Кёнсу сердце практически остановилось. Хренова Связь била электрическими разрядами по клеткам, живот свело судорогой, а имена раздражали кожу, и хотелось во весь голос крикнуть — эй, я же здесь, посмотри на меня! Увидь меня! Ты же мой, правильно?.. Но Кёнсу сбежал испуганным кроликом и надолго застыл в холле главного корпуса меж двух здоровенных фикусов, приходя в себя. Перед глазами нежный и красивый Чонин, разум давно капитулировал из-за напирающих чувств, и правда оглушила — он совершенно точно влюбился. И не просто потому, что так надо ради безликого предназначения. А потому, что так сильно колотилось под ребрами и Ким Чонин настолько невозможный в своей простоте и сложности одновременно, что даже у общительного До Кёнсу из-за него нутро сводило судорогой. Он ведь, набираясь смелости, пробовал подойти к нему и заговорить, несколько дней тщательно репетировал приветствие и разговор, но не смог пересилить страх. А спустя неделю — обиду. Потому что на коже проявилось новое имя. «Минкён» так же размашисто выписалась угольно-черным по его бедру и резала по живому трепыхающееся сердце. Кёнсу, посреди ночи растирая по щекам злые слезы, схватился за ножницы, торчащие в подставке на письменном столе, и под влиянием момента намеревался вырезать к чертям каждое долбанное имя, начав со свежего «Минкён». Уж лучше изуродовать себя собственными руками, чем терпеть издевательства от предназначения, которому глубоко насрать на родственную душу и на какие-то там чувства. Чонину охренительно — он, не испытывая никаких мук совести, трахался с теми, кто ему нравился, пускай знал, что Связь совсем рядом. Кёнсу видел на его запястье тонкую красную нитку, спрятанную под другими висюльками и браслетами. Чонин знал, ощущал, но ему наплевать. Кёнсу, опомнившись, благоразумно отложил в сторону ножницы, аккуратно поднялся с постели, пытаясь не разбудить спящего на соседней кровати Бэкхёна и, сгорбившись, побрел на кухню общежития этажом ниже. Просидел там до самого утра, бессмысленно уставившись в ленту новостей в смартфоне и потягивая крепкий ромашковый чай. Попробовал найти в сети способы избавиться от меток — наткнулся на длиннющий ролик в ютубе, где говорилось, что вырезать, выжигать, набивать поверх них что-то другое категорически нельзя, если не желаешь сдохнуть в мучениях. Имена проявятся все равно, даже поверх изуродованной кожи. Единственный верный способ — это отыскать предназначение, полюбить его и чтобы тебя полюбили в ответ, и вот тогда метки сами по себе исчезнут. Если бы все было так просто, глубокоуважаемые и авторитетные специалисты ютуба. То утро Кёнсу встретил с остывшими остатками чая в чашке, шестым подряд роликом о том, что не всегда предназначение равно любовь. Пустые и холодные лица тех, кого отвергли, преувеличенно бодрым голосом утверждали — в сознательном игнорировании Связи ничего страшного нет и что доверять судьбе и дурацкой метке в прогрессивном двадцать первом веке ужасно дико, неестественно и невежественно. Человек волен сам управлять своей жизнью, своими чувствами и своим телом, а потому пора бы уже ученым мужам заняться темой предназначения всерьез. Мол, нужно изобрести какую-то микстурку, пилюли либо хирургическим вмешательством удалять к чертовой матери надоедливый пережиток прошлого. Пустые лица с экрана говорили правильные, рациональные вещи и Кёнсу искренне хотел бы вступить в ряды сопротивляющихся, отрицающих Связь, как таковую, если бы не все то, что бурлило, трепетало и горело в груди. Кёнсу сердцем знал, что предназначение право, когда безапелляционно утверждало, что Ким Чонин — его половинка. Что он идеально ему подходил, что Чонин существовал на этом свете только для него, а Кёнсу, соответственно, рожден отыскать и любить Чонина. Кёнсу тоже предпочитал зеленый цвет, слушал инди-группы со странными названиями, уже больше десяти лет являлся фанатом баскетбола и он бы с легкостью нашел с Чонином общий язык, если бы тот позволил подойти к себе поближе. И если бы Кёнсу договорился со своей гордыней, которая после «Минкён» категорически противилась даже мимолетному упоминанию имени предназначенного. «Минкён» двадцать четвертая, жглась на нежном бедре под пижамными штанами, а разочарованный Кёнсу устал искать Чонину оправдания. Все так глупо, неправильно — совершенно отличалось от того, что он наивно нафантазировал себе в школе и позволил этим фантазиям запудрить мозги. Его родители встретились и полюбили друг друга, верно, однако тогда время другое было и Связь воспринималась иначе, нежели сейчас. Нынче одного желания маленького Кёнсу, лишь его влюбленности и беззвучных просьб для Ким Чонина явно недостаточно, чтобы воспылать страстью. Да вообще хоть чем-нибудь воспылать. — Ты не спал? — хрипло спросил сонный Бэкхён, найдя бледного Кёнсу скукожившимся на неудобном подоконнике кухни. Тот отрицательно помотал головой и потер покрасневшие сухие глаза, а Бэкхён нахмурился, залпом выдув стакан холодной воды. Бён строгий и рассудительный, и он всегда говорил правду прямо в лицо, не задумываясь о чужих задетых чувствах. Он дружил с Кёнсу слишком давно, чтобы не понять, отчего мучился его лучший друг, почему перестал спать нормально и ел так мало, что под тоненькой кожей уже с легкостью проглядывались острые косточки. Бэкхён все прекрасно знал и мог прочитать целую раздраженную лекцию обо всем, что думал и как относился к гребаной Связи, но не стал. Кёнсу об этом знал лучше Бэкхёна. — Давай поедим, хорошо? — Бэкхён скупо приподнял уголки губ, пытаясь скрыть за улыбкой волнение, и полез в холодильник. Выложил на стол хлеб, масло, сыр и колбасу, поставил на плиту видавший виды чайник, ловко нарезал бутерброды и приказал Кёнсу слезть с подоконника, потому что из щелей в старой раме беспощадно сквозило. Кёнсу послушался, умостился на табуретке, поблагодарил за литровую чашку сладкого чая и гору из толстых бутербродов. — Лучше бы я был таким же, как ты, — спокойно произнес Кёнсу спустя несколько минут размеренного, пахнущего ромашкой молчания. — Почему? — Потому что быть мной слишком хреново. Бэкхён решил не возражать, ведь быть Бён Бэкхёном тоже не так просто, как хотелось бы.

* * *

Пак Чанёль появился за их столом неожиданно, но очень громко и с широченной улыбкой на все лицо. Он большой, высокий, и Кёнсу казалось, что его ладони размером с его, Кёнсу, голову. А чанёлевы глаза блестели детским восторгом и игривостью, будто он только что где-то мелко нашкодил и улизнул от строгих взрослых безнаказанным. Кёнсу, Бэкхён, Чондэ и Минсок как раз закончили обмениваться впечатлениями от прошедшего семинара, когда Чанёль без предупреждения, но с громким «поберегись» приземлился на пятый пустой стул за их столиком. На его подносе была навалена куча всякой всячины и Кёнсу логично засомневался, что человек способен умять все это добро за один присест. — Привет первокурсникам! — громыхнул басом Чанёль, белозубо улыбаясь и начав на равных бороться с упаковкой булочки с мясом. Чондэ, Минсок и Кёнсу ответили второкурснику нестройным приветствием и синхронно удивились, когда Бэкхён только презрительно фыркнул и даже не взглянул на Чанёля, уделяя все внимание своему стакану кофе и пончику с вишней. Пака такое пренебрежение к себе и обидело, и повеселило одновременно — Кёнсу никогда не видел, чтобы эмоции на человеческом лице менялись с такой скоростью и выразительностью. — Меня зовут Пак Чанёль, — представился второкурсник, жуя булочку и при этом умудряясь вполне членораздельно разговаривать. — Да мы знаем, кто ты, — с улыбкой ответил Чондэ. Ким Чондэ действительно знал всё и всех в их университете, а Бэкхён однажды со страхом предположил, что у того везде натыканы жучки и скрытые камеры, как в шпионских фильмах. Иначе объяснить всезнайство Чондэ никто не мог, а он сам выдавать секреты не спешил. Говорил, что в каждом человеке должна быть своя изюминка. — Примете в свою компанию? — бесхитростно поинтересовался Чанёль. — Ты же с Чонином в одной компании, — недоуменно выдал Чондэ, а Кёнсу предпочел не заметить, как произнесенное вслух имя предназначения прошлось по его коже мурашками. Чонин, к слову, тоже здесь, в столовой — сидел на два стола дальше по диагонали рядом с тоненькой и черноволосой девушкой («Минкён», вероятно) и также отчасти недоумевал, отчего его друг приземлился за стол первокурсников. Кёнсу Чонин даже взглядом не удостоил, что вполне обычное для него поведение. И для Кёнсу тоже — он уже привык ощущать себя невидимкой, когда дело касалось его вроде как родственной души. Первая «Джихён» колола предплечье, но Кёнсу упрямо не обращал на клеймо внимания. «Джихён» будто больше всех надо. — Я люблю заводить новые знакомства, — добродушно улыбнулся Чанёль, не сводя глаз с макушки склонившегося над остатками ланча Бёна. — Как вас всех зовут? Те по очереди ему представились. Все, кроме Бэкхёна. Кёнсу удивился не на шутку. Бэкхён, конечно, был достаточно нелюдимым и молчаливым, но на чужое приветствие обыкновенно вежливо отвечал. Тем более, Пак Чанёль на первый взгляд показался неплохим парнем и неприязнь к нему испытывать рановато. Бэкхён наконец-то поднял глаза на Чанёля, сжал тонкие губы в сердитую линию и ядовито выдал: — Прошу меня простить, но представляться самодовольным мудакам у меня нет никакого желания. Чондэ восторженно крякнул, Минсок отставил в сторону банку колы, предчувствуя возможные проблемы, а Кёнсу медленно рассматривал то разозленного Бэкхёна, то слегка нахмурившегося Чанёля. Второкурсник перестал улыбаться и напряженно вытянулся на пластиковом стуле, будто почувствовал себя неудобно и виновато. — Извини, я не хотел тебя обидеть. — Ага, именно поэтому позволил себе раскрыть рот и на весь коридор заорать, что я неправильный, раз у меня нет чертовой метки, — сердито зашипел Бэкхён. — Кто дал тебе право совать свой нос в жизнь незнакомого тебе человека? Орать всякую херню? Плевать я хотел на эти метки, на мнимую правильность и на тебя, Пак Чанёль! Так что соизволь прямо сейчас вернуться обратно к своему недоноску-дружку и оставь нас в покое! Так вот почему до начала семинара Бэкхён выглядел огорченным и угрюмым, догадался Кёнсу. Он впервые видел Бэкхёна таким злым и расстроенным, учитывая то, что прежде лучший друг относился к меткам со здоровым скептицизмом и юмором. Что такого мог сказать Чанёль, что задело его за живое? Чондэ поспешил приобнять Бэкхёна за плечо, а Кёнсу схватился за его ладонь, удивляясь, насколько ледяными были бёновы пальцы. И еще как сильно его всего трясло. — Ладно, я чуть позже выясню, почему ты считаешь моего друга недоноском, — хмуро заявил Чанёль и резко поднялся со стула. — Все равно постарайся меня простить. Возможно, я переборщил с воплями на весь коридор, но я впервые встретил такого же, как я сам. И с этими словами Пак задрал повыше рукав рубашки и продемонстрировал первокурсникам абсолютно чистую кожу запястья. Кёнсу со школы знал — даже если предназначенный еще не родился или уже умер, в пятнадцать лет на запястье ниточка все равно обязана была появиться. Бледноватая, тонкая и с трудом различимая, но она служила напоминанием, что родственная душа либо жила прежде, либо скоро явится. С такими людьми Судьба обходилась достаточно жестоко, немилосердно, и, тем не менее, те подобными бесполезными метками дорожили. Неправильные, с пустыми запястьями, как Бэкхён, принадлежали исключительно сами себе и это выбивалось из всех рамок, правил, написанных научных талмудов и человеческого сознания. Их тыкали в это носом, выражали соболезнования и предлагали экспериментальные методы гипноза и медитации, дабы попытаться злополучную метку получить. Кёнсу никогда в жизни не считал Бэкхёна неправильным и всякие тупые разговоры при нем не заводил. Как раз Бэкхён был самым правильным в мире, где некоторые на собственное предназначение даже смотреть отказывались, не то, чтобы к нему подойти. — Было приятно познакомиться, — не дождавшись от Бэкхёна внятного ответа на свое последнее заявление, Чанёль легко улыбнулся и, ссутулившись, вернулся к Чонину. Чондэ, подсовывая Бэкхёну и Кёнсу под нос традиционные шоколадные кексы и возмущаясь их кошмарной худобе, рассказывал какую-то очередную шутку, Минсок ловко подхватил зародившийся разговор своей историей из школьной жизни и потихоньку накалившаяся обстановка за их столом развеялась в шуме и гаме проголодавшегося студенчества. Кёнсу целый день не отходил от Бэкхёна ни на шаг, позабыв даже о своем бесполезном, но болезненном предназначении, а уже вечером лучший друг, завернувшись в кокон из одеял, шепотом признался, что второкурсник Пак Чанёль так сильно ему нравится. До боли в груди. И он впервые в жизни не знал, что с этим всем делать. Кёнсу перебрался на чужую кровать, крепко обнял трясущийся кокон руками и ногами, горячо шепча, что отсутствие меток на запястье — это ведь тоже своеобразная метка.