Здесь, в моем сердце

За Кёнсу и поспешно выскочившим вслед за другом Бэкхёном закрылась дверь, а Чонин еще несколько секунд пялился на коричневую кожаную обивку, искренне недоумевая. В голове — сплошная каша, в желудке сбилась в комок вишневая чанёлева жижа, а сердце отчего-то колотилось беспорядочно, будто места за ребрами ему стало неожиданно мало. Да ну, бред полнейший, быть такого не может, чтобы вот этот глазастый первокурсник являлся его предназначенным. Это невозможно. У Чонина с предназначением и Связью с пятнадцати лет не сложилось. Минкён вышла из комнаты в коридор, обеспокоенно интересуясь, все ли у них в порядке. Чанёль, мгновенно сообразив, заверил девушку, что все пучком и что Чонин просто слегка перебрал. Сейчас он ему сварганит шикарный кофе по маминому рецепту и вернет ее парня на землю в целости и сохранности. Минкён мило хихикнула, но в мужские дела благоразумно не стала вмешиваться — сообщила, что они нашли среди альпийских гор чанёлевых дисков «Зверополис» и им двоим лучше бы поторопиться. Чонин послушно побрел за Чанёлем на кухню, шлепая босыми ногами по ковру, уместился на стуле и сгорбился, пытаясь сунуть ступни в промежутки между холодными стальными ножками. Почему-то в данный момент это показалось ему необходимым и важным делом. Ведь думать, размышлять о До Кёнсу, который якобы был чониновым предназначением, очень страшно и неловко. Он же не гей. Он не любит парней в этом самом смысле. И у него не должно быть Связи. Мать таскала его по врачам и всевозможным мануальным специалистам, и даже к знахарям целых два года, до семнадцати, пока не убедилась, что у Чонина редкая и необъяснимая патология. Чонин отлично помнил сочувствующий взгляд пожилого доктора, кучу цветастых брошюрок на столике в приемной, тяжеленный непонятный талмуд с кошмарно подробной и занудной статистической сводкой, касающейся всех выявленных мировых дефектов у предназначенных. Чонин и не пытался во все это вникнуть. Он мало в подобном разбирался, его родители не были связаны друг с другом, но, тем не менее, счастливо жили вместе, а в его прогрессивной школе с математическим уклоном постоянно твердили, что Связь — пережиток древних времен и скоро исчезнет окончательно. Хорошо, подумалось тогда Чонину, просто замечательно получилось. Ему не придется страдать от безысходности, заниматься бестолковыми поисками либо терпеть на своей коже чужие имена. У него нет предназначенного и этим в школе даже можно было похвастаться — ведь, эй, он шел в ногу с современным миром и фактически своим существованием опровергал непреложную истину, что у всех и каждого имеется родственная душа. Чонин волен выбрать предназначение самостоятельно, не подчиняясь дедушкиным легендам и глупой красной нитке, окольцовывающей руку. У него на запястье в пятнадцать появилось нечто уродливое и прерывистое, бордового цвета, больше смахивающее на неаккуратную татуировку, нежели на проявление Связи. В умных врачебных книжках пояснению такого вида нити не нашлось, пока последний из мозгоправов не заявил, что у Чонина предназначенный отсутствует, как таковой. Чонин вполне удовлетворился этим объяснением, а мать потащила его в тату-салон, дабы там сыну набили параллельно с бордовым уродством нормальную красную нить. Она не хотела, чтобы Чонину задавали дурацкие вопросы или проявляли ненужное сочувствие. У всех так или иначе имелась нитка, и у Чонина будет. Неважно, что ненастоящая. С тех пор Чонин ударился в поиски родственной души согласно собственным представлениям о ней. Подчинялся играющим в теле гормонам, менял девушек как перчатки, пробовал, веселился, развлекался и угрызений совести не испытывал. Никакого предназначения, чудесно же. В каждом смазливом личике пытался разглядеть любовь до гроба, но без сожаления расставался через месяц, два, три, понимая — нет, не оно. Даже близко не любовь. Там и симпатией не пахло, только взаимное физическое притяжение и желание отыскать что-то родное в любовнике. Практически все его девушки были с красными нитями на тонких запястьях, и, несмотря на это, охотно поддавались на чонинов неуклюжий флирт и без зазрения совести прыгали в его постель. Чонин-то хорошо знал, чем это чревато для родственной души каждой из них и даже сожалел об этом, прося прощения за собственное имя на чужой коже. Скорее всего, заполучить такую метку неприятно и больно. И ужасно разочаровывало. Ему-то вину испытывать было не за что. Он — бесхозный и сам по себе. Чонин поступил в университет и как-то быстро сдружился с Чанёлем и Сехуном, пускай они трое были удивительно разными по характеру. Чонин спокойный и легкий, Чанёль — настоящий ураган из эмоций и увлечений, Сехун же — отстраненный и немногословный, постоянно где-то себе на уме. Чанёль затащил Чонина в баскетбольную команду, Чонину неожиданно понравилось и от восхищенных девчонок отбоя не стало. От восхищенных парней тоже, однако Чонин всегда вежливо пояснял, что он из противоположного лагеря. Он знал — среди предназначенных периодически случались однополые пары и в который раз радовался, что избежал этой участи и благодарил высшие силы за уродское запястье. А что, если бы ему достался какой-нибудь мужик? Да ни за что. Девушки мягонькие и приятные, от них хорошо пахло, а на парней Чонин насмотрелся в баскетбольной раздевалке и… нет, спасибо. Чанёль же над ним всегда смеялся. У него пустое запястье, но убеждения истового романтика, верующего, что и у неправильных есть родственная душа, такая же неправильная. Чанёль не крутил ни с кем, в отличие от Чонина, ждал чего-то своего и только качал головой, когда Чонин бросал очередную девушку, оправдываясь привычным «не мое». — Чувак, просто пихая член и на утро прощаясь, любовь не найти. — Только генитальный герпес так ищется, — добавлял Сехун, а Чанёль, засранец, громко ржал над кислой чониновой физиономией. У Сехуна сплошные черные шуточки и правда прямо в лоб. Сехун вообще не тянул на второкурсника со своими заумными рассуждениями и взглядами на жизнь. Он и выглядел взрослее, серьезней на их с Чанёлем фоне — будто старший брат, вынужденный приглядывать за младшими оболтусами. У Сехуна предназначенный — парень, и когда Чонин по незнанию и невежеству начал рассуждать о ненормальности предназначения, сводящего откровенно неподходящих друг другу людей, О просто взял и врезал ему в челюсть. Чонин не стал бить в ответ — понял, что схлопотал по делу, а потому с гордостью носил синяк, долго извинялся и заслужил-таки прощение. А затем познакомился с Ханем, сехуновой родственной душой. Хань болел чем-то неприятным и Чонину до сих пор трудно поверить, что этот светлый и нежный человек действительно заслуживал болеть хоть чем-то тяжелее насморка. Хань старше Сехуна на четыре года, он иллюстратор и писал детские книжки и у него вся больничная палата забита рисунками фанатов, письмами и цветными шариками. Сехун рядом с ним расцветал, разглаживалась хмурая морщина меж густых бровей и он не мог удержаться от улыбки, стискивая в ладони хрупкие и бледные ханевы пальцы. Хань смешной и очень крутой хён, готовый разорвать за Манчестер Юнайтед и постоянно ссорящийся с Чанёлем, потому как тот испокон веков болел за Ливерпуль. Чанёль, намеренно выводя Ханя из себя, говорил о крутости Клоппа и Салаха, а Хань в ответ орал, что после скорого увольнения Моуринью Манчестер еще покажет всем соплякам, где раки зимуют. Хань — мужик, но Чонин ясно понимал, за что именно Сехун его любит. И не только в угоду Связи. Чонин видел, чувствовал, что вот это, искрящееся на кончиках их пальцев — любовь, настоящая и неподдельная. Жаждал отыскать подобную и впервые задумался о том, что, возможно, уродское запястье — не такая уж замечательная штука, как ему казалось в школе. Он решил остепениться и встретил Минкён. Она действительно милая, приятная и не торопится прыгнуть к нему в постель. Она таскает Чонина в кино, на выставки, в галереи, она рассказывает кучу всяких вещей, вываливает тонны историй и Чонину с ней спокойно. У нее на запястье ниточка совсем бледная, а значит, что ее родственной души уже нет или еще не было, и она, влюбленная в Чонина по уши, предположила, что именно Чонин — тот самый. Ведь если чониново запястье уродское, вполне возможно, ее нитка также работала неправильно. Чонин хотел ее любить, сопротивляясь тупой ноющей боли в сердце. Он запрещал себе думать об «опять не мое» и собирался построить с ней что-то крепче двух-трех недель взаимных заблуждений. Уродливое запястье почему-то жглось и выкручивало кость, будто намеревалось выскочить из сустава, а врач в университетском медпункте разочаровывающе развел руками. Мол, просто последствие патологии Связи, так-то с костями на рентгеновском снимке все хорошо. И кожа целехонька. Минкён стало все больше день за днем; она теперь сидела на ланче вместе с ним, а Чанёль тактично ретировался всякий раз, когда Минкён начинала ластиться. Друг нашел новых приятелей — четверку первокурсников и Чонин совсем чуточку, но ревновал. Но у него же Минкён, а Чонин пообещал себе, что на этот раз не облажается. Тем не менее, глазастый худющий первокурсник, с которым он изредка встречался взглядом в столовой, заставлял его чувствовать что-то совершенно необъяснимое. Что-то жглось, горчило на языке и остро колотилось в сердце. Чонин предполагал — это изжога, потому как Минкён взяла за правило таскать ему на обед что-то, ею же приготовленное. Он пил специальную лечебную воду, ел салаты и не обращал внимания на взгляды того первокурсника. Может, он тоже из этих. Ничего страшного. Кто-то из этих, а кто-то с уродским запястьем и попыткой влюбиться вопреки. А вот ныне на него, как снег на голову, свалились сердитые слова Бэкхёна, к каким он готов не был. И контрольный выстрел — взгляд Кёнсу; влажный и блестящий, слишком грустный, чтобы счесть все дурацким приколом. Этот До Кёнсу ему действительно понравился. Он такой классный, с отличными шутками в комплекте, он разбирался в фильмах и любил те же картины, что и Чонин. Его пародия на Ма Донсока была гениальной, и Чонин очень хотел бы еще с ним пообщаться. Свой человек после первого же разговора. Однако теперь, наверное, подружиться не получится. Чонин тяжело вздохнул, все же умудрившись вместить ступни в промежутках и заметил, как у него под носом появилась здоровенная чашка с горячим какао. — Я знаю, что ты ненавидишь кофе, — хмыкнул Чанёль и уселся напротив со стаканом сока. Он выглядел обеспокоенным и встревоженным, а еще нетерпеливым, будто вот-вот разорвется на части, если не скажет, что у него на уме. По кухне бесшумной тенью скользнул Сехун и замер около холодильника, ничего не спрашивая. У Сехуна интуиция развита на экстра-уровне и Чонин боялся на него смотреть, предпочитая разглядывать шоколадно-пузырчатую жидкость в чашке. Мало ли, что там Сехун сумеет в его глазах углядеть. Чонин сделал внушительный глоток, ощущая, как горячий шоколад лижет огнем небо. В уголках глаз тут же стало влажно, но какао будто отрезвило, замещая в желудке вишнёвую жижу. Он вскинул растерянный взгляд на Чанёля, покосился на Сехуна, сунул пятерню в волосы и с чувством подытожил: — Пиздец. — Не то слово, — радостно поддакнул Чанёль. — Что стряслось? — заинтересованно спросил Сехун. — Бэкхён сказал, что тот малыш, Кёнсу, предназначенный нашего Нини, — охотно отрапортовал Чанёль и широко улыбнулся: — Круто ведь! — Ты ему поверил? — буркнул Чонин. — А зачем ему врать-то? Бэкхён всегда все в лоб говорит. Они с Сехуном точно родственники. — Мне он сразу понравился, — хмыкнул Сехун, достав из чанёлевого холодильника кусок сыра и начав его демонстративно жевать. — Ну, погоди, врать тоже можно так, что правдой кажется, — засомневался Чонин, гоняя ложкой по чашке большой пузырек. — Вы же знаете, у меня нет предназначенного. — У тебя есть метка, Чонин, — глубокомысленно возразил ему Чанёль. — Смотри, как выглядит пустое запястье, — он наглядно закатал рукав водолазки. — И глянь на свое. Она странная, да, но есть же! — Я с шестнадцати лет знаю, что никакой родственной души у меня нет, — упрямо огрызнулся Чонин. — Я ничего не чувствую. Никогда и ни к кому. К этому Кёнсу тем более. — Совсем-совсем ничего? — Да, — выдавил Чонин спустя секунду, мысленно приказав сердцу прекратить тревожно дергаться. — Я же не по мальчикам, с чего мне что-то чувствовать к нему? — Вот придурок, а, — раздраженно донеслось с сехуновой стороны. — Нет, к твоему Ханю претензий не имею, он клевый и вообще наш человек. И любитесь вы с ним сколько угодно, но я не такой. Метка моя не работает, ясно? Этот Кёнсу наверняка просто втрескался в меня и решил таким вот образом ко мне подкатить. Через друга. Пронюхал, что у меня Связь эта барахлит и подумал — вот мой шанс. Такие мне уже попадались. Помнишь Хёнвона, Ёль? — Помню, к сожалению, — мрачно подтвердил Чанёль, вспомнив их бывшего товарища по баскетбольной команде, которого из университета с треском отчислили после мерзкого случая с Чонином. — Но он поехавший был на всю голову, Хёнвон-то. А Кёнсу — милейшая пусечка. — Фу, Ёль, что за гейские словечки. — Я тебе правду говорю. Если бы мне так не нравился Бэкхён, я бы… — и Чанёль вдруг испуганно заткнулся, приложив ладонь ко рту и покраснев ушами. — Вот блять. — Мы еще поговорим об этом, Пак Чанёль, — заржал, не стесняясь, Сехун, методично уничтожая чанёлевы сырные запасы. — Потом не жалуйся, что это из-за меня ты свернул с твердого натурального пути. — Нет, ты что! Бэкхён просто мой человек, я точно знаю, — твердо заявил Чанёль, и его глаза блеснули чем-то нежным и теплым, отчего понятно — он уверен на все двести процентов. — Но вот насчет Кёнсу ты заблуждаешься, Чонин. Он бы не стал тебе врать или притворяться. Он не такой. Чонин протянул сомневающееся «м-мм», глотая какао и избегая взглядов друзей. — Значит, он что-то путает. У меня не может быть предназначения. — Не может, так не может, — проворчал Сехун. — Только не наломай дров, хорошо? Чонин кивнул и сполоснул чашку. Какие могут быть дрова-то? Их посиделки закончились просмотром «Зверополиса» и «В поисках Немо», в чониновой руке — хрупкая ладонь Минкён, она тепло свернулась под боком и горячо дышала в шею, пока мысли Чонина все вертелись кругами возле Кёнсу и его черных глазищ. В них так много грусти и чего-то на надрыве, невысказанного, оттого у Чонина по коже мурашки носятся без остановки, а запястье опять жглось и ломалось в кости. Это просто заблуждение, подумалось Чонину, и он нежно коснулся губами лба Минкён. Никакого предназначения. Связь обошла его стороной в пятнадцать, чего это ей внезапно объявляться в двадцать, еще и в виде парня?

* * *

Чонин мучился и изводил себя мыслями по кругу все воскресенье, нашел страничку До Кёнсу в фейсбуке и в твиттере, поразился количеству друзей и подписчиков, потом промотал его посты до самого конца и до слез смеялся над его шуточками и занятными наблюдениями из жизни. Нашел репосты с музыкой и завис еще на полдня, поражаясь тому, как идеально совпадали их вкусы. Фильмы, музыка, даже баскетбол у них общий — удивительно. Чонин был бы так счастлив, подружись они с Кёнсу — Чанёль, к сожалению, слушал современный хип-хоп, а Сехун вообще предпочитал очень странный рок, потому он не отказался бы от поддержки Кёнсу. Они оба могли бы посмеиваться над вкусами друзей и обсуждать что-то свое, многозначительно переглядываясь. Он хотел бы себе такого друга, как Кёнсу. Чонин просмотрел его фотографии и нашел Кёнсу очень симпатичным. Ну, как для парня. У него правильные и четкие черты лица, большие черные глаза, кожа без всяких изъянов и милая улыбка. Наверняка за ним бегали полчища первокурсниц. Так почему же такой отличный парень, как Кёнсу, решил заблудиться именно на чонинов счет? Посчитал его своим предназначенным? Неужели больше не было вариантов? И если он нормальный, а не гей — почему он так спокойно смирился с тем, что его родственная душа одного с ним пола? Даже Сехун (по его словам), боролся с собой месяца четыре, пока не стал лезть на стену, не напился и не пошлепал в гости к Ханю босиком с букетом цветов, сорванных на соседней с ханевым домом клумбе. Нет, Кёнсу определенно его с кем-то перепутал. В понедельник Чонин поджидал первокурсников в холле, нервно дергая ногой и сжевывая уже четвертую жвачку. Его тошнило от вкуса мятной клубники во рту, но он не собирался отступать. Ему важно прямо сейчас расставить все точки над «і», чтобы никто из них не пострадал от недоговоренностей и недопонимания. Кёнсу зашел в холл вслед за Бэкхёном и Чондэ — он немного бледный и осунувшийся, но тепло улыбался и смеялся, а потом вздрогнул всем телом и испуганно обернулся, когда услышал чониново: — К-кёнсу! — и нет, голос у Чонина дрожал не от волнения, исключено. Бэкхён нахмурился и выразительно оглядел второкурсника с головы до ног, словно раздумывая, пускать ли Кёнсу к Чонину или нет. Наконец он великодушно что-то ему прошептал и подтолкнул вперед. У Кёнсу румяные щеки, потому что на улице прохладно и ветрено, блестящие глазищи и губы, дрожащие от слабой улыбки. Он шагал медленно и осторожно, будто по кочкам через болотную топь пробирался, пока Чонин пытался сделать лицо дружелюбным. — Привет. — Доброе утро, — поздоровался Кёнсу, неловко вцепившись пальцем за мочку уха и закусив розовую губу. — Слушай, насчет того, что произошло в субботу, — Чонин решил сразу с места в карьер прыгнуть и не тратить время на светский разговор. — Если Бэкхён говорил серьезно, без шуток, тогда… Мне жаль, но я не могу быть твоим предназначенным. У меня тут… Вот, — он задрал рукав рубашки и показал Кёнсу свое уродливое запястье и татуировку красной нити. — Это какая-то редкая патология, по словам врачей. И не может быть Связи. Прости. Я ничего к тебе не чувствую. Кёнсу как-то по-детски хлопнул ресницами, перевел взгляд с запястья на чониново лицо и моргнул еще раз. Черт, почему именно сейчас его запястье решило опять заныть! Чонин поморщился от боли и вцепился пальцами в руку, надавливая ногтями на кожу. Так обычно становилось чуточку легче. — Я не могу к тебе чувствовать что-то, понимаешь? — попытался оправдаться Чонин. — Я не гей. И не твой предназначенный. Ты, наверное, ошибся. Кёнсу молчал целую минуту, пока Чонин усмирял взбунтовавшийся вдруг желудок, потом легко улыбнулся и сказал невозмутимо: — Наверное, ошибся. Прости за неудобства. Тебе было неприятно. — Пустяки! Всякое бывает. Надеюсь, ты отыщешь своего предназначенного. Ведь, судя по всему, он где-то здесь, так? — с энтузиазмом поддержал Чонин. — Я могу помочь с этим, я много кого знаю. — Спасибо, — кивнул Кёнсу, не переставая улыбаться, и Чонину на мгновенье показалось, что улыбка какая-то ненатуральная, будто от картонного манекена. — Я пойду, у нас сейчас пара начнется. — Хорошо. Еще увидимся! Кёнсу опять кивнул, преувеличенно бодро, круто развернулся и убежал по ступенькам на второй этаж. Чонин же не наломал дров? Он думал, что после этого разговора станет легче. Почему-то не стало.